text 2

      Вергилий наступает на грудь — истинно звериный жест. Хищник прижимает к земле уже поверженную жертву. Вдавливает каблук полевее. Прямо под подошвой бешено бьётся чужое сердце.              — Ты проиграл, Данте, — его губы растягиваются в хищной улыбке — обманчиво-тёплой, притворно-родной. Радужка почти сливается с белком, зрачки в безумных бликах почти тонут. Почти. — Ты был недостаточно силён.              Пульс выталкивает изо рта кровь. Без хрипа, без хлюпанья. Измождённое тело не регенерирует. Но не умирает.              «Вергилий, Вергилий, Вергилий», — но губы, пересохшие и побелевшие, лишь незаметно подрагивают.              Вергилий перешагивает через брата, оставляя на красном плаще пыльный след, и опускается возле распятого тела. Ноги — кровавое месиво, правая по икру, левая почти по бедро. Ямато в плече не даёт рассечённым сухожилиям срастись. Пальцы здоровой руки дрожат от переутомления. Именной меч в полуметре бесполезным железом.              У Вергилия сохнут губы.              — Теперь ты понимаешь, зачем нужна сила, Данте? — он подпирает ладонью щёку. Можно позволить себе расслабиться, когда единственный опасный противник повержен.              Белые пальцы касаются мужественного подбородка, очерчивают линию челюсти, трогают порозовевшую влажную щетину. Чужие губы липкие и красные — какие и должны быть. Окровавленный высокий лоб. Слипшиеся пряди аккуратно обрамляют лицо.              Вергилий повторяет вопрос на полутон тише. Шепчет.              — Чтобы защитить тех, кто тебе дорог. Чтобы защитить себя, — Данте с тихим всхлипом начинает дышать. Едва слышно. Грудная клетка подрагивает, расширяясь. Вергилий невесомо касается мокрых ресниц, и улыбка моментально сползает с лица. Обычно-серьёзное, ложно-участливое. — Не нужно теперь плакать, Данте. Нужно было думать раньше.              Вергилий щурится, наблюдая за блестящими мутными дорожками на висках брата. Грязно-розовые, бурые. Сжимает губы в короткую белую полосу.              — Слаб даже в такой мелочи, братец, — в его тоне сквозит сожаление и горечь. Искренние.              Движения Вергилия преисполнены плавности и ледяной решимости. Он аккуратно отворачивает край плаща, оттягивает чёрный ворот рубашки. Теперь биение сердца ощущается совсем рядом, сантиметр — и подушечки пальцев дотянутся до сумасшедшей мышцы.              — Не бойся, — сквозь пелену в глазах Данте пробивается животный страх, и это застаёт Вергилия врасплох. Он не мог даже в мыслях допустить, что младший сын Спарды слаб перед смертью.              — Верг… — сил не хватает на полноценное слово, кровь сохнет на губах чёрной коркой, и это так отвратительно, что старший чувствует лёгкую тошноту.              Тусклые зрачки узкие-узкие, радужка горит в агонии. Абсолютное бессилие бьётся прямо под ладонью.              Данте горячий и влажный, спазматически напряжённая грудь рассечена в двух местах. Раны по-прежнему не заживают.              Вергилий поднимается на выдохе одним слитным движением, мягко вытягивает из развороченной раны Ямато. Он почти видит колотящееся сердце под тонкой кожей — настолько, что синие вены и сосуды отчётливо видны многочисленными паутинками на груди, на предплечьях, шее.              Десять сантиметров от соска, двадцать от выпирающей ключицы. Данте хрипит, дрожит всем телом, из последних сил вцепляется рукой в растрёпанный подол чужого плаща.              Вергилий рывком вклинивает лезвие катаны чётко между рёбер, в намеченное место. Данте замирает, на миг стискивая чёрную ткань сильнее, а потом полностью расслабляется. Близнец с отвращением выдергивает плащ из слабых пальцев, вытирает катану о красный ворот чужой одежды — словно та специально была создана для этого.              — Спасибо, Неро, — он шепчет сам себе, рассекая пространство по горизонтали и вертикали. — Прощай, Данте.