Занимательно о сплавах

             — …Это очень важно, именно от тебя, именно сегодня! Простить и помянуть. Вещи надо рассортировать: что в церковь, что Владимиру отдать, что выбросить вовсе… — Моя свекровь Наталья Петровна — так и не смогла называть её мамой — нудела и нудела в трубку. Я уважительно слушала вполуха и рассматривала пятно от кофе на обоях. Все эти традиции на сороковой день не помогут никому. Ни ему, ни мне, ни ей. Сижу в трусах и в толстовке на голое тело, упираюсь затылком о холодную стену. Пятно похоже на два цветка на тонких ножках-подтёках. Это я напрыгнула на Лёшу в порыве желания. А он был с кофе. Вот и красуются два пиона. Именно два. Как на могилу. Пятно — мой личный Роршах. Хочу кофе. Наверное, вода в чайнике уже остыла. А свекровь всё говорит и говорит. Про какие-то молитвы и иконки, про то, что панихиду заказала, чтобы я не смела пить вино. Точно! На кухне есть вино. К чёрту кофе! Он не поможет проснуться, как и вино не помогает заснуть.       Но в чём-то свекровь права. Ни к чему каждый день перекладывать его вещи с места на место, рассматривать их, обнюхивать. Еле дождавшись окончания проповеди, встала и пошла на кухню. В холодильнике остатки рыбного пирога, который вчера принесла подруга Танюха, она же его почти весь и съела. Ссохшаяся головка чеснока. Банка французской горчицы, Лёша любил. Отрезал хлеб и намазывал этой горчицей — вот и весь завтрак. Початая бутылка крымского хереса. Очуметь, девятнадцать градусов! То-то мы вчера налакались с Танюхой…       Раз уж сегодня положено помянуть, намазала на горбушку пирога горчицы, раскупорила бутылку… Решила разобрать его вещи. Всего две полки в шкафу Лёшины. Остальное — моя территория. Тоже надо повыкидывать половину. И в первую очередь вот эту шифоновую кофточку пыльно-розового цвета. Лёша её не видел. Не успел. Купила её до всего этого ужаса, чтобы надеть на наш маленький юбилей. Пять лет. Не случилось…       Он бы любовался мной: узкие атласные брючки, кофточка, нитка розового жемчуга, и те неудобные, но очень красивые босоножки… Где-то они внизу, в коробке. Вот! Я нацепила шпильки на голые ноги… Хороша! С зеркальной двери шкафа-купе смотрела на меня странная, всклокоченная дама с опухшими глазами, в трусах, в мятой голубой толстовке «Princess», на высоченных каблуках с бутылкой хереса в руках. Я чокнулась бутылкой со своим отражением:       — За тебя, мой принц! Где бы ты ни был сейчас, — помянула.       Фу… Ничего вкусного нет в этом пойле.       Мы бы пошли с ним в ресторанчик. В мой любимый «Боэми». Он бы обязательно надел свой костюм, сопротивлялся бы, конечно… В костюме я его видела дважды: на Танюхиной свадьбе и когда он ходил на юбилей своего факультета. И тут бы надел! Никаких джинсов и скучных футболок! Интересно, а этот бомбер… Лёша вообще никогда не носил… Так и висит, вешалку занимает. Он ему, должно быть, маловат… Мейд ин сведен. Шведский, стало быть. Предложила однажды постирать, так Лёша отобрал, зыркнул так, как будто я на святотатство какое решилась. Этот бомбер из другой жизни, из той, где не было меня. А теперь и Лёши нет, а его вещи продолжают существовать…       Я отпила ещё из бутылки, стянула с себя толстовку и напялила шведский бомбер. Такие называют бомбер-колледж: рукава серые, а грудь и спинка синие, вышита буква «Н», на перекладине которой сидит сова, полосатые резинки, карманы на молнии… пустые. Не отдам эту вещь, даже если Володька, его младший брат, попросит… Хотя вряд ли. Вовка — вояка, такой молодёжный стиль не в его духе. Пусть куртку забирает и спортивный костюм… Вспомнила, как уговаривала Лёшу купить этот спортивный костюм в прошлом году, когда поехали в дом отдыха в Зеленоградск. Ему же ничего не нужно было! Упёрся как баран! Купили, а он его только один раз и надел…       А что делать с бельём? Носками? Не могу себе представить, чтобы их кто-то носил… И всё ведь постирано… Даже запаха его не осталось… Сейчас опять зареву. Я не помню его запах! Только тошнотворный дух больницы. От его кожи в последние дни пахло какой-то горечью. Наверное, так пахнет смерть. Один раз он её обманул, а второй не смог.       Как это глупо! Погибнуть на стройке очередного мусорного завода. Рядом находилось четверо! Четверо! А эта дьявольская железяка убила именно моего Лёшу. Я закрыла шкаф. Потом решу, что с вещами делать. Выпила ещё хереса, уселась в кресло.       Можно ли сказать, что у нас была крышесносная любовь, африканские страсти? Никогда. Танюха говорила, что какие-то «вялые чувства между вами». Мы познакомились на медосмотре, у рентген-кабинета. Я замоталась, и, пока бегала к какому-то специалисту, моя очередь прошла. Попытка проскочить вне очереди вылилась бы в справедливое негодование и без того раздражённых сидельцев, но вдруг какой-то незнакомый парень встал и, виновато улыбаясь, сказал:       — О! Привет! Давно не виделись! Она со мной! Вернее, передо мной! — Недовольные, конечно, остались, но благодаря ему я зашла в кабинет уже через три минуты. За эти три минуты мы успели в угоду публике договориться о том, «что обязательно нужно не потеряться». Вот и не потерялись. Я его дождалась и пригласила в кафешку.       Он вёл себя странно. Я ожидала, что он распушит хвост, будет плести паутину слов и острот, чтобы походя завоевать меня, пусть даже без перспектив близких отношений. Так делают все красавцы с синими глазами, густыми волосами, широкими бровями вразлёт, чувственными губами, острыми скулами и крепкой шеей. Такие никогда не сомневаются в своей неотразимости. Но не Лёша. Было такое ощущение, что он и не знал о своей красоте, более того, совсем не любил себя. Никаких искр в глазах, никакого ловкого флирта или масляных улыбочек. Это потом я узнала о катастрофе и познакомилась с его матерью.       Наталья Петровна как будто стыдилась и не любила своего старшего сына. Младшего, Володеньку, напротив, обожала: прощала ему все малые и великие «шалости», тискала, любовалась им. В её квартире все фотки были только с ним. Даже когда Вовка беззаботно обрюхатил несовершеннолетнюю, проигрался в какой-то электронной игре вдрызг, когда его выперли из вуза — она продолжала его защищать и носиться с ним как с писаной торбой. С Лёшей же, казалось, даже говорила сквозь зубы. Когда мы поженились, вздохнула с облегчением, как будто избавившись. Ко мне Наталья Петровна относилась очень хорошо, а вот к Юльке, той самой несовершеннолетней, ставшей Вовкиной женой, придиралась по каждому поводу, изводила её своим контролем. В общем, вела себя с Вовкой как нормальная сумасшедшая мать, а с Лёшей как классическая мачеха.       Сначала я объясняла Лёшину зажатость и скромность строгостью и холодностью матери. Но потом тот же Вовка мне сказал, что так было не всегда. Незадолго до катастрофы мать и сын поссорились, из-за чего — Вовка не знал. Лёша тогда съехал с родительской квартиры. «И вообще очень изменился. Я даже думал, что он заболел, — рассказывал мне подвыпивший шурин под сигаретку на каком-то семейном празднике. — Депрессовал, напивался в одного, завязал с друзьями. Только Руслик у него и остался. На работу устроился и пропадал там сутками. Херня какая-то, а не жизнь… Я пытался помочь, но он не подпускал никого к себе». Уж если Вовка не знал, в чём дело, то я тем паче.       А потом автокатастрофа. За рулём был Лёша. Не справился с управлением, и машина кувырком покатилась под откос, ровненько между двумя отбойниками. Руслик, его лучший друг, погиб на месте. А Лёше как будто кто-то велел жить. Нельзя, конечно, сказать, что отделался царапинами, но всё же жив и через пару месяцев восстанавливался на работу. Тогда мы с ним и познакомились. В очереди у рентген-кабинета…       Можно сказать, что я нагло воспользовалась его одиночеством и горем. Но ведь и в его интересах, не только для себя старалась. Конечно, хотелось, чтобы меня завоёвывали, чтобы инициатива исходила от него. Но, если ждать, когда он душевно исцелится, можно было бы профукать своё счастье. Помню, как Танюха, впервые увидев Лёшу, вытаращив глаза, выговаривала мне:       — Филимонова, ты с ума сошла? Такой Ален Делон — это ж стопроцентный головняк! Мужик не должен быть красивее бабы!       — Ну спасибо тебе, подруга, — совсем не обижалась я. Потому что уже знала, что никакого головняка не будет. Лёша не из тех гламурных подонков, что паразитируют на чужих чувствах. И не из тех, кто в вечном поиске новых ощущений. Он другой. Возможно, я просто влюбилась и не видела его недостатков… Но и Танюха тоже не могла их назвать. Лишь упрямое: «Что-то тут не то…»       Что не то? Да, он не откровенничал, не остроумничал направо-налево, не любил ходить в гости, был не особо изобретателен в сексе… Ну и что? Он был нежен и надёжен. И родинка на ключице, и аллергия на кошек, и не вымытая от кофейных разводов кружка с надписью «Bergen», и привычка прикусывать нижнюю губу, и извинительное «спасибо» после минета, и капельки пота на висках, и его слёзы, когда впервые взял Ларика на руки — это мой Лёша… Танюхина карта бита!       Реву. Опять реву.       Надо забрать Лариску у мамы… С ней я буду меньше реветь. Но что я ей скажу, когда она спросит: «Где папа?»       Реву. Чёртов херес!       Лёша был лучшим в мире папой. Пеленал, вставал по ночам, стирал ползунки, варил кашу, мотался по городу в поисках нужного лекарства от дисбактериоза. И это имя — Лариса — выбрал именно он. Несмотря на мои протесты. Лариса-крыса! Дурацкое имя! А он упёрся. Лара. Ларик.       Что я ей скажу-у-у?.. Нашей крысулечке, нашей синеглазке.       Мама забрала Ларика, как только это всё случилось. Мама у меня провидец. «Нечего ребенку видеть отца таким». Каким?       Мё-о-ортвым…       Поеду завтра к маме. Заберу Лариску. А то сопьюсь от горя.       Надо встать.       Включить его любимый диск. Сэм Смит. И начать разбирать вещи!       Так, начну с книг! Бумага безличностна.       Тут легко — просто в макулатуру! Библиотеку приключений оставлю Ларке. Так… «Покойный просил цветов не приносить» Г. Нюквист. Я взглянула на кофейнные цветы на обоях. Наверное, это детектив. Оставлю… Лёша ничего не просил, хотя он что-то хотел мне сказать тогда. «Но… но… ла...» Ему было трудно произносить эти слоги. Единственное слово, которое он произнёс внятно: «Прости».       Не реветь!       Следующая книга. Пф-ф-ф… «Цифровые системы автоматизации и управления». В топку! Следующая — «Титановые сплавы». К херам! Бросаю к двери! Ещё одна с пожелтевшими страницами: «Занимательно о сплавах». Автор В. Борисов. О-о-очень занимательно, господин Борисов! Лети туда же!       Книжка сделала кульбит, растворив своё нутро. И упала на развороте. Из неё выскользнули какие-то бумажки. Что там? Прикольно, если заначка. Деньги бы не помешали сейчас.       Не деньги. Две фотографии. На одной целая группа молодых людей на фоне коричневого дома с белым фундаментом и надписью «Geilo Skurdalen». Лица маленькие. Двое чернокожих. О! Вот Лёша! В красной футболке. Рядом с ним Руслан. Высокий, чернявый, с маленькой бородкой. Я с ним знакома только по рассказам и фоткам. На фотографии они в Норвегии. Когда они с Русланом учились на последнем курсе, ездили туда в волонтерский международный лагерь на целое лето: сплавлялись по фьордам, изучали языки, погружались в разные культуры, строили какой-то молодёжный центр в горнолыжном курорте. Лёша не любил рассказывать об этом, как, впрочем, и вообще о своём прошлом. Несколько фоток с головокружительными пейзажами я обнаружила у Натальи Петровны, мне тогда и пояснили про столь замечательный факт биографии моего мужа.       Вторая фотография. Лёша с девушкой и парнем. Сидят в жёлтой байдарке, одинаково взмахнув вёслами, застыв в нечаянной улыбке. Лёша самый красивый, майка мокрая, плечи загорелые и взгляд… Такой незнакомый. Наглый, что ли… Девушка тоже ничего… Блондинка. Пухлые губы, прямая спина, конский хвост, перетянутый криво, серая футболка с какими-то рунами в орнаменте. Совсем молоденькая. Мальчишку почти не различить, его портрет смазан. Вернулась к первой фотке. Вот он, мальчишка. Высокий, беловолосый, курчавый, скуластый. Смотрит куда-то в сторону, не в камеру. Странно, что два норвежских снимка Лёша хранил в этой книжке.       Вместе с фотографиями длинный конверт. Запечатанный. По краю красные и голубые полоски. PAR AVION (АВИА). Отправитель: «mr. Belskikh Aleksey». И наш адрес на латинице. Там, где получатель: ms. Johanna Moen, Norway, Bergen, Sophus Pihls gt. 3/2. Письмо в Норвегию. Неотправленное. От Лёши некой Йоханне Моен. Приставочка «мs.» не давала никаких поводов сомневаться, что письмо женщине. В груди что-то сжалось и неприятно зашевелилось. Я допила херес.       Йоханна, значит. И фотографии. Эта блондинка и есть Йоханна? У них был роман? Вот почему Лёша не хотел вспоминать тот лагерь. Чёрт. Зачем он прятал эти фотографии в нашем доме? Он их рассматривал, когда был один? Не случайно же вложил их в дурацкую книжку про сплавы, которая никого, кроме него, не могла заинтересовать. Душно. Или это ревность? Не-е-ет. Глупо! Норвегия была до меня — это раз. Письмо так и не отправлено — это два. Лёша умер — и это… это главное.       Более того, почему я решила, что это любовное послание? Да и оно могло быть написано в незапамятные времена и забыто в этой древней книженции. Выбросить! Фотки, конечно, оставлю. А письмо не мне писалось, не мне и читать!       Я решительно сняла с полки несколько книг, все — техническая литература. Конверт засунула обратно в «Занимательные сплавы». Агрессивно перевязала шпагатом, получилась довольно большая стопка. Потом так же безжалостно поступила с целой кипой журналов «Наука и жизнь» и «Инженер». Достала большой пакет из IKEA и сложила туда спортивный костюм, две рубашки, джинсовые шорты, есть пара носков с ярлыками, белая футболка — это Вовке. Он и это может не взять. Надо, чтобы он Лёшину куртку померил. Так. Нужен ещё мешок для остального. Наталья Петровна отнесёт куда-то в церковь — может, кому-то пригодится… Костюм… Он ему так шёл.       Я вдруг остановилась. Поняла, что мной движет злость. На кого? На всех этих людей, что будут носить его вещи. На Наталью Петровну с её прагматизмом. На Танюху за её «что-то тут не то…». На автора Борисова с его сплавами. На себя. Я трусиха. Ревнивая трусиха.       Вытащила из связки «Занимательно о сплавах». Осторожно разрезала край конверта и вытащила исписанный лист. Блядь! На английском! Я только про «Ланден из зе кэпитал оф грейт британ» помню из школьного курса. В отличие от Лёши, который свободно говорил на английском, благодаря чему, кстати, получил быстрое повышение в фирме.       И начинается письмо мило: «Hello, dear Johanna». «Dear» — это же «дорогая»?       В конце письма дата.       Чёрт-чёрт-чёрт!       Письмо написано в год, когда родилась Лариска! Вовсе не в стародавние времена…       Так! Гугл в помощь! Я села к ноутбуку, вырубила сладкого Сэма Смита. И начала медленно вводить в онлайн-переводчик слова из Лёшиного письма. Под конец этой мучительной работы у меня тряслись руки, сердце съёжилось, не позволяя дышать, а в голове разлился ровный белый шум. Оказалось, я ничего не знала о Лёше. Вернее, я не знала главного. О том, какими занимательными могут быть сплавы…

«Здравствуйте, дорогая Джоанна.       Меня зовут Алексей из России. Возможно, ты слышала обо мне. Тогда ты знаешь, что я ответственен за трагедию с Vøringsfossen. И хотя меня тогда не было у водопада, всё случилось из-за меня.       Я любил Larry, и я уверен, что это взаимно. Я не знаю, как бы ты приняла наши отношения. Я не знаю, как бы ты оценила меня. Но теперь я не смею предстать перед твоими глазами. Зачем пишу?       Хочу говорить, ещё я люблю Larry. И буду любить всегда. Буду помнить со всей нежностью, на которую способен. Год назад я женился. Вчера у меня родилась дочь. Я хочу дать ей имя Лариса. В память о Larry. Я постараюсь сделать мою жену и дочь счастливыми. Я не смог дать счастья Larry.       Есть ещё одна причина для моего письма. Тот, кто убил вашего ребёнка, тоже мёртв. Это мой близкий друг Руслан. Руслана убил я. Я не знаю, почему Бог оставил меня в живых. Я надеялся погибнуть вместе с Русланом. Я был за рулём машины. Я хотел прекратить страдать трусливо. И месть. Если Larry на дне пропасти, то и мы должны быть там.       Прости меня за то, что я жив. Сентябрь, 2016»