Dry firewood meets a flame

      И первое, что становится для него ужасающим по ходу его восхождения из страны снов, это дым. Сигаретный дым. По плечам идет холодок, и, неохотно разлепив глаза, Адриан озирается по сторонам в поисках открытого окна, чтобы попросить прикрыть его. Он крутит головой сначала вправо, замечая там уставившуюся вдаль сонную Маринетт, а потом влево — и поднимает брови так, словно от этого зависит его жизнь.       Потому что это не форточка открыта.       Если бы Адриана спросили раньше, мол, за какое время эти люди могут надоесть, он бы с легкостью ответил, что его терпение безгранично. Но так как у него никто не интересовался, не вводил в курс дела и не предупреждал, он был шокирован и не подготовлен.       Так вот, если вернуться к сути дела, то форточки были закрыты, в отличие от люка, в который, высунувшись, стоял какой-то старшекурсник и курил. Рядом маячила чья-то задница, поэтому Адриан не нашел ничего лучшего, чем попросту отвернуться.       Маринетт все так же меланхолично смотрела в окно, будто снаружи находится ее духовная пища.       Адриан прикрыл глаза, бухнувшись обратно на спинку. За окном только-только встает солнце, отбрасывая на сидения блики золотым свечением; круглый диск солнца отражается в распахнутых глазах Маринетт, ее рука лежит на щеке, а вторая — свободно вдоль тела, и проведя взглядом направление ее фигуры, Адриан ненадолго задумывается. Она прячет под пиджаками и джинсами то, что прятать бы не стоило. Ее ноги, сейчас обтянутые в короткие шортики, напряжены, когда она пытается подогнуть одну под себя, и ее коленки розоватые от соприкосновения с другими поверхностями.       И почему же она должна быть такой утонченной и до безумия хрупкой?       Адриан хмыкает сам себе: ответа-то нет.       Они приезжают часов в шесть, когда весь автобус погружен в удобную тишину: ни музыки, ни шепота, ни копошения сумок — все спят, утомленные весельем, и Адриан радуется этому как никогда. Ранее он не был уверен в том, что умеет ценить тишину и спокойствие, проживая всю жизнь в ней, но тут порадовался незначительной победе. Эта тишина чувствовалась не так, как та, она не была домашней. Эта была мягкой, и в ней выделялось сопение пацанов и шелест девчачьих тел, когда те меняли позу для сна.       До самого прибытия Адриан так и не осмелился заговорить с Маринетт снова. Она смотрела в окно, словно завороженная, и шевелила губами время от времени; Адриан предположил, что она вторила словам песен, которые лились в ее голову через наушники.       Когда они останавливаются, то есть когда останавливается автобус, а водитель выходит из салона машины и методично стучит по окнам, — по каждому два раза — чтобы разбудить задремавших, Адриан снова поворачивается к Нино. У Нино на руках сумка Альи, в зубах ее солнечные очки, а на носу собственные, он улыбается ему немного глупо, как юмористы со сцены в моменты непредвиденной ситуации, и смотрит на копающуюся в другой сумке Алью. — Нет, ты можешь представить, солнышко, — начинает Сезер, и Адриан моментально понимает, что ему, на самом деле, лучше бы не вмешиваться в их дела. — У Нино дикая тошнота всю дорогу, а он говорит мне об этом только сейчас!       Алья зла во многих ситуациях, и основа ее жизненных приоритетов — безопасность и здоровье, а тут вот-те на сборная солянка: парень-обдолбыш настолько боится свою же девушку, что лучше промолчит-перетерпит, чем скажет прямо и перестанет мучиться.       Зная Алью лично, Адриан думает, что прямо сейчас она могла бы чисто из вредности открыть окно и вылезти через него из автобуса, оставив Нино одного разбираться со своими проблемами, и — он уверен — это был бы лучший жизненный урок для Нино. Доверять своей девушке свою голову, конечно, важно, но намного полезнее, когда это происходит в прямом смысле слова.       Во всяком случае, Адриан решает спасти ситуацию. — Значит, возле окна стоило бы сесть Нино, — говорит он.       Ну ладно, все, Плагг, хватит толкаться мне в ребро, я понимаю, что это вряд-ли спасло ситуацию.       Если точнее, это вообще не спасло ситуацию, потому что Нино смотрит на него, как на предателя, а глаза Альи загораются адским пламенем, олицетворяя признательность, согласие и благодарность.       В этот момент, признанный самым отвратительным на планете, — так как чувство вины в Адриане пересиливает чувство юмора — от своей многочасовой философски настроенной спячки с открытыми глазами просыпается Маринетт.       Ее щеки алые-алые, как бутоны роз, а губы растянуты в ухмылке, когда она поворачивается корпусом к Адриану и спрашивает: — Мы уже, наверное, приехали?       Сзади кто-то громко чихает.       Адриан отвечает согласием, ощущая в воздухе аромат ее шампуня: волосы растрепались из привычных хвостиков, опустились на плечи, а сонные глаза плавно скачут по полу в поисках кед, которые она стянула с себя еще в начале поездки. Не желая оказаться замешанным, Адриан чувствует ногой один под своим сидением и стопой выволакивает его оттуда, из его темной тюрьмы. Надеется, что Маринетт не заметит его маленькой помощи, и та, словно соглашаясь на его условия, без слов достает кед рукой, за вторым тянется чуть ниже, под кресло спереди.       А может быть, она всего лишь все еще сонная, потому и не заметила. Но улыбаясь и спрятав эту улыбку за своей ладонью, Адриан наблюдает за нею и надеется, что все-таки нет.       Что все-таки она сечет в этом плане.

***

      Кстати говоря, Адриан не сказал бы, что у него были высокие ожидания или что-то в этом роде, но то место, которое он увидел, не было и близко к тому, о чем он мечтал.       В смысле, оно было хуже.       Что можно было бы подумать о месте, в которое ежегодно в несколько потоков выезжает целая толпа студентов, чтобы отдохнуть? Естественно, что оно будет огромное, просто гигантское, с большой площадью и красиво оформлено. Все же, коллеж Франсуа Дюпона не лаком шитый: финансы позволяют, да и не зря его считают довольно-таки престижным в сравнении с другими конкурентами.       Поэтому то, что открылось его взору, казалось диким.       В глаза бросалась детская площадка. На ней были поставлены качели, забетонированные вглубь земли, и несколько беседок — на шестерых взрослых каждая. Несколько высоких лесенок для воркаута и красивые клумбы; было видно, что за всем этим ухаживают, и работа это кропотливая: вовремя покрасить слезшую краску с поверхностей качели, убрать слетевшие с цветов семена, вымыть дорожки. Чуть дальше в форме амфитеатра располагалась сидячая зона.       Хотя, посмотрев туда, Адриан мог бы забрать свои слова назад: не только сидячая, но и лежачая.       Все тонуло в зелени, и красные, белые и желтые всполохи цветов добавляли изюминку в общую картину. Дышалось легко, как на курорте, и Адриан, кажется, начал влезать в эту атмосферу, наполняя легкие этим воздухом, словно наркоман затягивается дозой.       Это не то же самое, что в Париже. По крайней мере, из-за того, что в Париже нужно думать мозгами постоянно.       Адриан подумал о Ледибаг.       Он искренне надеется, что его сообщение пришло на ее йо-йо не в самый последний момент. В городе оставались герои, но то, что он покинул родину, не предупредив Ледибаг, больно сказывалось на его совести. Это казалось предательством в той же степени, сколько сама мысль о предательстве была бредом.       Возможно, ему вправду нужен был отдых.       Распределение происходит спустя полчаса после того, как Адриан надышался воздухом — а также натаскался сумок. Иван, сидящий у выхода, вызвался быть главным по чемоданам: встав в багажном отделении во весь рост, он распоряжался вещами, отдавая их владельцам, таким образом заработав себе если не радикулит с геморроем, то хотя бы растяжение спинных мышц. Но то, с какой нежностью Милен после гладила его щеку, покрывало все страдания. Глаза обоих светились так сильно, что даже Хлоя невольно по-доброму усмехнулась.       Адриан стоит рядом с Иваном, что пытался отдышаться наконец, и смотрит на Нино, который ушлепал к Рудди за списками и ключами к распределению. Такое высокое слово это — распределение, однако означает так мало: всего лишь договоренность с главным ответствующим, в которой место, что ты займешь на следующие пять дней, определится собственной скоростью и возможностью к социальной адаптации. У Нино с этой адаптацией отношения были отличные, потому через несколько минут тот крутит на пальце связку ключей от триста семнадцатого номера, приговаривая, что это пятиместная лачуга для пацанов.       Так как по глазам Адриана можно с легкостью понять его вопрос, он делает вывод, что Нино притворяется тупым стеклышком.       Объяснить пытается Иван. — Бывает, что не хватает мест, — говорит он, — и тогда подселяют всяких одиночек, которые не так-то часто появляются в комнатах. — Чувак, — Нино делает своими губами трубочку и затыкает ладошкой Ивана; того становится жаль. — Это идеальный вариант для тех, кто хочет провести время без третьих лиц.       Если бы во рту Адриана было что-нибудь, он стопроцентно подавился бы. Он косится на Ивана, что лишь усмехнулся уголком губ. Иногда ему начинает казаться, что Нино вправду тупое стеклышко. — Нас с Милен все равно днем с огнем не сыщешь, — продолжает Иван. — Кстати, можем посоветовать пляж, до него около тридцати минут на такси в зависимости от пробок.       Агрест благодарно улыбается. Все же, Иван куда более чувствительная натура с его лишним весом, большим телосложением и громким голосом. Можно даже сказать, что куда более чувствующая человека — в эмоциональном плане, естественно.       В конце концов, Нино тащит их наверх, сквозь этажи, чтобы полюбоваться на свою территорию на ближайшую неделю. — Я, конечно, не уверен, что мы будем находиться здесь хотя бы два часа в день, не считая ночного сна, но это местечко неплохое, — произносит он, рассматривая полы, в углах покрытые тонкой вязью паутины. — Разве что, было бы круто убраться.       В номере расположены пять односпальных кроватей — крайне много для того маленького пространства комнаты, поэтому Адриан решает сдвинуть свою и Нино, получив его разрешение. Иван забирает себе стоящую в одиночестве у окна, раскладывает рюкзак по покрывалу и вываливает из него все вещи: одежду, сладости, воду и сладкий чай, полотенце — одно большое и банное, ярко-красное с черными полосками, другое маленькое и розовое, словно эмо. Адриан чувствует, кк дергается его глаз, пока гора на чужой кровати все пополняется и пополняется. Книги, журналы, целый сборник чайнвордов. Пара обуви, сланцы, домашние мягкие тапочки. Средних размеров мягкая игрушка. Нино смотрит на Адриана с жалостью. — Бро, ты главное не кипятись, ему поэтому такой большой угол и отдают всегда. У него вещей больше, чем у всего нашего этажа, и это хорошо.       Бровь Адриана летит вверх. Он подкладывает ладонь под щеку и выжидающе зырит в глаза Нино. — Согласись, ты ведь не брал с собой чайник или мюсли? — Адриан качает головой: зачем ему это нужно в гостинице с двухразовым питанием и собственной столовой? — В последние дни мало кто ходит по морям, скорее уж засиживаются допоздна в номерах или на улице, играют в карты и смотрят телик в фойе внизу. А чай, как всем известно, сближает.       Аргумент.

***

      Как пояснил Рудди, в первый день обед для постояльцев гостиницы проводится между одиннадцатью и двенадцатью часами, следующие же дни еда подается ровно в двенадцать тридцать. На то, чтобы разобрать собственные вещи, — зубную щетку, пару полотенец и сменное белье, зарядку и несколько рубашек-маек-шорт — у Адриана ушло не более двадцати минут, остальное время он отвел на любование задницей Нино, который как ужаленный старался рассортировать вещи по полкам в шкафу, створки которого разъезжались в разные стороны, а содержимое грозилось вывалиться наружу. Он приподнял бровь, когда Ляиф огорошил вестью о пропаже неоново-зеленого носка.       В конечном итоге, когда они спускаются в столовую, что находится на первом этаже смежно с фойе, там их уже ждут девочки, усевшиеся за столы. Девочки, которые давным-давно пообедали. Адриан не пышет желанием смотреть на лицо Альи, он спрашивает взглядом у Маринетт, мол, все ли в порядке, на что та кивает и делает пальцами знак «хорошо».       Нино копается в своей тарелке с супом, поглядывая на шоколадно-вафельные конфеты, стоящие в середине стола. Между ними — Нино и конфетами — пробегает искра, а потом Сезер звонко хлопает своей маленькой, хрупкой и невероятно тяжелой ладошкой по ляжке парня, оставляя огненно-красный след. Возможно, это такая форма выражения любви. Адриан Агрест не назвал бы себя любителем светских игрищ, хотя по положению ему и следовало бы, но тут даже садиться между этими двумя не хочется: увидят — и надерут ведь зад.       Адриан видит, что Маринетт явно пытается скрыть усмешку. Выходит у нее так себе, если честно. Чтобы сгладить возникшее напряжение, Агрест спрашивает про комнатку, в которой девочки остановились. — Она маленькая, — с разбегу наклонившись к Адриану, отвечает за всех Алья. — Очень, очень маленькая, просто милипиздрических размеров. Ванная до ужаса грязна, мы стояли раком около полутора часов, чтобы привести ее в норму, Маринетт вон даже нагибаться теперь не хочет.       Таких подробностей если кто и ожидал, то только Нино. Дюпен-Чен, милая и красная, словно вареный рак, Мари Дюпен-Чен, она раскрыла рот и глотает звуки-буквы, не находя подходящих слов. Это было полной подставой.       Алья вдруг облокачивается грудью на стол, выглядя крайне заговорчески. — А еще у нас потрясающие девочки, — выдает она, на что Адриан может лишь растянуть губы в ожидающей улыбке. — Ну, Мари, расскажи же, давай.       И она толкает ту своей тушкой, едва не завалив ее на пол.       Маринетт очень глубоко вздыхает. Кажется, словно в ней собрано все терпение планеты Земля, сосредоточенно все спокойствие; ее маска соткана из лучших тканей, потому что малознакомый человек точно подумает о ней как о той, кто не ругается и не бесится.       А Маринетт умеет беситься. — Иисусе, закрой рот, — шипит она, прикасаясь кулаком ко лбу; еще раз вздыхает. — Окей, я не хотела распространяться насчет этого, но к нам поселилась парочка девушек.       Не заметив никакой реакции со стороны парней, Алья стонет. Ее инстинкт журналиста требует горячих сенсаций и крутой реакции на них. А уж девочек, которых они встретили в своей комнате, нельзя назвать никак иначе, разве что «горяченькими».       Когда она произносит «в общем, они киски», бровь Маринетт выползает за границу Франции, а Нино неожиданно весь чешется, словно вшивый, что у Адриана возникает назойливая мысль отвести его к ветеринару. — Детк, ты всегда можешь рассчитывать на нашу комнату, как и Маринетт, правда, Адри? — произносит отчесавшийся Нино, ощутимо пихая локтем под нежные ребрышки Агреста. Неожиданно у Ляифа даже начинает развиваться косоглазие: моргая часто-часто, он дергает ногой и головой, как умалишенный. Однозначно, ветеринар тут понадобится. — Да, конечно, если нужно... — Вот и отлично, сладкий!       Маринетт терпеть не может их прозвища. Это доходит до Адриана со смешной скоростью — буквально через несколько секунд после того, как та морщит брови и закатывает глаза, цокая языком. Знакомая мимика — но все мимо, покрасневшее лицо — Мари явно не любит темы нетрадиционных отношений, а если и приемлет их, то явно не в своей комнате. Тут Адриан не может не согласиться. — Обращайся, да, мы всегда поможем, — поднимает голову Адриан. Он смотрит в глаза Маринетт, а та тянется за своей вилкой, после впиваясь кухонным прибором в салат, не сводя взгляда. — Я всегда помогу.       Неумеха-Мари переворачивает тарелку на пол. Адриан считает это очередным фиаско. — Занавес, — хихикает Алья.       И вправду, занавес.       Потом Адриана внезапно озаряет и он задается вопросом о планах девушек, на что те отвечают, что собираются сходить на пляж и посмотреть берег, потрогать водичку, осушить море — выбирай и подчеркивай. Он думает пару секунд и приглашает себя в их общество. Звучит тупо, но он так и говорит: «Тогда мы с вами». Чувствует, как Нино снова пихает его локтем под ребра, и тянет улыбку вверх, натягивает, скрепляет гвоздями: чтобы не соскочила, зараза. Девочки неловко ерзают на стуле — чего нельзя сказать точно о них обоих, потому что глаза Адриана где угодно, но не на Алье — и соглашаются, мол, да, конечно, было бы неплохо.       У Маринетт красные щеки и поалела шея. Глаза Адриана опускаются независимо от его воли. Нет, он не хочет думать о ее купальнике.       Или хочет?..

***

      Они встречаются внизу, у стола для пинг-понга. Алья устроилась на диванчике, шедеврально закинув ногу на ногу, а Маринетт играет один на один с незнакомой девчонкой примерно их возраста, повернутая задницей к выходу — но это не важно, ведь так? Нагнувшись, она отражает вражескую атаку, молниеносно двигая рукой с ракеткой, и Адриану совесть не позволяет признать, как сексуально ее бедра обтягивает светленькая короткая юбка.       Ох, Боже, у нее родинка над левой икрой.       Завидев их краем глаза, Алья поднимается, активирует режим Терминатора, потревожив бедный фикус в горшке, стоящий на журнальном столике в углу между диваном и стеной, и, обняв Нино, выдыхает ему на ушко: «Солнышко».       Кажется, в этот момент Маринетт начинает тошнит. Адриан сдерживает в себе саркастичное «снимите уже комнату», прекрасно понимая, что ситуация не та: если и снимут, то явно не в этой гостинице — все номера забиты до отвалу.       Мари кладет ракетку на стол. — Пойдем, — наполовину вопросительно, наполовину слезливо просит она, — иначе я не выдержу еще пять дней с ними. — Не наедине ведь, — улыбается Адриан, одаривая поддержкой. Маринетт мило усмехается в ответ. — И слава тебе, Господи.       Когда они прибывают на пляж, пройдя между этим расстояние в несколько километров и умудрившись заблудиться, зайдя в магазин за фруктами («Я умру без них», проверещала Алья), а также поняв, что до умелости гида им так же, как до Эвереста пешком. Прибывая на пляж, они осознают, что уже начинает смеркаться, народу все меньше и меньше, туристы стекаются на главные улицы города, находящиеся вдалеке от побережья, лишь новоприбывшие подростки из их гостиницы заполняют пляж, то тут, то там расстилая пледы по песку и зарываясь в него пальцами.       И все же, Адриан полный идиот. Плагг нужен тут, он очень срочно нужен, потому что Нино, конечно, может настучать по его тыкве в качестве профилактики, но его другу вряд-ли понять причину этого. А вот Плагг прекрасно бы справился и с торжественной речью, в которой обязательно следует смешать Адриана с дерьмом, и одарил скопом волшебных тумаков, — причем, с удовольствием. Но нет же, квами прочно засел в комнатке гостиницы, не стремясь выползать из своей ракушки.       Потому что Маринетт была прекрасна в своем купальнике. Настолько, что Адриан думать забыл о Ледибаг, после чего почувствовал такую вину по отношению к своей любви, что стушевался и побежал к морю, в волны, туда, подальше, где будет проблематично найти его.       Он был черным.       По голове бы ему — и отправить обратно в Париж, чтобы досадно так не было. Вполне вероятно, отец не особо удивится тому, что его непутевый сын не смог держаться кремнием, отсчитает лишь. Всего-то. Как будто в первый раз, ей-богу!       Черный лиф в форме топа и черные милые шортики на бедрах.       Возможно, это было понятно с самого начала. Ледибаг-то, где она? Как она? Что и с чем она? Неизвестно. А Маринетт, кажется, с самого рождения была рядом — такая подстраиваемая, теплая, справедливая. Несправедливо привередливая, конечно, но с кем не бывает?..       На Маринетт Дюпен-Чен был самый потрясный на этом пляже купальник — и вся она слишком искусно вылепленная, как из сахарной ваты сделанная, пушистая и мягкая, сладкая, лучшая. Плагг должен, просто обязан дать ему по голове, потому что иначе он не может избавиться от мысли, что нет прекраснее девушки на этом — и том тоже, кстати — свете, беря в расчет все континенты и страны, берега-океаны, Ледовитый и Тихий, тропики и субтропики, родную Францию и даже Россию с Бразилией.       Маринетт такая одна.       Она собрала свои волосы в те же, кажется, два хвостика, что и обычно, но у Адриана что-то замкнуло, вода пролилась на его кабеля и штыки, и он, бедный, покореженный, теперь пялится на Мари, осознавая, что это другие два хвостика. Либо Адриан помешанный тип, которого стоит остерегаться и вести в прокуратуру. Что лучше — быть за решеткой или влюбленным — Адриан даже не знает.       Ох, нет, он сказал это. Или даже если не сказал, то подумал. Матерь Божья, прокляни его до смерти. — Чего встал как истукан? — выбил из мыслей чужой голос. Это всего лишь Алья, которая держалась за руку с Нино и волочила того к пляжу. Его отвратительные оранжевые шорты сливаются с таким же отвратительным оранжевым купальником Альи, выбивая их из общей толпы, обозначая парочкой. Воу, так вот как это выглядит. — Ты двигаться вообще собираешься? — Не, детк, забей, он никогда ничего развратнее шортов не видел, — смеется Нино. Адриан поднимает бровь и поднимает руку, запуская кулак под чужие ребра. Неужели он отомщен?       Маринетт кричит, что водичка суперская.       Адриан едва не проговаривается, что суперская все-таки она.       Заход на глубину резкий, и камней на дне изобильно, поэтому заходить сложно, особенно когда с одной стороны тебя сшибают волны, а с другой доносятся брызги от брюзжащих голубков: Алья последовала примеру Маринетт и пошла глубже, погрузилась всем туловищем под воду, а после вернулась к Нино, плавая как акула, и начала обрызгивать его, кричащего, так, что на том пена стала высыхать, оставляя соль. Бочком-бочком, — Адриан, конечно, любит веселье, но не до такой степени — он пробирается правее, каждые полметра натыкаясь на подводные камни, а ступни так приятно окутывает морская пена, взбаламученная у самого берега собственным песком, что Адриан готовится пойти ко дну.       Все это кажется волшебством. Мягкость воды, шум прибоя, молодые люди, переговаривающиеся неподалеку, музыка, что фоновым звуком присутствовала где-то ниже по побережью. Если рай выглядит хоть примерно так, то он готов умереть, лишь бы забылись последние годы одиночества, он собственной персоной, съедаемый горем отец, тишина в пустых коридорах... Расправляя руки и окунаясь в синюю глубь воды, Адриан выдыхает. Все так прекрасно, что даже слезы на глаза наворачиваются.       Когда проплывший чуть дальше от берега Адриан поворачивается корпусом к берегу, его в живую пожирает смех: Нино, погруженный по нос в воду, оседлан Альей, что собирается прыгнуть с него, как с пирса, и вся она, словно орел, собранная, глаза сужены, губы — в одну полоску. Кажется, он будет тонуть, если это сейчас не прекратить. Смотря дома стендапы по тв, он не был настолько вовлечен в эпицентр событий, но тут же он буквально в первых рядах, он знаком с комиком, а о сюжете и говорить не стоит...       Он поворачивает голову как раз тогда, когда Маринетт выкрикивает что-то наподобие: «Да вы долбанулись!..» Адриан не знал, что Маринетт умеет ругаться, но также он не знал и того, что ее мокрые волосы до ужаса быстро крутятся, а намокающая одежда становится в облипочку, оттеняя и преображая силуэт и фигуру.       Адриан вдруг решает, что ему очень, очень срочно необходимо сплавать метров на тридцать дальше. Там, где водичка прохладнее.       Как оказывается, там, где прохладнее водичка, она же и прозрачнее — намного, он видит дно так, словно то в шаговой доступности от него, а не на таком расстоянии, где можно потонуть. Сквозь толщу воды видны булыжники, овитые водорослями, и маленькие, просто крохотные рыбки, что плавают между пальцев, устраивая рекорды на скорость. — Ты в порядке? — раздается голос неподалеку.       А еще сквозь толщу воды отчетливо видно его стояк. — Да, я порядок, мы в порядке, а что-то не так, — мямлит Адриан, нелепо улыбаясь, и старается прикрыть руками пах, поворачиваясь вокруг своей оси. Этакая юла водоплавающая.       На лицо Мари медленно возвращается спавшая было мягкая улыбка. Адриан чувствует рыбок между своих пальцев. — Интересно, а здесь водятся дельфины? — задумчиво произносит она. — Я читала, что чуть дальше зоопарк содержит их и иногда выпускает в море поплавать.       Адриан, наконец, почувствовав себя смелее, разворачивается к ней лицом, и у него — бац! — в зобу дыханье сперло. Развалившись на воде звездочкой, как на кровати, Маринетт плавает на спине и закрыв глаза. Вода летает по ее телу, заползая в каждую впадинку и огибая холмики, наполняет собой опустившийся таз; сверкает на поверхности светом, радугой переливается. Руки, ноги, шея. Тонкая девичья талия. Пальцы. Ох, Боже, эти пальцы.       Так же неожиданно, как она опустилась, так Маринетт и поднимается на воду, произнося, что слишком увлеклась. Извиняется. Адриан слова вымолвить не может, а когда она говорит, что было бы неплохо погреться, будто бы зовет его с собой на бережок, в каждом ее движении неоднозначная сексуальность, ведь она не старалась, так выходило само, и эти самые движения Адриан старался впитать себя, напитаться, как бродяга объедками, ведь они — лучшая часть его голодного дня.       Они плывут к берегу, проплывают мимо Нино с Альей, стараясь не оборачиваться. Адриан замечает, как краснеют кончики ушей Маринетт. Можно было бы приблизить это в слоу-мо, разделить на множество кадров и соединить по крупицам, запустить под «I`m sorry» Бренды Ли на фоне целующихся друзей, но только думая о таком, ему становится настолько плохо, что хочется взять револьвер и застрелиться. Депрессивный, смущенный и преувеличивающий все подросток — вот кем он является на самом деле; вот чего стыдиться стоит, а не проявления любви.       Все они глупые и наивные подростки.       Маринетт ойкает, — поскользнулась и пропустила парочку-другую острых камней, схватившись за то единственное, что было рядом, Адриана — и следом тот ойкает тоже, пораженный: она теплая вся, как стоящая половину дня печь, сосредоточенная, несмотря на алое лицо, и руки мягкие-мягкие, как в рекламе «Le Petit Marseillais», и жаться к ним хочется, как к единственному источнику живительного.       Ох уж эта Маринетт.       Усевшись на пляжное полотенце, расстеленное одно на двоих, они запускают пальцы в песок-гальку, и Мари недовольно морщит носик: не любит. Из Адриана не выходит ничего, кроме восхищенных хихиканий, и только глупый и наивный может это соединить воедино, но Агресту-то немудрено, этому солнечному зайчику.       Адриан помнит немногое после: время пролетело, словно ошалевшее, и не попросилось даже. Запомнился закат, который Алья не успела снять, а после, возмущаясь, кричала на Нино, который «отвлекал своими приставаниями»; запомнилось лавандово-розовое полотенце под собственной задницей с большой художественной росписью; запомнился профиль Маринетт, ее пухлые губы на размытом фоне гор и зашедшего солнца; запомнилось то, как сверкали ее глаза, когда на обратном пути, проходя через длинный, как ящер, рыночек, ее тянуло к побрякушкам. Маринетт напару с Альей купили по листу с переводными тату, отшучиваясь друг от друга и пихаясь локтями: Мари взяла с кошками, цитатками и милым маленьким ежиком, а Сезер не скупилась на черепашек. Придя в номер в одиннадцатом часу, Адриан чувствовал, как его ноги отваливались. Не заметив, что ранее два свободных места ныне заняты вещами, он повалился на свою кровать и не слушая вопля Нино насчет соли на теле, да и вообще, ты весь мокрый, потный и грязный, бро, заснул не сдвигаясь. Ему снилась лайтовая свежая зеленая трава и беременная им же счастливая мама.