1. All cats are grey at night
2 сентября 2019 г., 20:36
Примечания:
Название главы — английская идиома, буквально означающая: «все кошки серы ночью», что можно перефразировать как «из одного теста слеплены».
Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что жизнь Адриана была лучшей: по утрам он купается в шоколадных ваннах, теплых и плавящих тело, днями его ждет пилинг рыбками, а вечера он проводит в боулинг-центре, снося кеглю за кеглей и набивая рекорды — каждый выше прежнего.
На самом деле, Адриан только посмеялся бы над этим.
Если не брать в расчет, что шоколад отходил от его кожи настолько неохотно, что нужно еще неделю соскабливать его со спины, а рыбки кусали его пятки, вследствие чего он не раз переворачивал хрупкий аквариум вверх дном, погубив с десяток Гарра Руфа, он, Адриан Агрест, мог бы быть счастливчиком.
Не говоря уже о том, что он не умел играть в боулинг совсем от слов «вообще», «никак» и «отстойно». Хотя последнее стоило бы оставить для титров, чтобы не спойлерить раньше времени всю его жизнь.
Впрочем, Адриан верил, словно диснеевская принцесса, что однажды к его дому прикатит златогривый конь, а долгожданная свобода станет так близко, что запах шоколадного мусса на его коже перестанет мерещиться во сне. Он верил, надеялся и ставил свечку на втором этаже, искренне уверяя себя, что от такого поступка книги не сгорят и, соответственно, отец не узнает о его маленькой шалости. Спалить библиотеку было бы величайшим фиаско.
Может быть, именно из-за этого он не делал первых шагов, хотя давно стоило бы. Еще тогда, когда Габриель начал отдаляться, нужно было. В тот момент, когда он стал ночевать не дома, а в отелях, даже если рабочие командировки заканчивались на день раньше. Адриан не отрицал, что быть здесь, в этом доме, жить в нем было болезненным: воспоминание на воспоминании, каждое болезненнее другого. Однако же, это был их дом, и сбегать из него, оставляя форточки приоткрытыми, а обрывки фраз висящими в воздухе, казалось нелепым. То, чем раньше жил Габриель, чем он гордился, стало невидимым под стеной отчуждения, и если ранее Адриан долбился в нее, вышибая лоб и истирая руки, то сейчас все, что ему остается, это смотреть и ждать следующего хода судьбы.
Следующий ход судьбы — с отвратительным чувством юмора, на самом-то деле — был черный, прожорливый и крикливый.
По совместительству, его звали Плагг.
Также, он был квами Кота Нуара.
Кроме того, временами Адриан не мог понять, что это было: подарок свыше или же его проклятие. Перевоплощаясь в Кота Нуара, он думал на первое, а когда прибирался в комнате, пока прислуга не успела сделать это за него, уже на второе.
Плагг был не котом, а псом. Ленивым, вонючим и самовлюбленным. Адриан пока не отважился сказать это вслух, но, как известно, все, что на уме, то и на языке, а оставаться без Плагга казалось подобно запертой снаружи клетки. На три замка. И на щеколду.
Этого всего он, конечно, Плаггу не сообщит: смысла нет, связь тут куда более глубокая, чем просто додумки и дотумки, ее чувствовать нужно уметь, а не пользоваться, иначе не откроется ему, дурачку, по первой просьбе.
Адриан улыбается — в его руке тает темный шоколад и он необычайно рад есть его, а не намазываться им с головы до пят.
— Он не пустит тебя, идиот, — ворчит Плагг, — но ты, естественно, можешь попытать удачу.
— Не заливай мне про удачу, — усмехается Адриан. Шоколад двухслойный, с вишневым наполнителем.
— Если бы не я, ты бы так и сидел в четырех стенах.
Как бессовестно. Один-ноль.
— Я пошел в коллеж до того, как встретил тебя.
Ну вот. Один-один.
— Хорошо, ты сидишь в четырех стенах двадцать часов из двадцати четырех, — он согнул свои маленькие пальчики и показал Адриану. — Между прочим, я не считал проезд с Гориллой.
— За такое сажают за решетку, Плагг. Два-один, и запомни счет: мне нужно навести порядок на голове, прежде чем выслушивать отца.
— Выслушивать отца или его полуистерические бредни?
Ладно, противное животное, это было три-один.
Адриан кинул выразительный взгляд на Плагга, засовывая в рот оставшийся кусочек шоколада. День обещает быть интересным.
***
По крайней мере, он обещал быть интересным. Что-то внутри Адриана подсказывало ему, что ему удастся уговорить отца на эту поездку. В конце-то концов, это обычный лагерь, где за ними, несовершеннолетними, следят взрослые, эти мнительные люди, которым хоть бы что. Поэтому каменное выражение лица Габриеля и его короткое «нет» стало шоком. Адриан моргнул. Казалось, что это движение длилось вечность. — В смысле? Возможно, это было опрометчиво, ведь Адриан знает, как сильно отец не любит всю эту расхлябанность, фамильярность в общении, особенно после короткого знакомства с Нино, который, вероятно, являлся одушевлением слова «панибратство». Габриель не моргал. Если сравнивать, это казалось таким же до жути смешным, как и уморительно ужасным: будто машина. — Любая поездка — это опасность. Неисправность двигателя, небезопасный участок дороги, невменяемый водитель, даже чересчур подвижные пассажиры — все это влияет на результат пути. Это слишком ненадежно, а подвергать тебя непреднамеренной опасности я не собираюсь. — Но отец!.. — Разговор закончен. Это было фиаско, если говорить сленгом. И полный крах, если приличным жаргоном. Всем известна простая истина: когда происходит крах, должно появиться и разрушение. В данном случае для трансформации в Кота Нуара у Адриана было слишком мало сил, потому избежать истерики, понесшую бы за собой непоправимые ошибки, было жизненно необходимо. Разрушение звалось Альей, и оно соединялось с Адрианом через сотовый, как всегда, когда ей было что-то нужно от него. Она выдавливала из него все соки, он буквально чувствовал, как его мозги высасывает через динамик телефона. Когда она повесила трубку, он глубоко вздохнул. Когда она пришла к отцу, он был морально выжат, его ухо покраснело от того, что он слишком долго держал трубку, а глаза сонно моргали, как у совы: признаться, он устал. Адриан мог бы сказать, что Алья Сезер была самой кровожадной девушкой из всего его окружения. А ведь он был знаком с такими стервами и суками из модельного бизнеса, что черту и не снилось. Алья стучала руками по рабочему столу Габриеля, ее средней длины ногти проходились с противным звуком по его поверхности, и с каждым словом, которое она произносила, соотнося его с реакцией отца, Адриан не был уверен, что поступил правильно, согласившись на то, чтобы его выгородила именно Сезер. Это было самоубийственно: находиться так близко к ним обоим. — Так, все, юная леди, закройте свой рот, пожалуйста. Габриель потирает лоб, пряча глаза. Адриан хмыкнул едва слышно: он тоже устал. Как тут не запыхаться. Переведя взгляд на Алью, он заметил ее победную усмешку. — Если, как вы говорите, эта компания перевозки отвечает головой за транспортировку моего сына, то ей не поздоровится в случае чего. Алья склонила голову к плечу. — Вы слишком пессимистичны, месье Агрест, — в ее голосе слышалась насмешка. — Вам стоит отдохнуть, набраться сил. Спустить напряжение. Главное не напрягайте сильно пальцы, не то ваши прекрасные ручки не смогут держать стилус. Габриель Агрест впервые на памяти Адриана ругался так громко. После того, конечно, как раздолбал свой сенсорный планшет за пятьсот долларов, а Натали не сумела скрыть срывающуюся улыбку за ладошкой. Плагг зарядил ему пять раз в живот головой и обмазал камамбером на дорожку, сказав, что ни за что не собирается просиживать свой незапланированный отпуск в этом гнилом доме. Еще никогда Плагг так сильно не радовался возможности побыть с квами Божьей Коровки — и даже практически наедине.***
Адриан, понятное дело, никогда не ездил на автобусах, особенно на школьных автобусах, особенно на автобусах, которые вели свой путь на побережье моря в семи часах езды. Это было чем-то необычным, адреналин кипел в его крови, под кожей бушевал ураган из гормонов, предвкушения и страха. Он впервые не знал, что его ждет, и оборачиваясь назад, был счастлив в этом буреломе эмоций, новых для него, но делающих из него второго Кота Нуара — внутренне, не внешне. Это было чудесным. Все вокруг казалось наполненным волшебством и магией, как в преддверие Нового года. Первое, что бросалось в глаза, когда он прибывает на место встречи возле автобуса, это целая толпа разношерстных людей всех возрастов и видов. Одни слезно прощаются, как Роз со своими родителями, а другие подпиливают ногти, как Буржуа, или пересматривают вещи, как Джулека. У нее за спиной гитара. Он видит Кима с его младшим братом — мелкий крутится вокруг двойняшек Сезер, заглядывая им в глаза и тягая за косички. Детство, вздыхает Адриан. Будто бы ему было по чему вздыхать. Потом он видит то, чего видеть не должен: Рудди, собирающий списки пришедших. Дело даже не в том, что Рудди терпеть не может Адриана, и это взаимно. Проблема в другом. Здесь. Нет. Взрослых. Адриан, кажется, готов умереть, потому что он фактически соврал отцу по поводу строжайшего присмотра, а это чревато новыми и новыми домашними арестами, пока Габриель не поймет, что его сын не животное, которое можно запереть дома и не бояться, что оно вылезет через приоткрытое окошко. Потому что при необходимости Адриан-то вылезет. Он так и видит этот разговор, когда приедет и взглянет в глаза отцу. Габриель скажет что-то из разряда: «Ну вот, я же говорил», на что Адриан просто глубоко вздохнет, соглашаясь, и пойдет к себе в комнату. Безопаснее. И, в конце-то концов, ближе к приоткрытому окошку. Когда толпа редеет, Адриану становится понятно, что водитель созывает их убирать багаж в специальное отделение, и самым лучшим, что с ним случилось, стал Макс, который был на раздаче сумок. Он стоял в глубине багажного отсека, наклонившись из-за роста, и брал из рук в руки чужие чемоданы, перетаскивая их вовнутрь и распределяя так, чтобы ни один из них не завалился, не свалил общую кучу и не расстегнулся в ненужный момент на резком повороте. Видеть его напряженную мину было любопытным. Любопытство, как известно, сгубило кошку, а Адриан каламбурит в своей голове, сдаваясь под напором собственной совести и ведя свой путь к Максу, чтобы помочь. Ему свистят со всех сторон. Никогда еще не было такого, чтобы улыбка была настолько пьянящей и обескураживающей. Солнце село за горизонт семь часов назад, потому что взрослый из всех них только водитель, который думает мозгами, а не как большинство подростков, собравшихся тусить, развлекаться и отдыхать. Именно водитель назначил единый час отправления — в два ночи, чтобы привести их разнеженные туши к утру и не подавиться пробками на побережье и внутри городов-многомиллионников. Адриан смотрит по сторонам и видит, что вокруг него не осталось ни одного незнакомого лица, все ему в какой-то мере близки и дороги сердцу, улыбается широко и вдыхает ночной воздух. Звезды тлеют на небосводе, медленно шепчутся наверху, заставляют поднимать голову, мелкие проказницы, красивые, одинокие, мерцающие корабли созвездий. Если говорить честно, то чемоданов оказывается слишком много, и даже не понять чья это вина: Хлои с ее тысячью одежками либо всех девушек в целом, потому что пестрые розовые, желтые и красные чемоданчики вываливаются из багажного отсека и падают на Макса. Секундная тишина — и взрывной смех, и живот разрывается, потому что это действительно смешно, ну и Макс выглядит до ужасного нелепо, погруженный под чужими сумками. Чья-то расстегнулась, и на его голову выпал разноцветных сумбур нижнего белья. Возможно, стоило бы прикрыть глаза, но что там Адриан не видел? Естественно, каждый из парней подумал так. Мол, ну что я там не видел. Многое, на самом деле. Но это можно оставить к подходящему моменту и явно не на трезвую голову. Адриан разворачивается как раз в тот момент, когда к Максу подходит красная Милен. За ее спиной грозно возвышается Иван. Когда происходит перекличка, взрослыми и не пахнет. "Мышка в клетке", - сказал бы Кот Нуар. — Территория пуста, — вместо этого произносит Нино. В его руке сумка Альи: они решили сесть вместе. Маринетт стоит спиной и поправляет футболку, съехавшую на одно плечо под теплой кофтой. Адриан тактично отводит взгляд — когда та наклоняется, сзади видна лямка красного лифа. — Куффен, — раздается громкое. Голос Рудди всегда такой возвышенный над головами других, но сейчас это из-за того, что он стоит на ступеньке. Три метра над уровнем неба — и без того высокий, он становится спасательной вышкой. — Здесь, — в голос отвечают Джулека и Лука. Они стоят рядом, у обоих за спинами инструменты, а на груди, на неброских футболках красуется символика Джаггеда Стоуна. Все быстренько рассаживаются — намного быстрее, чем думалось ранее — и кричат через сиденья о том, что на ночь стоит прикрыть окна, чтобы никого не продуло. В салоне автобуса жарковато, люди дышат и дышат вокруг, своим дыханием согревая автомобильные чехлы и подлокотники. Адриан находит свое место в середине автобуса, ждет, пока Маринетт не пролезет через него, чтобы усесться у окошка, и стопорится на том, что не может опустить спинку вниз в более горизонтальное положение, удобное для дремы. Руки Маринетт свободны от кофты, когда она тянется к нему ладонями, а тело смещает в его сторону. Она поднимает голову, и ее глаза лазурные и чистые, она чуть улыбается, а после ее финальное: «Я могу помочь». Не спрашивая разрешения и не сбавляя улыбки, она перемахивает одну руку через его торс и рыщет ею внизу, нащупывает рычаг и жмет, приговаривает лишь едва слышным шепотом, что он может опуститься. А Адриана так и швыряет от ее беззаботности в спинку кресла, глубже и глубже, что даже скулы сводит от усилия: держать непринужденную улыбку невероятно сложно, когда Маринетт, возвращаясь на свое место, теряет равновесие и на мгновение опирается рукой о его бедро. Да, пожалуйста, всегда рад помочь. Только убери руку, умоляю, тут кое-что жмет. Нино и Алья устроились сзади них, обосновав это тем, что им, как недавно рожденной возлюбленной парочке, необходимо личное пространство, место, собственный транспорт, иначе прощай невинность твоих глаз, солнышко, и прости за то, что я лапаю лучшую задницу этого автобуса. Адриан не пышет желанием смотреть на то, как Сезер захватывает бедную пятую точку Нино: во-первых, это выше его сил, ну а также не в компетентности лучшего бро. Поэтому он без комментариев выдерживает голосовые помехи со стороны Маринетт, что явно расшифровывается как истерика, ищет наушники, прекрасно зная, что не заснет, зато попытается не смущать Маринетт хотя бы тем, что подслушивает за ней. Когда он закрывает глаза, их автобус уже движется. Магическим образом, он прикорнул минут на двадцать, проснувшись от шума — не музыки, нет, совершенно от другого шума, источником которого явно не является телефон и музыкальное приложение в нем. Снимая наушник, он думает, что попал в другую вселенную. Он наклоняется к Маринетт — опять же, не думая, вообще не думая, тем самым пугает ее до икоты — и спрашивает полушепотом так, чтобы его слова были слышны: — Что происходит? Лицо Маринетт непередаваемо. Ее брови летят вверх, глаза раскрываются так, что ее азиатские корни становятся практически не идентифицированными, а губы приоткрываются; Адриану виден ее язык и кромка бледно-белых зубов. Тем временем, какофония звуков медленно преображается во что-то членораздельное. — Ты никогда не был в поездках? — спрашивает Маринетт, облокотившись о подлокотник, разделяющий их. Вместо ответа Адриан мотает головой в знаке отрицания. — Это нормально для большой компании. Сколько себя помню, эти большие поездки в автобусах всегда сопровождались самодельным караоке. Она вздохнула. Откуда-то сзади запела Леди Гага громким сборным голосом. Маринетт посмотрела на него с выражением ну-вот-видишь на лице. — И так будет всю ночь? — спрашивает Адриан. Ему бы, на самом деле, хотелось поспать: он занимался сборами и подготовкой к отдыху, и теперь он маленько устал. Возможно, его голова будет болеть завтра весь день. — Когда они дойдут до Синатры и Пегги Ли, мы сможем спать спокойно, — объясняет она, — н-ну, в смысле, ты понял!.. Так, чтобы можно было заснуть и не просыпаться... Проснуться, конечно, но только утром, по прибытии. К тому же, обычно караоке проходит часа три-четыре, после они выдыхаются и засыпают сами с колонками в руках. Маринетт слабо усмехнулась. Казалось, что жизнь будет сладкой. Она такой и была ровно до той поры, пока обезоруженный — наушники-то были негодны в таком гомоне — Адриан не услышал, как девчонки-старшекурсницы пищат тосты за хороший отдых. Это не входило в его планы. Девушки подшофе и такие же парни не входили, ни за что. Он оглянулся на Маринетт: та спала мирно, прикорнув носом в свою же кофту и устроившись на окне; наушники торчали из ее ушей, и Адриан посмел подумать, что она заснула незадолго до того, как поднялся этот шум. Привстав на своем кресле, Адриан повернулся боком и заглянул на сидения позади себя — на Алью и Нино. Первая привалилась к плечу второго и, зарывшись в его футболку, посапывала. У Нино не было сна ни в одном глазу, и он, словно девушка на выданье, примерно сложив руки на коленях, копался в своем сотовом. Кажется, читал что-то. В любом случае, его руки были не на причинных местах своей девушки, чего Адриан боялся больше всего, а когда к нему повернулись, поднял голову и вопросительно уставился на Адриана. Когда его губы изогнулись в сочувствующей ухмылке, Адриан вдруг понял, что все бесполезно. Он ни черта не понимал в том, что творится вокруг него и — что важнее — когда это закончится, но в это медленно погружался мозг, руками и ногами зарывалось тело, торс наружу и грудью вперед, вдох-выдох, чтобы не слишком глубоко упасть. За открытой шторкой пролетали дороги и километры земли, пашни, зеленые деревья, в тенях ночи казавшиеся скорее сгоревшими и вытлевшими остатками иной цивилизации. Можно было смотреть вечность — ну, или пока глаза не уставали, не закрывались, заставляя впадать в сон. Последним, что отчетливо запомнилось в его голове перед тем, как он уснул, была песня про синекрылую птичку счастья.Bluebird, sing me a song
