Монохромная радуга

      — Как ты себе своего соулмейта представляешь?       Юнги морщится противно, будто вместо доброго коньяка глотает кислую бражку за десять вон, кривится в лице и чуть не плюет в расслабленного Сокджина что-то явно недружеское. Некрасивое, мерзкое, до лязга тросов терпения в грудной клетке Кима. И этой ужасающей улыбке по пухлым губам, чтобы холодком по хребту продрало.       Он буквально ненавидел все эти разговоры про предназначение и истинных в лице незнакомых людей. Это же бред — верить, что человек может подходить просто из-за того, что с ним можно целоваться.       — Я никак его себе не представляю, потому что у меня его нет.       За расслабленной мелодией полупустого бара отчетливое такое «ха» слишком громко вылетает с блестящих от алкоголя губ Намджуна. Юнги тут же бросает испепеляющий взгляд из-под свисающей черной челки, рисуя по раскосым глазам такое ядовитое, на грани с возможным убийством.       — Еще раз и между глаз, Намджун, — шипит он, опустошая за раз хрустальный стакан.       Сокджин смеется пьяно, а его смех стеклоочистителя по сухому лобовому скрипит на периферии сознания Юнги, в который раз напоминая ему о том, что он с пеленок побратился не с теми людьми.       — Почему ты вечно отплевываешься от этого? — Сокджин своими кривульками тычет в белесную шею друга, черная татуировка на которой поперек покрыта острыми шипами, чуть меньше, чем на собственной. — Тебя же никто не заставляет, ну, сам подумай. Что не радость, если где-то в закоулке мира есть человек, который на сто процентов подходит тебе? Не придется даже тест на совместимость у электронной свахи проходить.       Намджун утвердительно болванчиком кивает Сокджину, выражая полную согласность с высокоморальными заключениями, на что Юнги лишь отплевывается капельку сильнее и корчится опять.       Он строит высокопарный овощ с лет так семнадцати, который чхать хотел на все эти романтические сопли с поиском соулмейтов и всей остальной херней, которая была ему не нужна. Юнги просто не верил. Одни говорят, что лучше человека, кроме как истинного, тебе будет не найти и вот такой расклад, смирись, птенчик, но Юнги на все эти заявления может ответить одним пальцем. Длинным, прямым — средним. Ему не хотелось что-то доказывать, особенно Сокджину в содружестве крепко сплетенных рук с Намджуном, особенно-особенно, когда они еще и нажираются по-тихому в стельку. Поэтому Юнги на все остальное трепло про крутость, опасность и бла-бла-бла, лишь презрительно фыркает.       Спорить с Сокджином на эту тему ровняется одной пробитой бетонной стены и раскроенной черепушкой Мина. Сокджин слишком отчаянно верит, несмотря на девятнадцать неудавшихся за размашистыми плечами, верит наивным мальчишкой и смотрит всегда так мечтательно, что Юнги тут же хочется проглотить свой язык вместе с язвительным комментарием по поводу того, что Сокджин просто зря.       — Отъебитесь от меня, пожалуйста, — тихо так сипит Юнги, разваливаясь на удобном кожаном кресле.       Сокджин, конечно же, не отъебывается и даже не позволяет себе мысли, что никогда не найдет своего соулмейта. Или никогда не найдет соулмейта Юнги, которому он отчаянно подсовывает номера телефонов милых парнишек из универа.       — Вот я думаю, что Намдужну точно пошла бы какая-нибудь американская красотка с грудью под два глобуса, — Намджун послушно после этого давится коньяком, тот чуть не идет у него носом. — А мне смазливый американский парнишка. Хочу похожего на Селену Гомес, только с хером между ног, — он тут же оживляется, тыкая все еще откашливающегося Кима под бок. — Смотаемся в Америку под Рождество, мм?       — Ты ломано говоришь на английском, — напоминает ему Юнги.       — У меня для этого есть Джун, которого я зову с собой.       Намджун, расправившись с застрявшим в горле пойлом, наконец подключается к обсуждению. Не то, чтобы ему вообще хотелось американскую красотку с шарами вместо сисек. Ему ее не хотелось конкретно, только его друзьям знать совершенно не нужно — если Джин-и видит рядом с ним длинноногую шлюшку, а Юнги-я молчаливо соглашается с утверждениями, то какой грех ему переубеждать.       — Рванем тогда в Олейту? Я где-то читал, что там на Рождество устраивают интересные развлечения.       Сокджин незатейливо чешет вьющийся шипами ошейник, тяжело вздыхает и смотрит все равно радостно из-под пышных ресниц миловидного личика. Отчаянно смахивает в этот момент и под этим взглядом на клишированную лолиту.       — Олейта? Где это?       Юнги на самом деле не ненавидит свою жизнь — может слегка недолюбливает, но не ненавидит, и отец за это молчаливо гладит послушного сыночка по головке, который с утра и похмелья все равно является на незапланированное заседание акционеров и правителей компании. Просто глубоко в душе он чуть-чуть устал. Так, незатейливо, в одиночестве было бы даже хуже, но на огромный дом в районе Каннама у него кроме приходящей уборщицы тихое никого. Могила. Может быть, ему хотелось редкими наплывами того самого, про которое ему стиральным порошком с хлоркой вымывает последние нервы пьяный Сокджин. Чтобы было с кем пообедать заказанной из тайского ресторанчика едой, чтобы кто-то мог принести кружку сваренного кофе на пороге четвертого часа утра, потому что Юнги привык работать по ночам и даже больше. Немного. Для этого вялого «немного» он вполне может нанять себе прислугу с проживанием. Или завести собаку, приучив таскать в слюнявой пасти пустые кружки. А на все остальное у него есть работа в компании и ненужные продюсерские замашки в пару с Намджуном, о которых отцу знать не обязательно.       Сокджин выписал себе отсрочку в четыре года учебы, и Юнги его прекрасно понимал. Они были сыновьями своих отцов, как серое пятно в имени «Юнги» и золотой слиток по фамилии «Мин». Юнги решил не наматывать круги по кольцевой трассе без возможности остановиться и съехать на обочину. Отучился два года заочно, работая в компании. А теперь вот балансирует на тонкой грани, ходя по натянутому канату ожиданий отца с кривой палкой в руках. Поэтому немного и хочется чего-то. Название этому знает только Сокджин.       Тихие гудки через раз, звонкий голос на другом проводе явно выдрессированной девчонки.       — На девять вечера сегодня, — слова в тишине дома отдаются эхом по открытым пустым комнатам. — Кого-нибудь чистого, небольшого. Невинного а-ля, в этом стиле.       — Мужчину? — уточняет выдрессированный голос.       — Пассива.       Не успевает он положить трубку, как телефон бренчит назойливым «Намджун» по загоревшему дисплею. В который раз за день Юнги отплевывается, отвечая на звонок друга.       «Да?» — «У Сокджина повод проставиться». — «Сегодня не могу». — «Ты опять?» — «Это ты опять, Намджун».       Короткого разговора хватило, чтобы Юнги окончательно испоганил себе настроение, перекидываясь уже за отметку «в говно» и на улице нещадно светило яркое мерзопакостное солнце, которое он всеми фибрами ненавидел.       Последняя надежда остается на Madame А, где в красивом особняке пахнет прожженным ладаном с лавандой и дощатые полы с китайскими коврами ничуть не похожи на сборище проституток. Давно пора было сменить привычную уже обстановку «Rose’s» и паренька Стива на нечто более свежее. К примеру, подходящим оказалось прелестное заведение с запахом французской лаванды, тихая изоляция от других посетителей и полная конфиденциальность происходящего. Юнги понимал, что если отец узнает о его увлечениях, ему все же светит путь бедного продюсера в прокуренной квартирке ближе к Намсану, а не президентство в компании.       — Господин, по вашему запросу был предоставлен работник, — услужливо поясняла девушка, провожая его на второй этаж. — Если вы будете не удовлетворены, мы можем тут же его сменить.       За круглую сумму они хоть гибрида ему из гомункула вырастят.       В просторной комнате с отделкой из красного дуба милый паренек тут же склоняется в низком поклоне. Невинный, чистый, пассив — Юнги утвердительно кивает девушке. Она тут же послушно оставляет их наедине.       — Раздевайся.       В начале первого ночи, когда оставалось только спокойно доехать до коттеджа в Каннаме, телефон неустанно трезвонит, а на дисплее все тот же пресловутый «Намджун». Юнги очень неохотно поднимает трубку.       — Пиздец, — убедительно начинает он, — Чон Хосок, протеже Ючана, попал в больницу с передозом или что-то в этом духе.       Юнги устало трет виски свободной рукой, проезжает по итогу на загоревшийся красный, выдыхает что-то про то, что они уже шесть месяцев не появлялись на рэп-тусовке и это даже не их дело.       Какого фига?       Договаривается встретиться в больнице завтра в районе полудня.       Ему просто ничего не хочется. Поспать бы немножко, немножко постоять под горячим душем, немножко сдохнуть — все же тоже можно.