Исповедь колониста

С утра до вечера мы играем «в пожара». Третий день я не хожу в школу, не учу домашних заданий, ничего не читаю и даже забываю обедать. Как быстро меняется интерес подростка! Всего лишь неделю назад я так радовался, идя в школу, так весело себя чувствовал на уроках.. А теперь? Что со мной случилось? Я озабочен одной лишь мыслью: как бы обыграть товарищей. Страсть игры настолько захватила меня, что я перестал считаться с ребятами, со всеми уже переругался. Более того, я уже проиграл свой казачий пояс, задолжал Гасану три рубля и смотрю, как он обыгрывает Короля и Яшку. Мне до боли в сердце обидно, что я так быстро «прогорел». Как сладки минуты выигрыша и как горьки дни разочарования! И все же я не могу бросить эту игру. Три раза фортуна была настроена ко мне благосклонно и, может быть, повернется и в четвертый раз. Мы играем около церковной ограды. Проигравшиеся, в том числе и я, выглядывают Костыля и педагогов. Гассан вошел во вкус. — Поставим по рублю — говорит он пацанам. — Это много — возражает Король. — Рыжий гад, когда тебе везло, так ты не возражал ставить. Ставим по рублю! Король боится Гасана и ставит на кон серебряные и медные монеты…….. ….. От удара монеты разлетаются во все стороны. — Пожар! Крути-верти! — визжит Гассан и жадно отбирает деньги. Я не выдерживаю и помогаю ему подбирать закотившиеся монеты. — А ты чего, Волчок, не играешь? — спрашивает он. — Нету денег. — На три рубля. А за это вечерами будешь у меня уборку делать. Я с радостью получаю «аванс» и теперь я снова играю. Мои товарищи загрустили. Король пытается уйти. — Куда? Я тебе дам. Выигрывать любишь, а проигрывать нет.. Любишь кататься, люби и саночки возить. — У меня уже ничего нет. — У меня тоже нет — говорит Яшка — выворачивая карманы. — Бросьте, сволочи! По моим подсчетам у вас больше денег. — Ей-бо нет, Гассан — умоляет Яшка — обыщи. — Играйте в долг. Играем до последнего! Гассан дает по пятьдесят копеек всем участникам. Играют несколько конов, ставя копеек по десять. Мне посчастливилось раз сбить кон и на этом я «заговал». — По рублю. — Что ты, Володька? У нас же денег нет. — Ставлю за всех. Завтра отдадите. И снова летит кон. — Вот они, вот они деньги заработанные! — Ша, Костыль! — говорит Яшка. …….. Я катился вниз, но ничего не мог с собой сделать. Считая гассановы выигрыши, я часто думал: Вот если бы я столько выиграл. Я бы, наверно, был богаче буржуя. Недалеко от нас стоят лавчонки. За деньги можно сходить в кино, купить папирос, наконец, угостить барышню. Но достать их очень трудно, хотя и не невозможно. Некоторые стали промышлять на базаре, Король же заделался карманным «грузчиком» среди торговцев и зевак.. У колонистов никогда не переводятся деньги! Когда учком школы спохватился, было уже поздно: Гассан был в зените «славы», а игра «в пожара» приняла в колонии угрожающие размеры. Дело дошло до того, что однажды группа колонистов, играя на дороге, сильно увлеклась своей «работой» что не услышала ни крик извозчика, ни топот разъярённых лошадей… Пять колонистов попали под колеса и копыт.. В тяжелом состоянии их отвезли в больницу. В каждой комнате можно было видеть двух-трех воспитанников, целыми днями лежавших под одеялом. Они проиграли либо рубаху, либо штаны и естественно не могли ходить ни в школу, ни в столовую. А сколько проигрывали сахара и даже недоевших кусочков хлеба. На этот раз мы играем прямо в общежитии. Начал игру я с Королем и Яшкой. Потом пристало еще два человека. Пришел Гассан. Не принять его нельзя: мы все должны ему. Да если бы и не были должны, все равно отказать ему в компании невозможно. Гассан применяет свой «способ» игры и мы вскоре все «прогораем». Играем «до последнего» — под порции хлеба, на отбывку дежурства. И вдруг вошел Фомин. «Часовые», стоявшие на двери, пропустили его, так как вообще считали колонистов «безвредными». Боялись только заведующего воспитателя Семен Федоровича (да и то не всегда) и учителей. Фомин был председателем учкома. При входе его к нам в комнату все как-то ехидно посмотрели на «начальника» и будто не заметили. Игру продолжали. Фомин подошел к кону и спокойно снял его. Это был гассановский многорубленный выигрыш. Такой поступок бывшего товарища возмутил чеченца. — Положи, Фома — предупредил Гассан грубо и повелительно. Мы онемели. И, как всегда в таких случаях, сверлила назойливая мысль: кто победит? — Прекратите игру, — сказал спокойно Фомин всем. — Это постановление учкома. — Што, гад, начальником заделался, так теперь боговать вздумал? — вспыхнул Гассан, подходя к Фомину — Никакой я не начальник. Меня забрали масса. И боговать не собираюсь. А ты вот над пацанами богуешь. Смальцами. — Забыл как вместе в кичмане вшей кормили? — Не забыл, — Фомин глотнул слюну, и прикусив губу. — Было время. А теперь бросил. Понял? К чортовой матери бросил. — Положи деньги! — крикнул Гассан. — Деньги я тебе не отдам. — Што? ! — чеченец выхватил из под рубахи короткий кинжал. Фомин быстро схватил его за руку и вывернул ее. — Стой, браток, не горячись. — Пусти! — хрипел Гассан — Сволочь! Чеченец вывернулся. Кинжал сверкнул над головой Фомина. Мы ахнули. — Ну, ну — режь, героем будешь — сказал спокойно Фомин. Рука Гасана повисла в воздухе. Лицо его искажено ехидной улыбкой. — Жаль тебя, Фома! Хороший ты парень. Не трус.. А шо бы котлету с тебя сделал. — сказал он. — Жалость нам твоя не нужна. — Ладно, ладно, начальник. Делай свое дело. Тебя же масса избрала. А давно. .. зи хлебал? Потом вынул из кармана медные и серебряные монеты и швырнул их на кровать. — Подбирай, шпана! Пользуйтесь моей добротой! А, взяв в комнате мешочек с деньгами.. и сказал ехидно: — Может, еще? Ну-ка, кто больше захватит? Развязал мешочек, мотнул им. Деньги рассыпались по комнате, покачиваясь и звеня. Но мы не двигались и наблюдали за чеченцем. — Так бы и давно — серьезно сказал Фомин — Деньги до добра не доведут. Собирай, братва, да отдадим их в кассу колонии. Мы собрали все монеты, перевернув вверх ногами кровати и отдали их Фомину. В тот же день меня вызвал в свой кабинет Костыль. Я не помню как я дошел до кабинета, который находился при соседнем общежитии. Не помню то как открыл дверь и переступил порог. И ноги, и руки, и челюсть — все дрожало на мне. Точно сквозь сон я увидел блестящее пенсне заведующего, сидевшего за письменным столом. — А-а, главный кассир Гасана пришел — сладко пропел Костыль, вставая. — А меня каждый раз в Краснодаре спрашивает Михаил Иванович Помиксенов: «Ну как там мой племянничек, Серёжа учится? » «Да ничего, говорю. Хороший у вас, Михаил Иванович, племянник.. Умница, дисциплинированный, книжечки читает. Скоро школу окончит, на агронома будет учиться. » А он, видишь по какой линии пошел. «Пожарником» заделался. Главным кассиром у Гасана стал. Рановато, рановато на ноги становишься. А ну стань як следует! Подними голову. Шо она у тебе як подсолнечная шляпка повисла? Вот так, так. Теперь посмотри мне в глаза. Да смелей! Так. Так.. Я сквозь слезы вижу какое-то подобие человека. — Шо, слезы? Вот ты яки жидкий на расправу. Сядь на стуло, побалакаем.. Голос старого Костыля добреет. Он нервно теребит пальцами о прес-папье. — Отец за революцию погиб. Для сынков хорошей жизни добивался, шоб не ходили по людям, не батрачили. А ты так ценишь жизнь отца, ценишь заботу советской власти о тебе? Ну шо я теперь скажу твоему дяде? — Я больше не буду.. — голос мой срывается, я плачу. — Який раз ты меня обманываешь? Шо ты из этого выгадываешь? Ты думаешь, о Костыль не узнает твоих проделок? Перестань плакать. Москва слезам не верит. Целых полчаса, а может и больше пилит он мои слабые нервы, натянутые до крайних пределов. Что я ему уже только не обещал, а он все не верит. — Довольно. На этот раз я тебе в дневник колонии занесу. Предупреждал я тебя еще в Краснодаре. Будешь ты у меня на примете. А еще нашкодишь — тогда поговорю иначе. Иди, да берись за ум. Я птицей вылетел из кабинета и набил себе шишку на лбу о соседнюю стену в коридоре. Но опомнившись, я заглядываю в замочную скважину: Костыль писал что-то в дневник. Лицо его было строго. Как ни тяжело мне было пережить эти минуты, я все же почувствовал какое-то облегчение и зарядку на долгое время. Хотелось сейчас же взяться за ум и бросить к черту игру в деньги. В три часа ночи — проверка. Сам Костыль с воспитателем Семеном Федоровичем ходят по комнате, открывает одеяла и смотрит каждому в лицо. Каким-то чудом Яшка, дежуривший эту неделю, узнал что сегодня будет проверка. Как мы не упрашивали его рассказать нам каким образом он добыл секретные сведения он только улыбался и говорил: Это могу только я знать. — Ну, Яшка — сказал Негодьев — только сбрешешь — получишь "сухарей".. — Голову оторвешь тогда, если брешу — сказал Яшка. Мы долго предполагали кто бы мог ему сказать и пришли к выводу, что сказал ему некто иной как Семен Федорович. Семен Федорович — душа колонистов. Это простой, скромный учитель, ставший нашим воспитателем. Каждый вечер он приходил к нам в общежитие, рассказывал в темноте (чтобы было страшно) сказки, басни и личную биографию. Иногда он информировал нас, о том, какого мнение Костыля о каждом из нас. И мы любили нашего воспитателя. Никто никогда не говорил ему грубости. И хотя в наших отношениях с ним было много панибратского, тем не менее мы слушали его и спрашивали у него совета. Мы не спали до трех часов ночи, рассказывая небылицы. Яшка зорко стоял на посту и когда Костыль с воспитателем вошли в комнату, мы нарочито захрапели, сладко потягиваясь. — Фу, яки тут странные звуки. Як шумовой оркестр. — сказал вполголоса Костыль. Чтобы не смеяться, мы часто кашляем, укрываемся с головой. — Кашляют наши хлопцы. Надо провести беседу, Семен Федорович, шоб не выскакивали на двор в одной рубахе. Заболеть могут. И одеялом неправильно укрываются: головы должны быть открыты — а то позадыхаются. — Да я ж уже говорил, Константин Васильевич. Так разве послушают с одного раза. Костыль открыл мое одеяло. Я крепко зажмурил глаза. — Спит, — тихо говорит Костыль. — После нотаций крепко спится. Добрый буде хлопец, если возьмет себя в руки.. А вы, Семен Федорович, за ним доглядите, шоб в деньги не играл. Сирота.. К коллективу приобщился и усвоил его дурные стороны. Надо выправить, поддерживать хлопца. Они просмотрели всех воспитанников. — Ну, тут благополучно. Теперь пойдём к Гассану. Но вот кто-то перестарался. В правом углу так сильно захрапели, что Костыль посмотрел на Семена Федоровича: — Шось, подозрительно.. Не узнали ? — Что вы, Константин Васильевич? Кроме нас никто не знает. Храп мгновенно прекратился. Яшка начал было хохотать, но я так сильно ударил его в бок, что он перевернулся и замолчал, . Костыль подошел к двери гассановой комнаты. Но они были закрыты. Он посмотрел в щель. — Одни собаки на постели лежат. Где же он? Придется подождать. Они потушили свет и сели недалеко от меня. Костыль говорил шепотом, но я все слышал. — Сколько мороки с ними.. Когда ни то, так другое. У взрослых совсем другое, а с этими намучаешься. Грязные, вшивые, худые. На детей не похожи. Выпахал, своими руками, "чесотку лечил,мылом мыл". Думал, подрастут - поумнеют. А они шо..? Это вместо благодарности. Як с ними трудно! Мне жалко становится Костыля. Я думал, что он не страдает, не мучается. Ведь он всегда такой спокойный и веселый. Самый сильный человек оказывается нуждается в поддержке. Интересно, откуда он берет силы? Кто его поддерживает, направляет?... Конец.