В компании волков: Вожак

      Огонь. Все в огне: стены, пол, потолок, диваны, стол, полки. Все горит. Я выхожу из поглощенного пламенем помещения на улицу, яркие отблески пожара подобно гигантскому факелу освещают погруженный во тьму лес. Его тело, разорванное острыми, как бритва, зубами лежит на промерзшей земле у моих ног. Он дрожит, его губы трясутся, ему хочется плакать, но он не может. У него нет глаз. Я склоняюсь над растерзанным телом, абсолютно нагим и холодным, покрытым свежей вязкой кровью. Мне очень хочется помочь, я должен. Я пытаюсь подхватить на руки мальчика, сплошь покрытого глубокими ранами, но мои ладони проходят сквозь него, не забирая с собой ничего. Он начинает стонать, его тяжелые всхлипы расходятся в холодном воздухе. - Пожалуйста, помоги мне, - стонет он, тяжело дыша через рот. - Спаси меня, Том.       Снова пытаясь поднять его, я прохожу руками сквозь израненное тело, словно он — голограмма. В моих руках остаются только комья холодной земли вперемешку с травой. Она служит путеводной звездой для искр разгорающегося пламени, направляя его острые языки прямо к нам. Я пытаюсь поднять его снова и снова, по моим щекам текут крупные слезы, но он продолжает неподвижно лежать на земле, совершенно беззащитный, уничтоженный. Пламя забирается на меня по футболке, жжет кожу на шее, сжигает плотные дреды, а я вою, не в силах что-то изменить. Он поднимает красно-синюю переломанную руку, гладит неподвижными ледяными пальцами мое лицо, а я лишь плачу сильнее. - Я не брошу тебя, - срывается шепот с моих мокрых губ, пламя охватывает его длинные черные волосы. - Я не оставлю тебя, Билл.       Тяжело дыша, я подскочил на кровати, холодный пот каплями выступил на моем перепуганном лице. Я был дома, в своей постели. Все это только сон. Закрыв лицо ладонями, я глубоко вдохнул, по мокрым от слез щекам продолжали скатываться соленые горячие капли, оставляя за собой бледный шлейф. Повернув голову к электронным часам, я посмотрел на их дисплей — четыре часа до полудня. Я почти не спал.       Поднявшись с влажной от пота постели, я взял с тумбочки полупустую пачку сигарет. С балкона дул холодный ветер, было тихо, окна домов серыми глянцевыми пластинами отражали лучи восходящего солнца. Я поджег сигарету в своих губах, закрывая пламя от ветра ладонями. Сделав глубокую затяжку, я вытолкнул из легких густой серый дым. Моя рука машинально гладила висящее на обнаженной груди черное металлическое кольцо с маленьким шариком на блестящей дуге. Сегодня был тот самый день, как я саморучно уничтожил все, что было в моей жизни, ровно десять лет назад.       Я помнил все, словно это было вчера. Тяжело забыть событие, призраки которого преследуют тебя каждую ночь в кошмарных снах все десять лет подряд. Я потерял связь со своей прошлой жизнью в ту ночь, навсегда обрубив для себя все пути к отступлению. Весь промокший, в пропитанной грязью одежде я несся сквозь леса ночь напролет, затем утро и день. У меня не было сил, но я продолжал идти, пока не рухнул на землю замертво. Я был так благодарен, надеялся, что смерть забирает меня, и страдания, наконец, прекратятся, но у судьбы были другие планы. Мое лишенное сознания тело нашли туристы и незамедлительно доставили в городскую больницу. Как оказалось, я достаточно далеко ушел от дома.       Они пытались выяснить, кто я, как вышло так, что я один, но я ничего им не сказал. Я думал, что меня ищут, что они увидят мое лицо в списках пропавших и вернут обратно в деревню, где меня придадут суду, но, к удивлению, никто меня не искал. Они не знали моего имени, но и я не собирался им его давать. Я запрещал делать снимки моих костей и исследовать зубы, чтобы они не отыскали мою семью по медицинским и стоматологическим картам. Я знал, они такое могут. Через день после моего прибытия в больницу, мой лечащий врач обратился в барневарн и тем же днем их представители навестили меня. Они оценили мое состояние, рассмотрели многочисленные раны, оставшиеся после драки с сосной и избиения, новые ушибы от беготни по лесу, получили данные о зафиксированном переохлаждении. Этого было достаточно для того, чтобы определить ситуацию как экстренную и отправить меня на содержание в барневарн до выяснения всех обстоятельств. Из вежливости они даже поинтересовались, не против ли я пребывания в этом учреждении, но мне было совершенно плевать.       В барневарне я пробыл недолго, всего несколько месяцев. Они на слово поверили мне о дате моего рождения, так и не найдя никаких документов в отношении меня. Хотя я не уверен, занималась ли служба их поиском вообще. Все время пребывания там я был подавлен и неразговорчив, постоянные ночные кошмары не давали мне спать, и мой внешний вид заметно ухудшился. Дреды я отрезал ножницами для картона, они постоянно напоминали мне о минувших днях, спадая на лицо, свисая с плеч. Остальные подростки боялись подходить ко мне, они перешептывались за моей спиной, считали, что я не говорю о себе даже имени потому, что совершил нечто страшное, такое, как убийство. Отчасти они были правы. Я покинул это место будучи как и прежде совершенно одиноким, с небольшой суммой денег на первое время и новым именем в кармане, еще не запятнанным кровью и слезами. Теперь меня звали Пол Мартинсен.       Школа не была мной должным образом закончена из-за отсутствия каких-либо документов, без своего имени я был никем, потому дальнейшая учеба стала для меня недоступной, и я сразу отправился искать работу. Единственное место, куда меня взяли, стала фирма по доставке питьевой воды, где я по сей день работал доставщиком.       Я поселился в маленькой квартирке недалеко от своей работы, целыми днями я занимался развозом воды, пытаясь заглушить постоянно пробуждающиеся воспоминания, но это не помогало. Я видел его везде: в толпе, в чужих лицах, слышал его голос повсюду, его крик. Лишенный сна, я перестал осознавать реальность, все казалось мне одним длинным жутким сном, и я вот-вот должен был проснуться в своей постели в родительском доме, пожелать доброго утра маме и папе и отправиться гулять с Туне, Уве, Гораном и.. Биллом, но этот момент не наступал. И тогда я начал курить, так много, как позволял организм. Я курил перед работой, на перерывах, несколько раз перед сном, моя боль немного притупилась. Мой организм медленно разрушался, кожа пожелтела, пальцы приобрели голубой оттенок, но мне было плевать.       Со временем сигарет стало не хватать, вечер каждого дня я проводил в пустой квартире за тихими рыданиями, поглаживая черное кольцо на тонкой цепочке, это только ухудшало мое положение. Я был подавлен и разбит, синяки под глазами стали привычной нормой. На работе никто не говорил со мной, они чурались меня, бросая косые взгляды на вечно грустное усталое лицо, но и на них мне было плевать. Мне не нужно было общение, я хотел только перестать чувствовать боль.       Одним пятничным вечером по пути домой я остановился возле бара, из приоткрытых дверей была слышна приятная музыка, она напоминала мне проведенные в убежище вечера с моими друзьями, и ни секунды не думая я вошел туда. Это стало отправной точкой для моего алкоголизма. У меня не было «начала», я сразу стал пить много, пока не прекращал чувствовать что-либо вообще. Это было намного лучше сигарет. Так и стали тянуться мои дни: работа, бар, дом, работа, бар дом. Иногда они превращались в просто бар, дом, но ни единого дня я не оставался без выпивки. Алкоголь тоже внес вклад в мой внешний вид, дополнив лицо глубокими грубыми морщинами вокруг рта и глаз. Волосы я не стриг, от бороды избавляться тоже не было желания, и я так и продолжал коротать свои дни, в двадцать семь выглядя на сорок. Я ненавидел себя.       Сигарета тлела в моих пальцах, обжигая кожу между ними. Я затушил окурок о перила балкона, сбрасывая его в надетую на поручень пепельницу. Подходило время собираться на работу. День начинался как и множество предыдущих, у него не было своих отличительных черт, но я чувствовал себя иначе. Каждая моя мысль обращалась к прошлому, сколько бы я ни пытался их отметать. Мне стоило бы обратиться к врачу, а не топить свою боль в алкоголе, но я не мог допустить и мысли заговорить с кем-то об этом. Будто, произнеси я хоть слово о своем прошлом, все в одно мгновение рухнет, и я увижу свою жизнь такой, какая она есть на самом деле — пустой, безысходной, безликой. Я верил, что это лишь сон.       Работники офиса пробегали мимо меня, шелестя пачками свежих документов. Они обеспокоенно пересматривали напечатанные листы, попутно стараясь не врезаться друг в друга или в дверные проемы. Не успел я подойти к своему месту, как герр Хенсен окликнул меня: - Мартинсен! Есть работка, - я повернулся на звук его теплого доброжелательного голоса, он был единственным во всей компании, кто относился ко мне с пониманием. - Заказ на двенадцать часов, ехать в северную часть города, поэтому и обращаюсь так рано. Это то самое старое здание, поодаль от центральной дороги. - Этой доставкой всегда занимался Ольсен, как я помню, - задумчиво произнес я, забирая документы из его рук. - Ольсен ушел от нас, они с семьей решили переехать, так что этот заказ пока что ничей, но из-за удаленности за него хорошо платят, а тебе эти деньги лишними не будут, вот я и подумал отдать эту работу тебе, - он улыбнулся мне, его блондинистые усы вытянулись в прямую линию. - Спасибо, - я пожал его крепкую руку. - Выдвигаюсь сейчас же.       Бежевая машина, уже загруженная бутылями с водой, ожидала меня в гараже. Путь предстоял не близкий, мне требовалось выехать в центр, миновать его сквозь утренние пробки, а затем по малолюдным дорогам добраться до удаленного старинного дома, функционирующего теперь как школа. Я мог бы объехать пробки, проложив свой путь через объездные дороги, но тогда мне пришлось бы пройти через несколько мостов, заплатив за проезд по каждому из них и в ту, и в другую сторону. Это обошлось бы примерно во всю стоимость заказа, и тогда его выполнение полностью потеряло бы смысл.       Солнце яркими горячими лучами проникало в салон через лобовое стекло, до боли слепя мои глаза. Стоял чудесный летний день, один из самых теплых за последнее время. Навстречу мне ехало множество машин, загруженных сумками, чемоданами и прочими вещами. Они держали свой путь на озера, в летние домики. Мысли об этом наводили на меня тоску, лишний раз напоминая о моем красочном радостном прошлом. Но мне было некого винить, я сам лишил себя всего.       Чем ближе я был к месту своего назначения, тем меньше машин попадалось мне навстречу, дорога ровной черной полосой стелилась передо мной, окруженная стройными рядами деревьев. Среди высоких сосен показался небольшой просвет, в нем виднелась едва заметная дорога — та, которая была предназначена для меня. Я свернул на нее, деревья, неприятно близко расположенные к дороге, периодически скребли машину раскидистыми ветвями. Они словно скрывали это место от чужих глаз. В глуби густо посаженных сосен показался светлый островок, темно-зеленая трава с вкраплениями бурых пучков переливалась под солнечным светом. В самом центре поляны стоял высокий старый дом из темного дерева, он был в три этажа высотой, абсолютно симметричный. По краям его крыша была треугольной формы с небольшими окнами под самым потолком, видимо, принадлежащими чердаку, в центре же крыша была округлой, значительно ниже боковых вершин. Высокие каменные ступени вели к двойной двери на втором этаже, минуя весь первый этаж целиком. Стеклянная дверь с ярким разноцветным витражом нелепо смотрелась на фоне мрачного дома с простыми прямоугольными окнами. Дом напоминал старинную усадьбу, на десятки лет забытую. Несомненно, это было то место, куда я должен был прибыть.       На улице стояла тишина, из открытых окон второго этажа слышалась монотонная речь, в здании шли занятия. Вытащив две бутыли из машины и погрузив их на плечи, я направился к дверям. Как только я миновал последнюю ступень, пожилая женщина открыла передо мной створки переливающихся дверей, и хотя выглядели они весьма хрупкими и тонкими, на деле оказалось, что толщина стекла была чуть ли не равна толщине трех моих пальцев. - Вы вовремя. Удивительно, прежде доставка всегда запаздывала, - она пропустила меня внутрь, поправляя пучок седых волос на затылке и кокетливо кутаясь в лиловую вязанную кофту. - А где же Клаус? Он заболел? - Он уволился, - ответил я, ставя бутыли на деревянный пол небольшого холла.       Темные доски, значительно свежее тех, что украшали фасад дома, поскрипывали под ногами. Стены, покрытые объемными резными панелями из дерева, были угрюмыми и тусклыми. С левой стороны от входа в углу стоял регистрационный стол из того же дерева, но внешне более ухоженного. Напротив него у стены уместились два коричневых кожаных дивана, между которыми весьма удачно смотрелся стеклянный кофейный столик. В дальнем углу за диванами был небольшой узкий стол, уставленный вазочками с печеньем и конфетами, а рядом с ним красовались два белоснежных кулера. По центру каждой из стен были двойные деревянные двери, все они были закрыты. - Как жаль, - женщина зашла за стойку, доставая из ящиков бумаги. - Теперь вы будете нашим доставщиком? - Да, - я был максимально немногословен. - Славно, - по ее голосу было слышно, что она улыбается. - А как вас зовут? - Пол, - я всячески старался показывать ей свою незаинтересованность в разговоре.       Я вернулся в машину за еще двумя емкостями, до верху наполненными водой, затем еще двумя и еще. Занося последние, я остановился у стойки и подал женщине бумаги. Она продолжала лучезарно улыбаться мне, заполняя ручкой бланки. - Ах, какая сегодня приятная погода, - продолжала она болтать об абсолютно неинтересных для меня вещах. - Ручка кончилась, - с неким удивлением вздохнула она. Пройдясь руками под столешницей, женщина подняла в воздух руку с вытянутым вверх указательным пальцем. - Подождите минутку, Пол, я сейчас сбегаю за другой.       Она удалилась в центральные двери, прикрыв за собой скрипучий ветхий кусок дерева. Я развернулся лицом к выходу, солнце просвечивало сквозь цветастый витраж, наполняя комнату разными цветами подобно калейдоскопу. Из распахнутых входных дверей веяло теплым ветерком, наполненным запахом свежескошенной травы и молодых цветов. Привалившись на стойку, я не думал ни о чем, томясь в ожидании этой надоедливой женщины. Дверь скрипнула за моей спиной, и я снова услышал ее тонкий голос: - Ну, что за глупости, конечно ты мне не помешаешь, - похоже, она вернулась в холл не одна. - Садись, а я налью тебе чаю. Как ты любишь, с ромашкой. Ах, какой же чудесный сегодня день, не правда ли, Билл?       Мое сердце болезненно кольнуло, мгновенно рухнув куда-то вниз. Целых десять лет я не слышал этого имени, мне не случалось сталкиваться с ним ни на работе, ни в баре. Будто мой Билл был единственным Биллом во всем мире, слышать это имя снова оказалось больно. Я застыл на месте, не в силах пошевелиться. Одно единственное слово, произнесенное этой назойливой дамочкой, сделало меня неимоверно уязвимым. Если бы она сейчас коснулась меня, я бы стек на пол по стойке приемной, с трудом осознавая где я и кто я. Я глубоко вдохнул в надежде, что кислород вернет мое привычное сознание, и я отвяжусь от крепких объятий нашедшего на меня ступора, запах теплой струей забрался в раздутые ноздри, и меня словно хватил удар. Это не была ни трава, растущая вокруг дома, ни ромашковый чай, льющийся в кружку за моей спиной. Это были груша и.. карамель. Груша и карамель, то, как пах Билл в нашу первую встречу, в наш первый поцелуй, первую ночь. Он пах так всегда.       Мой рассудок помутился, я совершенно сошел с ума. Я не мог понять, продолжал ли я сейчас спать в своей кровати или на самом деле находился на работе. Было ли это обонятельной галлюцинацией, появившейся от хронического недосыпа и впервые за десять лет услышанного имени, или же настоящий реальный запах. Я был напуган собственным телом, мои руки мелко дрожали, едва удерживая мускулистое тело на ногах. С замершим сердцем, так медленно, как я только мог, я посмотрел через свое плечо. Мое сердце, кажется, вовсе перестало биться. На одном из диванов сидел он, мой Билл. У меня не было никаких сомнений, это был он. Его рост несколько увеличился за минувшие годы, он все еще был выше меня. Поразительно худое тонкое тело было одето в привычную для него облегающую одежду, но на смену тонкой футболке пришел бадлон с длинными рукавами, покрывающими руку до самой ладони. Черные прямые волосы струились по его плечам, доставая до самой талии. На нем была темно-синяя пластина, как широкие очки закрывающая его лицо от линии роста волос до носа, открывая вид только на идеально прямой ровный нос и покрытые шрамами пухлые губы. Он улыбался, принимая чашку с напитком в белоснежные изящные руки, одна из которых была менее отзывчивой на действия парня, нежели вторая.       Я сделал шаг назад, за ним второй, я пятился до тех пор, пока не врезался в холодное стекло двери, не сводя глаз с сидящей на диване фигуры. Медленно выходя из здания, я споткнулся на первой же ступени, кубарем скатываясь по сглаженным многолетней ходьбой камням. Бока, спину, ноги постепенно начала одолевать тупая ноющая боль, но вопреки ей я вскочил на ноги и пулей залетел в машину. Дрожащей рукой мне с трудом удалось повернуть ключ в замке зажигания, машина зарычала, и, буксуя, делая резкий разворот на небольшом островке, я на скорости выехал на дорогу. В боковом зеркале лиловым пятном мелькнула старушка, выбежавшая за мной, но я и не думал останавливаться.       Сердце бешено колотилось в моей груди, чуть ли не выскакивая в горло, болью отдаваясь в глотке. На полной скорости я вылетел на трассу, почти врезаясь в идущую по дороге машину. С визгом она резко затормозила в нескольких метрах от кузова, но я не собирался останавливаться. Сделав крутой разворот, опасно заваливаясь на бок, я понесся по дороге в сторону города, будто убегая от погони. Я не знаю, от чего я бежал. Он не мог погнаться за мной, он даже не мог видеть, что я там был, но я не мог сбавить скорость. Я не мог поверить, что он был рядом со мной, в одной комнате спустя столько лет, живой, улыбающийся, даже не знающий, что я где-то недалеко. Все десять лет я думал, что он далеко отсюда, где-то на другом конце земли пытается забыть меня. По крайней мере, я надеялся, что он жив. И он все же оказался жив, а я побежал от него со всех ног.       Дорога мелькала перед глазами, машину кидало из стороны в сторону на дороге, а я пытался удержать дрожащими руками руль. Вдруг передо мной на асфальте показался он, неподвижно стоящий в самом центре проезжей части. Мое сердце пропустило удар, я резко дернул руль в сторону, объезжая столбом стоящую фигуру. Машина съехала с дороги, прямиком отправляясь в лес на полной скорости. Я с силой вжал педаль тормоза в пол, дабы миновать столкновения с деревом, и по инерции влетел лицом в руль.       Меня колотило изнутри, руки совершенно не слушались, лицо наливалось теплом и понемногу начинало болеть от полученных ушибов. Я всмотрелся в боковое зеркало, но на дороге никого не оказалось. Это были очередные видения от хронического недосыпа. Закрыв ладонями лицо, я глубоко вздохнул, хлюпая носом. Тело мелко содрогалось от накатывающих рыданий. Чувства переполняли меня, не в силах побороть друг друга. Я был одновременно и счастлив, и напуган до полусмерти. Голова раскалывалась от боли, кровь из носа капала на шершавую поверхность руля. Истерически засмеявшись, я в тот же момент заплакал, размазывая кровь ладонью по щеке. Я точно сошел с ума.