(не)нормальные

      Их отношения никогда не были нормальными отношениями двух братьев, о которых пеклась матушка.       Быть матерью двух сыновей сложно: всё хорошо до тех пор, пока один из них не толкнёт другого посильнее или пока не пострадает любимая игрушка, которую будет уже не починить, а новую – не купить. Нужно разнимать дурачков, мирить их и призывать старшего всегда быть хорошим примером для подрастающего младшего, который и сам во всём стремится догнать и перегнать. Следить, чтобы общались на равных, чтобы не спорили по пустякам, чтобы не сваливали друг на друга вину и мыли посуду по расписанию. Учить быть друг для друга опорой – а кто ещё, если не семья?       Наверное, это сложно.       Рицу помнит, как мама порой терялась, будто ей и сказать-то особо нечего, когда знакомые спрашивали, как ей удаётся справляться с двумя сыновьями и как они ладят между собой. Рицу помнит, потому что мама всегда задерживала взгляд на его лице, задумчивый, будто предчувствующий нечто такое, что периодически тревожит материнское сердце.       Со временем Рицу понял: у матушки хорошее чутьё.       Со временем он пришёл к осознанию: в их семье ничего такого не было и уже никогда не будет. Ни шумных драк, ни разбитых по неосторожности ваз, ни ссадин на коленках, когда в погоне кто-то из мальчиков спотыкается и клюёт носом землю. Ничего такого, что даёт выплеск эмоциям или помогает разрядить напряжение – что-то чисто мальчишеское, когда энергии через край, когда хочется играться, задирать и не быть пойманным за руку, именного этого в них никогда не было.       Оказалось, что скопившиеся с годами эмоции могут однажды вырваться наружу – вот почему Рицу долго жалел, что в силах ему с братом не поравняться.       Хотя ни о чём, что касается их лёгкого отклонения от обыденности, тот никогда не думал. Брат был уверен, что отношения у них славные, какими и должны быть, ведь к Рицу он всегда относился с неприкрытым восхищением, согласно кивал, когда мама в очередной раз за ужином указывала старшему на нечаянно погнутые ложки и просила быть хоть немного похожим на младшего. Рицу не понимал их: ни родителей, ни брата.       Ему хотелось встряхнуть его, заставить раскрыть глаза и посмотреть на мир трезвым взглядом: ведь ничего не было хорошо – у него ощущение неправильности зудело под кожей, словно рой мелких копошащихся жучков, противных и невыводимых. Ведь тот, кого матушка всегда хвалила за отличную учёбу, тот, для чьих медалей отец с улыбкой прибивал новую полку в комнате,       тот, на кого брат всегда смотрел с теплотой,       не был настоящим Рицу.       Не был настоящим, просто потому что он не позволял себе им быть. Решил, что будет идеальной версией себя ради нии-сана, чтобы тому даже в голову не приходила дурная мысль, чтобы не возникало никакого беспокойства. Но не всё шло по примерно составленному плану – включая его самого. И со временем Рицу начал захлёбываться в собственном обмане – он бы обязательно пошёл ко дну, если бы не...       ...Брат почему-то всегда любил его больше, чем Рицу заслуживал.       Смешно сейчас оборачиваться на себя прошлого: испуганного, слабого, загнавшего самого себя в угол переживаниями, не имеющими весомого повода. Ощущать себя ничтожным, когда все вокруг не перестают расхваливать тебя, восхищаться тобой и твоими «успехами» – должно быть, многим «ученикам с доски почёта» знакомы подобные чувства. Но по-настоящему страшно стало, когда пришло осознание: именно на этих чувствах Рицу взрастил в себе эсперские силы, точно на палёных удобрениях.       Из зерна, томящегося в его груди в течение тринадцати лет, мог вырасти жуткий паразитирующий на других жителях сада сорняк, но брат вовремя вспомнил о том, чему учила его матушка, а ещё о том, что чувства – особенно любовь и привязанность – необходимо выражать, иначе начнётся полный кавардак и излишняя драма.       Нии-сан до сих пор такой.       До сих пор крайне правильный, безупречный во всём, что касается отношений в семье и взаимодействий с другими людьми. До сих пор каждый день гладит Рицу по голове, с самого утра, перед тем, как сесть завтракать; до сих пор хвастается перед друзьями достижениями младшего брата, будто своими собственными, гордится им гораздо больше, чем самим собой; до сих пор ночами заглядывает к Рицу в комнату, когда думает, что тот давно спит, и подтягивает ему сползшее одеяло лёгким мановением силы, не переступая порог и бесшумно исчезая в темноте.       А у Рицу мир циклится.       Он и раньше бо́льшую часть дня думал о брате, но теперь мысли не сгущаются вокруг перманентно растущего чувства страха в груди и непрекратимого беспокойства: в порядке ли нии-сан? его ничто не тревожит? не раздражает? он же не наделает глупостей из-за стресса?       Раньше Рицу казался себе хлипким заборчиком, отделяющим тёплый уютный дом от разрушительной стихии – от жуткого урагана, то приближающегося к стенам семейной обители, то отдаляющегося от них, но всегда маячащего на периферии.       Сейчас он не пытается казаться великим мучеником или героем локальной войны – две крайности одной личности, которой он в любом случае не является.       Рицу думает о брате гораздо больше, чем прежде.       И общаются они проще, чем когда оба ходили в среднюю школу: успевают за пару лет перестроиться, наученные горьким подростковым опытом, узнают друг друга заново, как будто полжизни провели в разлуке и наконец-то встретились вновь. Проводить время вместе – весело, помогать брату с математикой – хорошо, учиться у него настоящим эсперским трюкам и фишкам – замечательно.       И Рицу даже думает, что вот оно – нормальное, то, чего он хотел.       А потом начинает ловить себя на странностях.       У него сердце заходится в особом, неправильном ритме, трепыхается, будто подбитое, когда нии-сан улыбается чуточку ярче, чем обычно. Счастье ворочается, копошится в грудной клетке, мостится за рёбрами, точно птица, нахохлившаяся такая, пёстрая, на ветке, – и всё из-за брата, без лишних вопросов впускающего в свою комнату поздно ночью, просто чтобы поговорить. Ему тепло, когда брат подсаживается к нему ближе, горячо, когда кожа соприкасается с кожей, но ощущения не похожи на разряд статического электричества – скорее на горящий фитиль свечи. Ласковое пламя облизывает пальцы, лижет костяной корсет изнутри, и подкатывающая к горлу нежность настолько приятна, что хочется зажмуриться, но не прерывать мягкое чувство.       Оно очень спокойное.       Настолько, что притупляет бдительность Рицу. И тот, давший себе мысленную клятву никогда больше не позволять эмоциям брать над собой верх и стараться впредь анализировать своё состояние, пропускает момент, когда окончательно теряется.       Брат добился своего: сделал их отношения более доверительными, тесными, так, чтобы не разлей вода и никаких недомолвок между.       Только о последствиях не подумал.       Если бы пламя внутри продолжало, словно довольная любвеобильная собака, лизаться, греть сердце и щекотать кровяные сосуды, по которым с гулким стуком разливается кровь, Рицу бы ничего не заметил.       Но неожиданно пламя перекидывается со свечи на шторы и теперь грозится сжечь дотла тот дом, который Рицу только-только по-настоящему научился защищать.       Ему снова плохо.       Он снова не понимает, что творится у него в голове и тем более – отчего так щемит сердце.       Ещё немного, и защищать придётся не мир от брата,       а брата – от Рицу. .       Их отношения всегда оставляли желать лучшего и вряд ли когда-нибудь перестанут таковыми являться.       И Рицу этого боится.       Он привык отвечать всем требованиям и оправдывать любые надежды, которые на него возлагаются, – будь то желания семьи, рекомендации учителей, кого угодно, кто смотрит на Рицу и видит в нём хорошего мальчика. Ему несложно – людям спокойно. Только с братом у него никак не получалось действовать правильно. Сейчас, когда Рицу успел поверить в то, что отныне у них всё будет хорошо, именно сейчас поёжившегося плеча касается липкая когтистая лапа, впивается в него до проступающих красных полос на теле, а мерзкое всезнающее существо выдыхает на ухо загробным голосом:       нет. ничего. не. нормально.       В груди клокочет закипающее ядро – на него, словно на клубок, наматываются боязнь самого себя, настороженность, нервность, в нём концентрируются психические силы, которые вновь деформируются под влиянием охватившей всего Рицу тревоги. В доме Кагеяма снова за ужином гнутся ложки, только на этот раз гнёт их Рицу, неосознанно, из-за непрошенного аффективного всплеска. Мама хмурится, но молчит, а брат радушно улыбается, не задаёт лишних вопросов, и только снова и снова лёгким мановением пальца выпрямляет столовые приборы и поддерживающе сжимает ладонь Рицу, если уличает подходящий момент. Касается его часто, будто бездумно, будто тянет его, точно магнитом, к младшему. Чаще говорит, как тот отлично справляется, разговаривает, интересуется, не выпутывает пальцы из влажной от пота, но очень тёплой хватки.       А Рицу приходится держать язык за зубами, изо всех сил стараться не шугаться невинных жестов нии-сана и притворяться, что всё в порядке.       И чувства, эмоции, переживания наваливаются на него с новой силой, давят, будто многотонный булыжник кладут на грудь и прижимают к земле, заставляют двигаться и что-то делать, несмотря на непосильную ношу.       Рицу не может.       Ещё немного – и его вновь размажет собственными неконтролируемыми силами.       – Тебя ведь что-то беспокоит, Рицу?       Странно удивляться вопросу, услышать который он ожидал, боялся и чертовски надеялся.       У брата улыбка мягкая, доброжелательная, одними уголками губ. Его мимика всё ещё остаётся невыразительной, для кого-то даже кажется бесцветной, но всё же скромность линий его лица не скрывает заботы, лучащейся из тёмных глаз и направленной исключительно на одного человека во всём мире. Хорошо, что настольная лампа – единственный источник света в комнате – озаряет именно черты брата, скрывая от него побледневшее лицо Рицу, чья фигура засвечена со спины, а ломаные тени искажают его изображение перед ясным взором, преисполненным нежностью. Нии-сан, может быть, не понимает и даже не догадывается, чем обременён Рицу и почему тот всё чаще шарахается от его прикосновений, но чувствует, что младший братишка нуждается в разговоре.       А у Рицу слишком много того, что необходимо сказать. Настолько много, что раздумья забиваются в него, плотно утрамбовываются до самой макушки, но как только предоставляется возможность поговорить – пустота расползается по черепной коробке, будто перелившая через край горячая вода в ванной.       Мысли снова душат. Он снова боится захлебнуться невыраженными чувствами, невыпущенными эмоциями, несказанными словами.       Рицу уже давно не тринадцать. Он вырос из подростка в юношу, многому научился и понял кое-что важное: в одиночку ему не справиться.       Есть вещи, которые нести в себе нельзя категорически – они сожрут тебя изнутри. Оплавят органы, раскроят мышечную ткань, по кусочку оторвут от каждой мышцы, просмакуют, прожуют и даже труху не выплюнут – сожрут всё до последней косточки. Рицу помнит это чувство – мерзкое, разъедающее грудную клетку, подпитывающее его силу и стимулирующую её, но совсем не так, как надо. Рицу готов сделать что угодно, лишь бы больше никогда не пришлось переживать подобное вновь.       Он знает: в этот раз так же, как и в прошлый, ему необходим брат.       Он скажет ему.       Признается, но не для того, чтобы намеренно обременить нии-сана, не чтобы обвинить его, не ради мимолётного облегчения, а для того, чтобы вместе попытаться разобраться.       Неважно, что он ответит.       Важно озвучить то, что Рицу испытывает, и попросить о помощи.       – Нии-сан, – голос – предатель, дрожит. Обрубить бы себе связки и выкинуть, но Рицу стоит на своих двоих твёрдо, не шевелится, отступать не собирается. Раз начал – договаривай.       Поднять глаза на брата страшно.       Глубоко втягивает воздух носом и резко выбивает его из лёгких: ладно. Сначала озвучит, затем увидит реакцию.       – Ты же знаешь, я не сказал бы тебе ничего, не будь я уверен в своих словах, – челюсти сжаты плотно, до боли, но Рицу не сбавляет темп. Пол собственной комнаты, кажется, насмешливо ухмыляется ему, как бы говоря: ну-ну, мальчик, продолжай. Сердце, сбрендившее, скребётся, карабкается к горлу, но держится хлипко – вот-вот свалится в пятки. Парень до пёстрых кругов под веками зажмуривается и выпаливает: – Я очень... Очень привязан к тебе.       У брата на лице сконфуженная улыбка, а у глаз растерянное, но тёплое выражение.       – Я... – мягко начинает он, но Рицу обрывает его, прекрасно зная: не о том ты думаешь, братец.       – Нет, нии-сан, пожалуйста, пойми меня правильно, – у младшего руки ледяные: кровь вся прибивается к лицу, окрашивая щёки в тон новой толстовки, которая словно тугими жгутами стягивает его рёбра. У брата – как всегда тёплые и мягкие. Обвивают чужие пальцы, по привычке пытаясь согреть.       Ком к горлу подкатывает, давит на гланды, так, что ни продохнуть, ни сглотнуть толком не получается. Парень понятия не имеет, что нужно сказать, в голове – вязь слов, но ни одного разборчивого, внятного предложения. Ему критически важно сказать хоть что-то, но...       – Рицу.       Взгляд взметается к добрым глазам брата.       – Я люблю тебя, – срывается камнем с губ, булыжником, тем самым, что пытался расплющить грудь Рицу. – Я люблю тебя очень сильно.       Он не знает, что чувствует сейчас брат, на его лице – несчитываемая гамма эмоций и вековое спокойствие, схожее разве что со штилем в море или с чистотой небес над облаками. Рицу не дышит – каждый лишний вдох обжигает лёгкие, точно глоток огненной воды. Но ждать не может.       – Я не требую от тебя ничего, я знаю, что чувствую, но не понимаю, что мне с этим делать, поэтому, пожалуйста, – словесная волна захлёстывает его, тянет на дно, но позволяет сделать последний глоток кислорода, полного надежды и мольбы: – помоги мне понять, нии-сан.       Слёзы – чёрт, он так не хотел этого – оседают солью на уголках рта.       Раньше, чем он осознаёт, что происходит, его лица касаются горячие ладони, а влажную дорожку на щеке сцеловывают потрескавшиеся губы.       Брат выглядит донельзя счастливым и       надёжным.       – Рицу, – о его голос разбивается любое беспокойство. – Мы справимся.       Рицу верит ему. Хватается за чужие предплечья, зарывается носом в шею и стискивает в объятиях родного человека точно так же, как и сжимают его самого.       Ему совершенно без разницы, насколько их жизнь ненормальна,       пока брат держит его за руку.