Монохромная радуга

      Первым звоночком в тогда еще светлой и наивной голове Хосока был собственный отец. Это такой тихий маленький колокольчик с россыпью вечно крошащихся блесток, которые обычно вешают на бархатные красные банты рождественских подарков. Он тихонечко позванивает. Не то чтобы раздражает. Хосок маленький и строптивый, у него красочные представления о жизни. Он любит маму и не любит папу: все в его красочном мире застывает в привычном черном и белом, когда он возвращается домой. Но живется более-менее спокойно. Почти.       Пока отец не возвращается домой снова. Хосок видел на локте у матери, как еще новый синяк наливается бордовыми подтеками. Может, папе нравится бордовый. Это его черная метка на белой маме. Клеймо принадлежности. Больно, наверное. Хосок смотрит на отца пугливым воробушком из-за створки двери их единственной комнаты и глотает обжигающие слезы. Хосок боится показаться на глаза, ненавидит себя за это – он же мужчина и должен защищать, но на дне груди плещется ядовитый страх, и только всхлипывает в холодную ладошку. Отец вернулся пропитый, с желтеющим синяком под правым глазом и отборным матом на любое телодвижение со стороны матери.       Каждый божий день следующей недели.       Вторым звоночком, все еще не слишком сильным, тихим таким, просто без рекламной паузы на отдых и здоровый сон, являлось то, что мать отдает ему половину собственной зарплаты. Отец вновь скрывается за заворотом у единственного в их заброшенном переулке вечно мигающего фонаря, а мать потом на кухне всю ночь рыдает громко, глотая вопли за сжатыми зубами. Это были деньги на новые кеды для их единственного сына.       Тринадцатилетний Хосок не понимает, ему не хочется смиренно сидеть – рвануть бы сейчас за гаснущий фонарь и отобрать у отца мятые купюры, за которые мать убивается на работе целыми днями. Хосок очень сильно ломается, разваливаясь на части с каждым приглушенными всхлипом из кухни и собраться пирамидкой складной больше не получается, только в неразборчивого монстра с пустотой на месте когда-то живого сердца.       Наверное, он все еще не был готов встречать это вот так в лицо, но получилось комкано некрасиво тонкими ручками обвить шею матери и просидеть всю ночь с переменно гаснущим светом в комнате. Хосок глупый немного, плачет тихо.       Лампочку заменить давно стало некому.       Третий звоночек больше похож на более увесистый колокольчик, каким обычно бренчат учителя в началке, созывая разбежавшихся цыплят на очередной урок. Его звон эхом раздается в голове, отскакивая волейбольным мячом от хрупких и вечно выпирающих костей так, что Хосок дрожит иногда и под тремя одеялами дома все равно неумолимо холодно. Он привыкает. Смиряется. Продолжает сущетсвовать.       Пока мама остается на работе на ночные смены и следом еще на день, Хосок заматывается плотным коконом на кухне с дребезжащей створкой лопнувшего окна и отчетливо хочет вместо холодного чая в кружке глотнуть более крепкое и согревающее. Может яду, может – алкоголя. Отчаянно, кончики пальцев тянутся к кипящему вновь чайнику и все равно в звенящей пустоте со скрипящими створками холодно. Хосок не знает, что с этим делать.       Колокольчик в больной голове звенит продолжительно вечно, когда единственный школьный друг, не брезгующий общаться с неблагополучным сынком пьяницы, вписывается в не очень компанию и зовет его, ведь «че ты мнешься как сопля, пошли». И Хосок послушно идет туда, куда его тянут. Здоровается, кивает. Говорит что-то слишком ярко и взбалмошно, все смеются. Ему предлагают серую кружку, а Хосок наконец позволяет допустить, что ему на несколько часов становится горячо.       За школьной стеной старшеклассник всовывает в бледные пальцы мятую непривлекательную сигарету, а мольбы матери одуматься после ночного загула в шестнадцать лет кажутся до жути неважной вещью. Дикий раздражитель со стороны, он только отмахивается. Даже не замечает, как вдруг становится похожим на собственного отца.       Теперь Хосок крутой, авторитетный, и никто не смеет в школьном коридоре кинуть в сгорбившуюся спину «отброс», потому что первая буква тут же обернется разбитым в кровь носом. Он курит мятые сижки до фильтра за школой в компании все таких же крутых; посылает нахуй недовольных учителей, когда те смеют попытаться оставить его после уроков за прогулы и кучу того, что по отношению к ним вытворяет мелкий паршивец; показательно закатывает глаза в лицо директору, который выносит второе предупреждение. Третье грозит ему исключением из старшей школы, но Хосок даже рад в глубине души, что больше не придется прозябать такую прекрасную жизнь в гнилой школе с такими же гнилыми людьми.       Хосок ходит в заброшенный гаражный клуб, наполненный пьяными, не соображающими из рэп-тусовки и андерграунд же, надо жить вне правил мира. Хосок ни разу не задумывается о черном витиеватом ошейнике, вытатуированном на его горле чуть ниже кадыка. Так и живет, красиво согреваясь по пластиковым стаканчикам. Получается недурно подкармливать зияющую дыру чуть левее по груди и слегка ниже ключицы, вырабатывая приличную стадию зависимости тепла, которое без трех одеял очень легко теплится в конце безвкусной сигареты.       Достаточно громким четвертым звонком, таким, какой звенит у них в школе при очередной ложной пожарной тревоге из-за шутки младших, дымящих в сигналку дешевой сигаретой, была красивая пощечина холодной материнской ладони. Больно, красный след пятерни и метнувшаяся в сторону голова, Хосок нагло улыбался бледными губами и скалился в искаженное лицо матери. Заливистый крик на грани с хрипотцой отлетал от родных желтоватых обоев, а несвязные слова как устала, как сыта по горло она этими выходками собственного неблагодарного сына и его неуважение к ней, сквозь них по соленым дорожкам из уставших глаз один вопрос – за что? Глотает слезы, когда последнее «убирайся» бросает уже в пустоту. Хосок пропустил все через сквозное отверстие и убрался с намереньем навсегда.       Отец не возвращался домой уже три года. Он мог бы сдохнуть у того единственного погасшего фонаря в их переулке, а они никогда бы об этом не узнали.       Первое время Хосок живет у старшего в их андерграундной компании. Зависает в клубе с шинами и дырявыми покрывалам на твердых диванах с выскакивающими через дырки пружинами, скуривает легкие выклянченными сигаретами, так как денег у него – три монетки в легкой куртенке, а первую соленую дорожку на грязном столе до застывших слез в глазах эйфорично внюхивает. Звон в голове уже не колокольчик, уже как неизменная постоянная, как воющая сирена спешащей скорой. Только ни одна 110 ему уже не поможет. Хосок смиренно начал сочинять из этого звона мелодии современного Шуберта.       - Господи, какой же он смешной, - Хенджин утыкается в рукав тёплой толстовки и смеется как в последний раз, до слез на застеленных пеленой глазах. – Дайте ему еще, я хочу поржать.       Хосок послушным болванчиком кивает за секунду под миллион раз, а затем ластится течной псиной к ноге Субина, который подозрительно щурится и не спешит доставать шуршащий пакетик из заднего кармана джинс.       - Ему хватит на сегодня. Посмотри, он уже совсем не соображает, - оторвать хнычущего Хосока очень сложно, но, отпинав его пяткой, Субин сам быстро и ловко заглатывает одну розоватую таблеточку. – Хен, тебе лучше отправить его домой, пока он нам не заблевал весь диван.       Хенджин выжирает последнее пиво, ощущая под ребрами порхающих бабочек, откидывает голову под несвязный бред незатыкающегося Хосока и ловит кайф по венам – глубже, сильнее, мощнее в несколько раз, чем от паленого соджу.       - Эй, ну бля, ну я тоже заслуживаю! Хотя бы еще одну, одну, хен! – натурально хнычет Хосок, уже принявший в себя длинную полоску белого порошка. Теперь надо было только закусить. – Одну, дай мне. Если ты не дашь, то я буду выть волком, а тогда соседи точно вызовут полицию или я сам вызову. Давай, Субин-хен, не заставляй меня перевоплощаться в Терминатора и просить тебя по-плохому.       Звучало пьяно и неубедительно, Хосок был тоньше травинки, а руки жилистые больше похожи на две свисающие макаронины, своего хена ему было ни в жизни Терминатором не напугать, но. Субин хотел сохранить гараж в приемлемом состоянии, а Хосока ему едва ли было жаль – послушно откидывает ему таблеточку в дрожащие ладони.       - Только свали с глаз моих, - на Хенджине вдруг оказывается очень удобно, почти сонно красными пятнами перед расплывающимся взглядом и голубыми пандами с чупа-чупсами в кривых зубах. – Эй, Ючан-хен, кинь ему уже ключи, сам допрется.       Хосок послушно скрывается на ватных ногах по направлению к дому Ючана, где проживал на правах Золушки с выклянченной сигаретой в зубах, но в холодном парке он вдруг понимает, что почему-то идет по дорожке из желтого кирпича, а в страну Оз ему едва ли надо. Безудержный смех сквозь скрипящие от холода зубы глушит сильный рвотный позыв, который справляет на первой попавшейся мокрой скамейке прямо в урну.       Выблевывая последнее живое, что в нем осталось, Хосок на секунду ощущает ту саму дыру под ломанной ключицей с полным осознанием того, что он кончился. Как кончается когда-то яркий черный фломастер. Только Хосок кончился до конца и даже спирт, хоть внутривенно, теперь не помогает.       Звон в ушах стал практически смертельным. До дома он так и не доходит, сворачиваясь на заблеванной скамейке.       После двух недель свободной жизни, когда Ючан-хен предупредил о скором выселении «возвращался бы лучше к матери» и Субин-хен цокал языком на каждую новую таблетку, исчезающую за сумасшедшей улыбкой, семнадцатилетний Чон Хосок решает умереть. И не просто аллегориями и скользкими мыслями, а реально. Суицид не выход, но именно выходом он Хосоку и кажется. Вариант скурить легкие до сквозных дыр слишком дорогой и долгий, а вот наркота – лучшее, кайфовое. Можно было бы уснуть так, на выпирающих пружинах гаражного клуба и не проснуться следующим днем. Захлебнуться в рвоте. Умереть под кайфом. Назовите это бегством и трусостью - Хосоку просто похуй. Он не хочет бороться, ему просто не за что.       Хосок надирается последней свиньей горьким соджу, идущим по горлу за обычную воду, кладя хуй на предупреждения о том, что после соленой дорожки лучше не пить алкоголя – умирать должны все-таки некрасиво. Он догоняется спиртом по венам.       - Мелочь, ты сегодня разошелся, - шепчет икающий Хенджин, обнимая сзади шатающегося в подобие танца Хосока.       - Посоветуй бабу, хен.       Хенджин снова икает через больной смех, затем показывает на пьяную сопящую в ладошку девчонку, но холодным носом все равно ведет по открытой шее до стаи мурашек.       - Зачем тебе баба, Хосоки, если у тебя есть оо-очень красивый хен?       Хосок послушно плетется за Хенджином, кладя хуй теперь и на девчушку приглянувшуюся. Целоваться нельзя – только Хосок тянется к губам и неумело их поклевывает в первый раз, ошейник множится шипами тут же, но ни один не обращает внимания. Было понятно с первой секунды, что никакие они не истинные.       Оргазм под кокаином – самое лучше в его жизни, даже если он не гей и первый раз было больно до охрипшего голоса и звезд перед глазами. Наркотики и секс того явно стоили.       Хенджин довольный и удовлетворенный, закидывает в рот экстази, и вот уже ржет с Субином на прокуренном диванчике. Хосок находит в толпе совсем отключившуюся девчонку, она, кажется, соглашается. Трахает он ее неумело, быстро и эйфорично из-за новой дозы, но губы у девчонки сладкие, а на пятнадцатом несвязном поцелуе она кричит, что больно. Хосок все равно ловит кокаиновый оргазм. У девчонки тысяча шипов по хрупкой шейке и сиплое дыхание через громкие крики о том, что Хосок ее убил. Ему становится дышать почти так же трудно, как и ей.       Дома, когда утром Ючан-хен пытается здоровенными лещами оживить давно откинувшегося Хосока, в его больной голове, разрывающейся от треска и звона, рождается нечто похожее на слабое осознание.       Оргазмы от кокаина и вправду очень сильные.       На футоне Хосок долго ломается сквозь слезы и отходняк.       - Одумайся, блять! – бьет Ючан не сильно, но дрожащему Хосоку все равно больно, а сопли стекают уже по острому подбородку.       - Отпусти, отпусти, отпусти, - заведённо повторяет через льющийся поток.       - Возвращайся домой, пока не сдох так!       Хосок отчаянно хочет именно этого, поэтому, когда на следующий день Хенджин зовет его в настоящий клуб по фальшивому паспорту, Чон с готовностью натягивает более-менее чистую футболку и позорно сбегает от кричащего Ючана. Какое тому вообще дело.       В настоящем клубе все дорого, поэтому они за столиком раскуривают единственный косяк на плюс-минус шесть человек, пока Хосок не отчаливает к бару вертеть жопой. «Цеплять цыпочек» - после этого Хенджин разочарованно на него глянул сквозь затуманенный взгляд, но промолчал. И правильно. Молчать чаще всего получается красивее, чем говорить.       На двадцать втором поцелуе с обкурившейся мадам в туалете (оргазм после косяка такой же охуенный), воздух поступает будто по узкой тростинке и наполнить полную грудь сбитым кислородом уже не получится. Кажется, Хосок начал понимать плачущую девчушку в гараже. Он умирает. На двадцать третьем, с Хенджином, у которого чуть выше губы было приятно слизывать сладкий шлейф скуренной травки, горло сдавливает уже до темноты перед глазами. Ошейник вьется и множится уродливыми шипами по чуть загорелой коже.       Оказывается, найти своего соулмейта в клубе невозможно. Хосок смеется от этого задавленно. По-настоящему не получается – не хватает кислорода.       На двадцать четвертом, у барной стойки с какой-то молодой девчонкой, получается насильно и не в кайф, Хосок теряет сознание, грохнувшись между столпившихся потных тел. Последняя мысль перед очевидным кислородным голоданием бежит некрасиво-карикатурно, он ведь не доживет до завтра, чтобы случился очередной отходняк с соплями-слезами.       Оргазмов под кокаином будет не хватать.       Хотелось бы ад с блэк-джеком и шлюхами.       - Я доктор! Я доктор! – кричат на затворках вытекающего сознания. Кажется, что-то поблизости с ухом похоже на горячий шепот Хенджина.       «Все будет хорошо»       Ему хочется очнуться и сказать, что ничего хорошего в его жизни никогда не было и теперь уже точно никогда не будет, но рот затыкают искусственным дыханием и на грудь давят до ужаса больно.       Через два дня Хосок просыпается на белых простынях промерзлой больничной палаты с рыдающей матерью у худого запястья и полными кислорода легкими. По тонкой жилистой шее цветет уродливый палисад. Впервые за долгое время в голове у Чон Хосока лишь тишина. И это лучшее, что он слышал в своей жизни.