Задавать вопросы

Этот… заместитель Азирафеля своими словами вышиб из Кроули всякую способность думать хоть что-то уместное. А думать надо было срочно начинать, потому что надо же как-то… отреагировать. Сказать хоть что-нибудь! И прогнать уже из головы образ Азирафеля с крыльями и нимбом сидящего на правом плече какого-нибудь смертного. Смертного, который как раз впадает в оргазм и внезапно понимает, что не просто трахает свою секретаршу, а только ее одну по-настоящему любит. Из-за этого Кроули даже взгляд на своего друга поднять не смел. Очень уж неловко это было, Бог весть почему. Раздался знакомый щелчок, и Кроули вздрогнул, уставясь на ангела. Тот только что развеял чашку с какао. Этим возмутительно вкусным какао, который зачем-то вызвал у демона такую позорную вспышку гнева. Дело было не в какао. Просто Кроули внезапно обнаружил в себе уверенность, что кормить Азирафеля может только он один. И наблюдать за его душевными отношениями с едой — тоже. Нечего тут всяким посторонним ангелам… Которые к тому же несут полную бесповоротную чушь… «Ладно, не чушь», — мысленно признал Кроули. Младший архангел меньше всего походил на существо, способное нести чушь. И ничего такого ужасного Тавриэль не имел в виду, когда попытался всех напоить чем-то вкусным. Просто привык заботиться. Ясно же, что этот взвод блаженных требует именно такой, почти родительской заботы. В общем, дело было совсем не в какао. Но все равно, как только оно исчезло, Кроули стало легче, и он наконец смог поднять глаза на лицо ангела. И снова потерял способность дышать, как будто ему поддых врезали. — Что случилось? — единственное, что сумел Кроули спросить. Ангел судорожно вздохнул и вытер ладонью мокрую щеку. Он плакал тихо и безутешно. И это было совсем неправильно. Хотелось срочно это остановить, чтобы у Кроули не сжималось ничего так болезненно внутри, и не заставляло его ощущать себя ужасно неправым в чем-то. Почему его ангел плакал сейчас? — Ничего… — выдавил Азирафель и даже попытался улыбнуться. Но Кроули бы предпочел, чтобы он этого не делал, потому что от этого подобия обычной сияющей улыбки ангела у Кроули опять в висках заныло. Все это было неправильно! Просто… нельзя так! Нельзя, чтобы его ангел… вот так! — Я просто боюсь, — внезапно закончил Азирафель свою фразу, опять утирая слезы, и у Кроули будто оборвалось внутри что-то. И тоскливо засосало под ложечкой, как будто он был смертным каким-то, который не ел целую вечность. — Чего боишься? — решился уточнить Кроули. После долгой-долгой тягостной паузы. Потому что ему тоже стало страшно. Потому что перед его мысленным взором возник тот самый перепуганный Азирафель, что стоял перед кошмарами своего подсознания. И одним из кошмаров был сам Кроули. Если ангел скажет, что… У Кроули еще и уши заложило от ужаса, как будто он оказался в скоростном лифте. Который стремительно едет вверх, и уносит его далеко-далеко, на Небо, где ангелу теперь оказаться тоже не светит. — Что ты уйдешь, — тихо и безнадежно произнес Азирафель, продолжая стоять, и лить слезы, и жадно смотреть на Кроули, словно тот мог исчезнуть в клубах дыма, как и появился. Метафорический лифт Кроули тут же полетел вниз. Почти стал падать. Это снова было страшно, но по-другому. Почти привычно. Он чуть было не спросил: «Почему это я должен уходить?» — но передумал. Потому что ангел вдруг нервно отвел взгляд, и Кроули вспомнил. Вспомнил каждый раз, когда ангел улыбался ему при встрече, словно Кроули его тут спасает от неминуемой окончательной гибели. Каждый раз, когда ангел тянулся к нему взглядом и отводил его, почти как сейчас, или отдергивал руку, чтобы не коснуться. И другие разы — тогда, давно. Когда Кроули нарочно язвил ему в лицо, чтобы увидеть искреннее удивление в этих голубых глазах. Оно им шло, как золотые листья — октябрьскому небу. Потом оно исчезло, и осталась только эта робость и эта сияющая улыбка при встрече. Теперь на голову Кроули словно бы упал не просто рояль с тортом, а целый кафедральный собор, где как раз служили мессу, хор пел «Иже херувимы», стараясь не сфальшивить, верующие ковырялись в носу, а священник повторял про себя, что ступенек тут три, а не четыре, и надо бы не оступиться. Представляя себе каждую мелочь своего потока сознания, Кроули честно пытался допустить мысль, что Тавриэль был абсолютно прав. И ангел и правда… С самого Начала. Но как и почему? Ангел что, совсем спятил? Из-за кого — из-за Кроули! Он что, просто боялся показывать? «Конечно, боялся! А ты болван», — мысленно сказал себе Кроули. Такого любой испугается. С такими Небесами никаких ночных кошмаров не надо. И с таким Кроули… Который пугал ангела, может, даже больше, чем Небеса. И который сам боялся как идиот, и до сих пор боится, поэтому и не может принять это… Не может. Но должен, ведь ангел плачет. Нельзя, чтобы ангел… «Что же я наделал? Убить меня мало. На мелкие кусочки разрезать», — мысленно вынес Кроули себе приговор. Только исполнять его было нельзя, потому что Азирафеля это с очевидностью не утешило бы и от страха не избавило. Его ангела пугали высшие Небесные чины, пугали сами собой до чертиков. С ними было все ясно: почему и чем именно. Но Кроули, зачем его пугал Кроули? Он сам не мог сейчас понять. Сегодня Азирафель стал показывать все, что так долго прятал, и показывал так открыто и внезапно, что Кроули не поверил. Снова не поверил, как всегда не верил, и находил другие объяснения всем его улыбкам и незаконченным жестам. И ангел опять испугался. На сей раз никаких Небес он больше не боялся, а одного лишь Кроули. Так нельзя! Нельзя, чтобы ангел плакал из-за Кроули. Из-за Кроули он должен улыбаться, только улыбаться. И обнимать даже его, если хочется. Раз уж так вышло, что Кроули ему почему-то нужен... Кроули в два длинных змеиных шага преодолел расстояние между ними и схватил ангела за плечи, обняв его и прижав к себе. — Никуда я не уйду. Ни за что. Зря я тебя спасал что ли все это время? Чтобы взять и уйти? — проворчал он в пиджак ангела и отстранился, заглянув ему в глаза. Тот продолжал всхлипывать, но сквозь слезы начинал улыбаться. Почти как всегда. Лучше, чем всегда. А потом вдруг и вовсе как-то совсем невообразимо. Неподражаемо. Непостижимо. — Чтобы продолжать задавать вопросы… — прошептал Азирафель, на этот раз не отводя взгляда. Смотрел на демона в упор. И Кроули замер, завороженно глядя на то, что выражали теперь глаза Азирафеля, и весь он, всем собой. Ангел улыбался демону. Улыбался такой улыбкой, какую очень давно не видел ни один ангел, и ни один демон. В ней было все сразу — Кроули видел. Теперь видел. Видел все сразу. Приливы и отливы, когда толща воды притягивается луной, а потом отталкивается, как надоевший любовник или как партнер в танце. Землетрясения и войны, когда сначала все рушится, а потом мир без конца и края, как рисовые поля далеко на Востоке. Небеса, разверзающиеся дождем, который может смыть цивилизацию, а может напоить жаждущих. Черные камни, из-под которых рвется Адское пламя, но не убивает, а лишь согревает и дает жизнь вмерзшим в лед скалам. Всё сущее, сотворенное Ею было в ней. И все, сотворенное людьми. Даже все боги планеты — боги, которые тоже умели улыбаться. — Никогда не любил индийскую мифологию, — невпопад ответил Кроули. Ему показалось, что если он не нарушит звенящее молчание, заполненное только вот этой улыбкой вечности, то у него голова взорвется. Азирафель медленно моргнул, сбросив оцепенение, в которое тоже впал от всей этой сцены, и заулыбался как обычно. От чего Кроули с облегчением вздохнул. — А кофе индийский любишь? — весело спросил Азирафель. — Я сам сделал. Ангел осторожно высвободился из объятий, и Кроули увидел, что он протягивает ему кофе. Налитый в его, азирафельскую, чашку с крыльями. — Люблю, — согласился Кроули, забирая у Азирафеля чашку. Этот кофе Кроули был согласен попробовать.