8 дней в плену

Сегодня ночью Пётр почти не спал. Всё тело ужасно болело, и из-за этого было сложно даже пальцем пошевелить, поэтому Пётр с раннего утра лежал, обнимая одеяло, и обдумывал всё происходящие в своей короткой и мучительной жизни. Ему больше всего хотелось оказаться на свободе, дома, в тепле и уюте, но было что-то точнее кто-то, кто его связывал с этим местом. Тони Старк — злой немец, как ему сначала казалось. Спустя пару часов раздумий, он наконец всё понял. «Если бы он меня не избил при первой встрече, меня бы пытали до смерти», «Если бы он меня не избил при побеге, меня бы застрелили», «А вчера ему надо было показать своим сослуживцам, что он предан своей стране», «Я видел его взгляд. Ему нравится избивать меня. Садист». Звучало бредово, но это было единственное логичное оправдание поступкам Тони. Вот только зачем он это делает — Пётр не понимал. Неужели он… любит его? Пётр тряхнул головой и поморщился от новой вспышки боли. Быть такого не может, немец просто жалеет его, и всё. Поразмышляв ещё немного, он пришёл к печальному выводу: он привязался к Тони, причём очень сильно, поэтому оправдывает его действия. «О, Господи, меня тянет к мужчине, так ещё и к врагу!». Из-за этих мыслей Петру так стало горько, что он вновь не сдержался и заплакал, прикрывая лицо окровавленными ладонями. Он понимал, что Тони не будет за ним ухаживать, как сейчас, и всему приходит конец и этому тоже. Он понимал, что его убьют рано или поздно. «От меня все отвернутся, если узнают, что мне нравится мужчина», «Он же враг», «Такие, как он, убили моих родителей». Питер не мог перестать прокручивать это у себя в голове. «Меня никто не любит», «Я никому не нужен…» Наконец-то дверь открылась, и в камеру вошёл Тони. Несомненно, Пётр был рад ему, но всё же он его очень сильно боялся и его настораживало, что он ошибается по поводу его доброты. Вдруг, когда Пётр перестанет сомневаться в командире и расслабится, он его убьёт? Он не знал Тони, не знал его характера, не знал его привычек. — Как себя чувствуешь? — раздался тёплый, нежный голос Старка сзади. Тони сел рядом с юношей, хотя ему очень хотелось лечь рядом, обнять его и прижать к себе, ладонью посчитав все аккуратные изгибы тоненького тела. — Добрый день, дядя Тони… — еле произнёс Пётр, поворачивая голову в сторону мужчины.  — Про меня говоришь? Наверно, что-то плохое? — ухмылкой спросил тот. — Тони… я правда не знаю ничего про партизан, у меня дядя один из них, и я просто еду им носил, оставляя в условном месте, вот и всё. Если бы я знал, я бы вам всё рассказал, если бы вы пообещали отпустить дядю. Я хочу вам доверять… Вы такой добрый, хоть и… — Питер с тоской посмотрел на пол. — Питер, у тебя такой приятный голосок… — Выдохнув, Тони продолжил: — Если бы ты меня сейчас понимал… Я столько всего хотел бы тебе рассказать. — Как бы тут не было плохо, мне хорошо, когда вы рядом… — пробормотал юноша и невинно посмотрел на мужчину, тот тоже поймал его взгляд. К сожалению для обоих, их подобие разговора прервал голос из коридора, и Тони удалился из камеры, пристально посмотрев на еле живого мальчика, оставляя того в одиночестве. Он снова тихонько горько заплакал от накатившего на него одиночества. — Надеюсь меня больше никто не будет пытать, — прошептал Пётр, аккуратно сжимая руку, которую тут же обдало острой болью и он зажмурился, снова роняя пару слезинок на пол. Всё тело болело. Жить не хотелось, но… Старк… Он был необычным: диким, жестоким, но с ним нежный, переменчиво добрый, рядом с ним было тепло и опасно. Петру казалось всё это неправильным, ведь так не должно быть. Он должен был остаться на свободе, найти себе женщину, которая родила бы от него ребенка, и юноша бы пошёл на войну. Или же его всё равно поймали бы, пытали и убили, в конце концов. Но взамен он питает к командиру всея штаба тёплые чувства и всегда ждёт момента, когда он перешагнёт порог его камеры, ставшей за все эти несколько дней ему домом. Это было неправильно, и это самое чувство неправильности разъедало его изнутри. Но Петру нравилась эта опасность. Однако, больше всего он хотел домой, к тётушке.