Он ненормальный.

      Он отрывается от экрана и смотрит на меня. Ловлю каждый его вдох и выдох, жду реакции, но он молчит. Ну хоть что-то. Боюсь, что снова оттолкнул его. Чёрт, я идиот, не стоило… — Я тоже, — шепчет он, а я забываю, как дышать. — Пойдем отсюда, — Я кажется не могу пошевелиться, он молча берёт меня за руку, и мы выходим из зала.       Кажется, всю дорогу до дома я слышу только наше напряжённое дыхание. Одно на двоих. Открывает дверь. Все это время мы молчим, но нам и не нужно слов. Только огромное желание между нами. Мы поднимаемся наверх, потом просто стоим и смотрим друг другу в глаза. Кровь приливает к вискам, я даже могу ее слышать. Его взгляд прожигает меня насквозь. Я делаю шаг, он тоже. Мы стоим в нескольких сантиметрах друг от друга. Целую его, он отвечает. Все, что я испытываю — дикое животное желание. Пару мгновений, и мы уже на кровати, он целует мою шею, одновременно раздевая меня. Чувствую его запах, его губы, его пальцы на моей коже. Утопаю в его глазах. Мир перестает существовать, когда он шепчет: — Было глупо только спать с тобой на этой кровати… — я смотрю на него затуманенными глазами и слегка улыбаюсь.       Я поднимаюсь и аккуратно снимаю с него одежду, оставляя рваные поцелуи на теле. Он покрывает мое тело поцелуями от лодыжек до мочек ушей, я изгибаюсь в пояснице и сжимаю ткань простыни в ладонях. Его руки на моих бедрах, с моих губ срывается стон, и я чувствую его внутри. Это как наркотик в крови. Больно, но приятно. С каждым его движением я хочу его все больше. Кусаю его плечо, он стонет мне в ухо. Он входит все глубже, и каждый раз мне кажется, что я вот-вот перестану дышать. Я чувствую его губы на ключицах и уже не в состоянии контролировать стоны. Он накрывает мои губы своими, заставляя быть тише. Проводит языком по нёбу и входит ещё глубже. Царапаю его спину и хватаю губами воздух, пытаясь не задохнуться. Я буквально чувствую, как мы становимся одним целым и готов послать к чёрту весь мир. Только мы двое. Ещё одно движение, и я взрываюсь, он падает рядом, тяжело дыша.       Было ли это очередной ошибкой, будет ли он винить нас обоих — я не знаю. Сейчас я только знаю, что он рядом, и мне больше ничего не нужно. Он обнимает меня сзади, переплетая наши пальцы. Я чувствую его дыхание на затылке. — Обещай, что не пожалеешь. — Никогда. — Я, кажется, влюбился, — возможно, это было и не нужно говорить.       Нет, наверное, нужно. Так приятно, разве нет? Только… происходит всё в каком-то странном и хаотичном порядке. Впрочем, это, наверное, всё неважно. Это даже глупо — «приятно». Просто я хотел это сказать. Хотел и сказал. — Я, кажется, тоже, — он делает паузу, — хотя не должен был. — Ты сказал, что не будешь жалеть, — внутри словно что-то треснуло. — Я и не жалею. И никогда не пожалею. — Ты же знаешь, что я всё равно не смогу уйти. Не смей этим пользоваться. — Спи, — улыбается он, касаясь губами моего затылка. — Ди? — А? — Мне тоже нравится спать с тобой.       Чёрт, наплевать, пускай он придурок, пускай мы знакомы всего неделю, но сейчас Ди — самый важный для меня человек. Как это получилось? Что только что произошло? Где я? И что самое интересное — почему меня это, на самом деле, не волнует? Всё просто. Он заставил меня чувствовать себя в безопасности, забыть кошмары. Пусть он хоть тысячу раз болен, пусть он продолжит убивать меня каждый день, мне правда наплевать. Один его поцелуй стоит тысячи жизней. Я никогда не уйду, и не важно, сколько у нас будет времени. Он — мой коматоз. Моё снотворное по имени Дилан О’Брайен.

***

      Просыпаюсь и понимаю, что Ди снова встал раньше. Но, судя по шуму воды из ванной, не намного. Щурясь на один глаз от света, пробивающегося сквозь довольно плотные шторы, ищу свою футболку. Блин, какого? О, это, похоже, его. Ну и ладно, переживёт. Надеваю её и иду вниз. Лиза, похоже, всё ещё не вернулась. Что-то она долго. Открываю холодильник — куча съестного. Задумчиво чешу затылок. Так, ладно… достаю всё необходимое и нарезаю. Хм, когда же я успел научиться готовить? Дома меня ничему подобному никто не учил… я вообще был сам по себе.       Матери у меня никогда не было, но папиной любви хватало с головой. Когда мне было десять лет не стало и папы. Я всегда винил себя, и на то были причины. Звук тормозов, крик, потом грохот, звон бьющегося стекла, скрип, резкая боль и темнота. А потом белый. Много белого. Потолок, стены, постельное белье, одежда людей… А потом чёрное. Чёрное дерево, чёрные занавески на зеркалах, чёрные люди.       На секунду замираю, пытаясь нормализовать сбившееся дыхание. Прикрываю глаза. Потеря единственного близкого человека сделала своё дело. Наверное, даже лучше, чем нужно. Я ушёл в себя и потерялся. Замкнулся в себе и замолчал. Да, я действительно не говорил месяцев девять, и сниматься тоже. Вообще. Мать сначала таскала по врачам, потом забила. У нее были дела поважнее здоровья сына. Потом я заговорил. Сначала мало, односложно, потом немного более охотно и развёрнуто. Даже начал общаться с одноклассниками, заводить знакомства, у меня появился друг. И снова начал приходить на кастинги. А друг и в правду был понимающим, не задавал глупых вопросов, не заставлял меня болтать без умолку, когда мне было плохо, просто был рядом, зная, что не может помочь. Он уехал в другую страну. Я тогда тоже ушел в депрессию.       О, шикарно, я снова остался в гордом одиночестве. Потом изнасилование. Бр-р. Уход из съемочной профессии и поступ в университет, Ди, который вернул меня к жизни. Словно… разбудил чувства. Мне ведь вообще было всё равно — я не плакал, не смеялся, мне просто было одиноко и тяжело. Как камень в горле. Он мешал есть, пить, говорить, даже дышать. А сейчас он если и не исчез, то стал, по крайней мере, гораздо легче. Готовлю еду в его футболке, пока он принимает душ, и сейчас мне ничего больше не нужно. Ну, кроме паприки, естественно.       Чёрт, где она? Открываю один ящик за другим, но чёртовой приправы нигде нет. Зато после неловкого движения из верхнего ящика выпадает аптечка. Господи, у них что, везде лекарства? Я что — в аптеке? В поликлинике? Стою в куче различных препаратов, мозг отчаянно отказывается соображать. — М-м-м, как пахнет… — чёрт, он спускается.       Сажусь на корточки, пытаясь собрать все это обратно к коробку. О, нет, слишком поздно. Глаза Дила округляются. Я читаю на упаковках те же названия, руки начинают трястись. — Ты не должен был это видеть, — снова лёд в его голосе. О, нет, нет, нет. — Я… просто искал приправы… и…       Он молча указывает на единственный ящик, в который я не успел заглянуть. Собирает лекарства и громко хлопает дверью ящика. Я пытаюсь вести себя как ни в чем не бывало, продолжаю готовить, но слышу за спиной: — Да, я, черт возьми, болен! Доволен?! — Я не… — Ты всё ещё можешь уйти, — он снова меня выгоняет, неужели он правда такой тупой? — Не могу. — Я опасен. — Не для меня. — Тебе страшно?       Я не отвечаю, а молча подхожу и целую его, запуская в его волосы трясущиеся руки. — Я не уйду. Ну, пока мы не поедим уж точно. Голоден? — он кивает, я пытаюсь улыбнуться, его лицо остается прежним.       Быстро дожариваю мясо, добавляя немного злополучной паприки и выкладываю их на тарелки. Мы едим молча. Я не решаюсь начать разговор, понимая, что на эту тему он говорить не захочет, и беседа в любом случае зайдёт в тупик. Ди благодарит меня за обед поцелуем в щёку, а затем почти взбегает вверх по лестнице. Я быстро мою посуду и иду за ним.       Слышу звон, грохот и крик. Что это было? Ярость? Ускоряюсь. Захожу в спальню, его там нет. Матерясь про себя, открываю дверь в ванную. Карма стоит, опираясь окровавленными ладонями об раковину и смотрит в уже давно разбитое зеркало. — О, Боже… — хватаю его за руку и сжимаю так сильно, как только могу. — Ди! — не молчи. Не молчи, чёрт, посмотри на меня!..       …О, лучше бы он этого не делал. В глазах снова та невменяемость. Чувствую, что руки скользкие. Кровь. Меня снова начинает колотить. Это ужасно. Нет, я, конечно, привык к ощущению крови на руках, но… Своей крови. — Слышишь меня? — снова молчит. Он, по моему, вообще с места не сдвинулся. Как же страшно, чёрт.       Открываю кран и сую его руки под холодную воду, потому что не знаю, что ещё могу сделать. — Прости… — выдыхает он, а мои ноги буквально подкашиваются от облегчения. — Тебе не за что извиняться, — шепчу я, а Дилан прижимает меня к себе, и я чувствую, как бешено колотиться о рёбра его сердце. — Спасибо. — Не смей меня благодарить. Так я чувствую, будто оказываю тебе услугу. — он лишь сильнее прижимает меня к себе. — Я ведь не всегда был таким… — с горечью произносит О’Брайен. — Я знаю. — Ки? — я киваю и беру его за руку, направляясь к двери.       Обрабатываю ему руки, а потом весь оставшийся день и вечер мы просто смотрим фильмы. Универ? Серьёзно? Я вспомнил о том, что сегодня были занятия только часов в восемь. Почти не разговариваем, потому что сейчас мы оба не готовы говорить о себе. Это странно — осознавать, что знаешь человека очень хорошо, но одновременно не знаешь о нём ничего. Пока он не видет, я набираю SMS: «Если существует Бог, найди его и скажи спасибо.»

***

      Просыпаюсь. Холодно. Даже не открывая глаз понимаю, что Дила в комнате нет. Спускаюсь вниз. Кухня, гостиная… пусто. Чёрт возьми. Хочу позвонить, но вспоминаю, что так и не спросил его номер. Дурак! Может, я смогу найти в этом огромном доме его маму? Она-то должна знать, где он есть.       Чего я вообще так переживаю? Если бы это был другой человек, я бы, наверное, даже не удивился, но это именно Дилан, и его рано утром нет дома. Это настораживает. Нет, чёрт возьми, если бы это был другой человек, то меня бы здесь не было. Вдох, выдох…       Спокойствие, я же не весь дом осмотрел, может, он всё же здесь? Выглядываю в окно и вижу, что машины нет. Вот же… слышу шаги и оборачиваюсь. Это Лиза. Она как-то нездорово выглядит, даже бледнее, чем обычно, и синяки под глазами заметнее. — Доброе утро, Томми, — ласково говорит она. — Доброе, — стараюсь я подражать её оптимистичному тону. — Дили, наверху? — твою мать, я хотел у вас спросить, где он!       Похоже, справиться с собой у меня получается крайне херово, потому что О’Брайен-старшая тут же перестаёт улыбаться. — Д-да, он в душе, — продолжаю я свои жалкие попытки. — Я просто решил… завтрак приготовить. — Спасибо тебе. И да, кстати, передай ему, что нужно выпить… — она делает едва заметную паузу, но я вполне понимаю, что это значит. —витамины. Ему нужно выпить витамины. — Обязательно, — выдавливаю улыбку, а внутри сейчас происходит настоящий апокалипсис.       Лиза кивает, как бы удостоверившись, что её просьба будет исполнена, и идёт обратно. Чего это она? Так, ладно, пронесло. Где он?!       Слышу с улицы шуршание шин об асфальт и шум двигателя. Слава богу, а то я уже почти решил идти его искать. Ди молча заходит в дом, снимает обувь и бросает на меня ледяной взгляд. Ну да, конечно, разумеется. — Я ездил за молоком, — непонятно для кого бросает он.       Бутылка с молоком со стуком ставится на стол, я вижу его разбитые кулаки. Опять начинается? Не знаю, зачем я делаю это, но всё же подхожу к холодильнику и открываю его. — Дилан, здесь ещё полторы бутылки. — Заткнись.       Молча развожу руками, в ускоренном темпе поднимаюсь наверх и закрываюсь в ванной. Я ощущаю почти физическую боль в груди. А ещё жгучую злость. Сам не знаю, на кого злюсь — на него, на себя, на обоих сразу, а может, вообще на весь мир? За всё хорошее нужно платить, и, кажется, это и будет так называемая «расплата» за два, фактически, идеальных дня. Умываюсь и даю себе пощечину, как бы приводя в чувства. Говорю отражению: — Соберись! И не такое проходили! Спускаюсь обратно. Дил стоит у плиты, не поворачивая головы в мою сторону. Присматриваюсь внимательнее и вижу, что светлые джинсы в грязи и земле. Нет, меня не волнует, почему он ходит по дому в грязных джинсах. Гораздо интереснее другое — почему они грязные? И этот холод, исходящий от него… вот я дурак. Такую энергетику ни с чем не спутаешь. — Ты обещал, что не будешь жалеть. Молчит…       Сажусь за стол. Он ставит передо мной тарелку. — Кто сказал, что я хочу есть? — Я сказал. — Ты, черт возьми, обещал. — Я не жалею. — Поэтому ты провел утро на кладбище, разбивая кулаки о надгробие, да? — Закрой рот. — То есть, я тоже могу нарушать свои обещания? — Попробуй, — огрызается Дил, и в его голосе звучит неприкрытая угроза. — Возьми вилку в руки. — Может, лучше нож?        О’Брайен смотрит на меня, и его взгляд в тысячу раз хуже ножа. Просто отвожу глаза и начинаю есть, даже не интересуясь, что в тарелке. Чёрт, кажется, я никогда у него не выиграю. Этот его тон, его взгляд — они пропитаны таким ледяным спокойствием, что просто не оставляют выбора. Кусок в горло не лезет. Из-за всех сил сжимаю кулак под столом. Он обещал не причинять мне боль, но… мне больно. Очень больно. Сильнее нажимаю на вилку, она скрипит по тарелке и гнётся. Дил смотрит на меня, потом быстро встаёт, рывком открывает тот самый ящик, достаёт таблетки. Сколько он проглотил? Штук пять из одной коробки точно, другие я не считал. Боже, куда столько? Пытаюсь поймать его взгляд. Глаза уже не карие, а скорее черные, и в них снова то безумие. Захлёбываясь в собственной панике, пытаюсь дотронуться до его щеки, но парень так резко разворачивается, что мне едва не прилетает его локтем по лицу.       Отодвигает (если точнее — чуть ли не сбрасывает со столешницы) хлебницу и судорожно шарит руками по гладкой поверхности. Оказывается, там есть ещё ящик. В нём, конечно же, снова лекарства, но что-то мне подсказывает, что это уже не совсем то (а может, совсем не то), что просила выпить Лиза, иначе зачем его прятать в потайном ящике за хлебницей? Испуганно ёкаю, когда вижу внушительную горстку, которую он без колебаний закидывает себе в рот.        О’Брайен в спешке наливает сок, выплеснув половину на столешницу, делает несколько больших глотков и кашляет, опрокидывая остатки сока. Прочистив, наконец, горло, Ди выпрямляется и вытирает рот рукой. Такое ощущение, что я вот-вот закричу от ужаса. Неужели я довел его до этого состояния? Снова. Это снова происходит из-за меня. — Поехали. — Н-но ещё рано… — Я невнятно говорю?       Чёрт. Ясно, снова не оставляет мне выбора. Молча развожу руками.       Едем молча. У Дилана есть привычка — когда он на нервах, начинает сжимать что-то в руках. Вот и сейчас его костяшки белеют, а когда он переставляет руки на руле, на чёрной коже остаются вмятины. Останавливаемся напротив цветочного магазина. Я даже не задаю вопросов, хотя совершенно не понимаю, что происходит. Он выходит с букетом белых роз, кидает их на заднее сиденье и садится обратно. Вокруг всё меньше и меньше жилых домов, едем мы явно не в сторону университета. Кладбище…       Должно быть, первый раз он забыл цветы. Ди выходит из машины, я протягиваю ему букет. Из салона мне прекрасно видно, куда он идет. Он садится на колени перед ее могилой, а меня снова прорывает. Уже не от злости или обиды, а потому, что мне жаль его. Мне чертовски жаль, что ему так больно, а я ещё и не могу помочь. Зачем я сижу здесь? Зачем, чёрт возьми, мы вообще встретились?! Ненавижу себя, ненавижу его, и эту девчонку, всех ненавижу! Он возвращается, я отворачиваюсь к окну. — Прости, — шёпотом произносит он и всхлипывает. — Не стоит, я понимаю, — единственное, о чём я могу думать в этот момент — ненависть к себе. — Ничего ты не понимаешь…