Правда

      Назойливый писк. Лёгкое дуновение тёплого воздуха, пахнущего чем-то странным, слишком чистым и приятным. Сдавленное чертыханье, негромкие шаги и мужской голос.       — Привет, парень. Как сегодня? Путём, как обычно, да? Как все эти грёбаных три года, семь месяцев и два дня. Или не семь и не два? Мама твоя считает всё. Словно это помочь может. Она сейчас подойдёт. Врача пошла искать, как будто врач может сказать что-то новое…       Усилие — свет перед глазами. Вокруг слишком много белого. Режет глаза. Глаз. Один.       — Но ты же её знаешь, она не сдаётся. И не сдастся никогда. Вон Глен недавно вернулся, хотя я до сих пор понятия не имею, откуда реально знаю этого чувака и почему так хорошо помню то, что мне приснилось. Он рассказывал, что ты крутым парнем там вырос. Во сне.       Расплывающаяся фигура, передвигающая руками что-то такое же расплывающееся рядом. Голос знакомый и незнакомый одновременно. Нужно вспомнить, но перед глазами лишь заплаканные лица отца и Мишонн. Рука ещё чувствует тяжесть кольта. В голове всё взрывается. Снова и снова.       — Рик как и ты. Стабильно, ничего нового. Ну да ты, наверное, и сам знаешь. Да, знаешь… Чёрт, где же Лори? Она твердит, что нужно с тобой говорить всё время, что так ты быстрее проснёшься. Вот только никто из проснувшихся до сих пор не сказал, что он что-то слышал. Хотя сама она говорила, что я ей снился. Я же ходил тогда к вам всем. К троим. С ней говорил, с Риком. С тобой иногда. Теперь вот вместе к тебе ходим.       Шейн. Это Шейн. Осознание пришло так легко, словно это было чем-то совершенно нормальным: вышибить себе мозги и проснуться где-то на небесах, рядом с Шейном, рассказывающим, что мама тоже рядом. И отец, который почему-то спит.       Шейн обернулся, и ваза с цветами, да, это была именно она, выскользнула из его рук, разбиваясь на несколько сотен осколков. В голове Карла снова весь мир взорвался приносящим вспышку боли выстрелом, но он не закрыл глаза. Он смотрел и смотрел.       Через минуту в палату вбежало сразу несколько человек. Слишком много шума. Голова болела просто невыносимо. Рядом что-то пищало. Какие-то трубки торчали из тела Карла. Пошевелиться он не мог. Он открыл рот при виде больших заплаканных глаз совсем близко — маминых глаз, — но не смог сказать ни слова. Из горла вырвался какой-то странный каркающий звук.       Не выдержав, он закрыл глаза, стараясь отгородиться от происходящего, но желанного покоя не обрёл. Отогнав маму, почему-то рыдающую на груди у взволнованного не меньше неё Шейна, врачи касались тела Карла, слушали его сердцебиение, светили в глаза — в оба глаза, только один ничего не видел — фонариком, заглядывали в рот, измеряли давление и температуру…       — Всё в норме… Один глаз не реагирует на раздражители… Подобные случаи… Время на восстановление… Почти четыре года — немаленький срок… Разрабатывать мышцы… Как только он будет готов, вы сможете забрать его домой… Вы сами понимаете, что сегодня это невозможно… Нет, случаев повторного погружения в летаргию не было…       Чужие голоса не давали Карлу отключиться, но смысла в произнесённых фразах он не находил. Он вообще не понимал, что с ним происходит. Его мозг придумал такой образ загробного мира и растянул последнюю секунду существования на целую вечность? Или он в самом деле попал в какой-нибудь параллельный мир? В иную реальность? А может быть, это всё ему приснилось? Сиддик, укус, нападение на Александрию, смерть, мама с Шейном? Может быть, это просто сон и он сейчас проснется в своей кровати, слыша, как звонко смеётся в соседней комнате Джудит, как отец с Мишонн обсуждают планы на день…       — Милый, — донёсся до него голос мамы.       Она коснулась его щеки, той самой, которая должна была быть обезображена выстрелом Рона, и Карл снова открыл глаза. Врачи ушли, стало тише и проще сосредоточиться. Он пошевелил пальцами и приподнял руку, которая весила, казалось, целую тонну. Мама с непонятным выражением в глазах следила за каждым его движением, за тем, как он ощупал целую щёку, как потрогал веко невидящего глаза, а потом снова залилась слезами.       — Ну тише, Лори, тише, — положил ей руку на плечо Шейн и подмигнул Карлу, взглянув на него. — Он скоро восстановится. Ему просто нужно время. Ты же знаешь, что нога Хершела пришла в норму уже через пару месяцев. Руке Мэрла понадобилось почти полгода, но ведь тоже всё наладилось. И Филип Блейк сейчас отлично видит двумя глазами. Карл поправится. Да, парень?       — Что… что… — с трудом ворочая пересохшим языком, выдавил Карл. — Где я?       — Ты дома, малыш, — сквозь слезы улыбнулась мама.       — Дома?       Он окинул изучающим взглядом белые стены, аппаратуру, стоящую рядом, тумбочку, окно без занавесок. На дом это похоже не было. Или здесь, в загробном мире все живут в таких вот… подобиях больничных палат?       — Дома, — нервно рассмеялась мама и потёрла ладонями лицо, пытаясь прийти в себя. — Сейчас ты в больнице, но совсем скоро мы с Шейном тебя заберём. Мы… понимаешь, детка, мы…       — Думаю, он уже понял, что мы вместе, да, парень? Как оно там, во сне, сам-то девчонку нашёл за это время? Глен говорил, что ты там с кем-то крепко подружился!       — Шейн! — одёрнула его мама и почему-то рассердилась.       — Я не понимаю, — прошептал Карл из последних сил.       — Мы всё расскажем, милый, все расскажем. Ты только больше не засыпай… так надолго, — всхлипнула мама.       Но Карл уснул. Когда он снова открыл глаза, за окном уже стемнело. Из его тела больше не торчали никакие трубки и он даже смог повернуть голову. Зрение улучшалось, если не считать того, что видел он лишь одним глазом. Но к этому Карл давно привык. Мама сидела рядом, с журналом на коленях, который она даже не пыталась открывать.       Когда он улыбнулся или, по крайней мере, попробовал это сделать, она испустила громкий вздох облегчения, а потом снова расплакалась.       — Мам, не надо, — попросил он и, чтобы отвлечь её, спросил: — Можно… выше?       Она поняла сразу же и подтянула его чуть выше на подушке. Он заметил на тумбочке рядом поднос с желе и водой и понял, что чертовски голоден. Мама без слов угадала новую потребность и стала кормить сына с ложечки. Его собственная попытка донести ложку до рта успехом не увенчалась. Руки и ноги были словно чужими. Но шевелить он ими мог. И это вселяло надежду, хотя Карл до сих пор не понимал, что с ним происходит и не закончится ли это так же внезапно, как и началось.       — Где мы? — спросил он, когда желе было съедено, а вода выпита.       — Мы в Атланте. В маленьких городах сейчас почти никто не живёт. Шейн перевез нас всех сюда, потому что здесь на тот момент осталось больше медицинского персонала. Хотя выбить места, как он говорит, было непросто.       — Я не понимаю, — снова беспомощно признался Карл.       — Милый, ты уверен, что хочешь всё услышать сейчас? Тебе нужно время и отдых, ты ещё успеешь узнать все подробности. Я позвонила Андреа, они забрали к себе Софию. Ох… София — это…       — Мама, я помню Софию. И Андреа.       — Да… да, конечно.       Мама замялась, и Карлу показалось, что это её совсем не порадовало — то, что он помнит. Это было слишком сложно. Мама, Шейн. София, Андреа. Глен, Хершел и Губернатор, о которых они говорили. Все, кто умер. Карл тоже умер — это он четко помнил. Так почему же он чувствует себя живым?       — Мы умерли, — невольно сказал вслух свою мысль Карл, и мама вздрогнула.       — Нет! Нет, Карл! Мы живы. Ты жив. Это только сон, понимаешь? Дурной сон.       — Не понимаю, — в третий раз почти отчаянно сказал Карл, как раз в тот момент, когда в палату зашёл Шейн с большим стаканом кофе.       Отхлебнув кофе на ходу, он подошёл к маме, снова положил ей руку на плечо и предложил:       — Ты с самого утра ничего не ела. Иди перекуси, а мы с Карлом поболтаем. Давай, милая, иди, успокойся, ни к чему ему сейчас лишние нервные потрясения из-за твоих слёз. Я всё отлично расскажу. Тебе же рассказал? Ну?       — Шейн, я способна сама справиться… — начала было спорить мама, но рука Карла, потянувшаяся к ней, заставила её умолкнуть.       Она взяла его руку в свою, поднесла к лицу, поцеловала в середину ладони, прижалась щекой. Её глаза снова заблестели.       — Мама, иди, — попросил Карл.       Поколебавшись ещё несколько мгновений, она встала и, оглянувшись пару раз по дороге к двери, вышла. Шейн тут же занял место на стуле рядом с койкой Карла и насмешливо кивнул на пустую ёмкость с остатками желе на стенках.       — Я бы с радостью принёс тебе сочный гамбургер, но врачи говорят, что твой желудок отвык от нормальной еды, так что надо начинать питаться со всяких там желе, кашек и пюре. Но это ненадолго, парень, уже скоро будешь бегать и есть всё что попало.       — Расскажи, — потребовал Карл, которому сложно было даже произносить слова, потому он отделывался самыми короткими фразами в надежде, что его поймут.       И Шейн действительно всё понял. Он, снова отхлебнув большой глоток кофе, провел ладонью по ёжику волос и вздохнул:       — В общем, началось всё с Рика, хотя тогда этого никто не понял. Нет, я не утверждаю, что он был нулевым пациентом, но одним из первых, определённо. Тогда такие случаи были единичными, их никто между собой не связывал. Но потом эпидемия распространилась по всему миру, причём буквально за пару недель. Нам повезло, что некоторые люди приходили в себя практически сразу, их летаргический сон длился всего несколько часов или дней. И если бы не они, нас бы тут не было. Хотя многие действительно погибли. Причём очень банально — от обезвоживания. Те, кого не нашли вовремя, кому не смогли наладить питание. Дыхание все способны поддерживать самостоятельно. Что это за хрень, парень, и не спрашивай, в народе поговаривают, что какое-то биологическое оружие вышло из-под контроля. Но кто же всю правду скажет?       Шейн рассказывал вроде бы вполне доступно, и всё же у Карла в голове ничего не укладывалось. Если это болезнь и они просто надолго уснули, то откуда он знает всех этих людей, про которых говорила мама?       — Я вижу недоумение, написанное на твоём лице. Загадка века — почему всё то, что нам снится там, снится и другим людям, почему мы это помним так хорошо, будто все это действительно переживали, а не валялись тут, получая питательные вещества через трубочки. Этого нам тоже никто не говорит. Ведутся исследования — вот и весь ответ. Хотя я лично думаю, что они и впрямь ни хрена не знают. Создали что-то такое, что вышло умней их самих! Они до сих пор даже выводить людей из этого сна не научились.       — Все просыпаются? — прошептал Карл.       — Не все, — покачал головой Шейн. — Может, мама твоя и не одобрила бы, но я тебе честно скажу. Ты, кстати, учти, что она всеми силами отгораживается от пережитого там. Слишком тяжело ей пришлось. Первый год она ни с кем из той жизни контактировать не хотела, ото всех, кроме меня, отгородившись. Да и до сих пор замыкается, если начать говорить о том, что было там. Так что ты уж побереги ее. Я понимаю, что ты там пережил и повидал многое, так что мои слова тебя вряд ли шокируют: умерли многие. Кто-то в самом начале от обезвоживания, как я уже говорил. А некоторые умирают прямо посреди сна. Врачи говорят: сердце не выдерживает. Вообще сейчас расклад примерно такой: сорок процентов человечества вымерло, это средняя картина. У нас в стране статистика смертности чуть ниже, но незначительно. Процентов двадцать до сих пор в летаргии. Ты теперь вместе с нами принадлежишь к пытающимся наладить нормальную жизнь оставшимся сорока процентам. Добро пожаловать в новый мир, Карл!