Блестки, пиво, Миша.

Дверь на балкон скрипнула во второй раз и рыжий повернул голову в сторону вошедшего. Парень стоял у двери, пытаясь закрыть ее, дабы их разговор не попал не в те уши и не разлетелся по всему рунету(или, хотя бы, не дошел до Полины), но все попытки надавить на ручку заканчивались матом и слабым ударом по тому же куску пластика. Понаблюдав за парнем пару минут, Данила встал, убирая волосы назад и одним движением закрыл дверь. – Че хотел, малой? – Кинул Даня, вновь опираясь спиной об стену. Взгляд был направлен на яркие, даже в такое время, улицы. По правде говоря, ночной Питер казался Дане более живым. Утром видно достопримечательности страны, туристов и слоняющихся на нелюбимую работу людей от чего, первое время после переезда, его захватывали первые две вещи. Но со временем осточертело видеть тех людей на улицах, которых больше, чем раз за жизнь ты не увидишь, осточертело смотреть на достопримечательности. Захотелось увидеть ночной город. То место, где людям плевать на исторические ценности Питера. Которым важны вписки, тусы, вечера для "себя", друзья и лишь самые важные лица которые будут преследовать тебя даже после смерти. И этот город Кашин любил всем сердцем. Любил то, что происходило сейчас в квартире, любил чувство жизни. Чувство свободы. И Мишу, он, тоже, любил. За то, что он был живой. Не смотря на то, какое время суток за окном. За то, что у него была свобода, любовь к любой стороне города. Они никогда не влияли на Циркунова. Посмотрев на Совергона с утра после пьянки ты увидишь лишь улыбающегося челкастого паренька с фразой на губах "хорошо вчера затусили. Ладно, я пойду, у меня еще дела." И он, с той же самой улыбкой идет в утренний город. А Кашин так не мог. И Лиза не умела, да даже Дашу всегда тянуло к вечерней культурной столице, хоть она и очень любила свою работу. Миша будто бы был лучиком света в темной субстанции. Из раздумий Данилу вытянул негромкий голос Миши, который донёсся до ушей Кашина очень поздно и так тихо, что бухой парень ничего не расслышал. – Да блять, Миша, ты можешь громче говорить, не слышно нихуя,– Сморщив нос, произнес татарин и убрал непослушную челку с лица. Увидев в ответ слабый кивок, он вновь устремил взгляд на небо, но уходить в мысли не стал, а наоборот, начал вслушиваться в то, что говорит Совергон. – Это все из-за Полины, да?– Чуть виновато произнес Миша и посмотрел на зеленоглазого` снизу вверх. – Ты про что? – Решился притвориться дурочкой Кашин, делая затяжку. – Да не прикидывайся ты. То-то я не вижу, насколько едок твой взгляд в ее сторону. А со мной вообще общаться перестал. Дань, я,– Начал кареглазый, но был прерван. Рыжеволосый кинул на него взгляд полный усталости, заебаности и... Грусти. Ком встал в горле. Миша не видел этого, когда друг смотрел на него пару минут назад. Усталость – да, заебанность – определенно. Но грусть он видит в этих глазах впервые. – Миша, знаешь, в этой жизни все так заебало. Заебало вставать по утрам, заебало говорить всем, что все хорошо, заебало быть всем таким ахуенным, пока люди на тебя смотрят. Я просто так устал, ты не представляешь, – Закончил блогер и выпустил кольцо табачного дыма. – А это тут причем? Я не понимаю... Я... Я что, тоже тебя заебал, что ты перестал со мной общаться? – Нахмурился в конец запутавшийся брюнет. Правда до его опьяненного разума достучаться никак не могла и Кашин, наплевав на все, решил открыто все рассказать. Как говориться: Не знаешь, что сказать – скажи правду. – Нет, Мих. Ты видел себя со стороны? Сравнивал себя с нами? Мы с ними, – Даня указал жестом на людей в соседнем помещении, – Абсолютно другие. В плохом смысле, Мих. Мы бухаем, мы курим, мы не любим просыпаться утром ибо знаем, что нас ждет пиздецкий отходняк. А ты не любишь курить, ты пьешь только с лучшими друганами, не шляешься где попало. Любишь просыпаться утром даже после того, как влил в себя неимоверное количество алкоголя. Любишь выполнять рутинные дела, не ожидая наступления вечера для похода в бар с желанием упиться до такой степени, чтоб не вспомнить кто ты и где живешь. Ты даже Полину нашел себе похожую. Ибо она не живет коньяком и сигаретами, Миша. И я долго не мог понять, что такого не было во мне, что ты нашел в той девчонке. Но, кажется, сегодня я это понял. – И что это? – Хриплым голосом спросил Совергон, наконец сумев вымолвить хотя бы эти жалкие три слова. – Желание жить. Я его лишен. У меня нет цели, я просто существую,– Пожал плечами Кашин будто это было понятно, как дважды два и потушил окурок, – И тебе лучше будет с ней. Не дав Циркунову и слова вставить, Данила поспешил покинуть балкон. Он сдерживал желание посмотреть на Мишу, пока говорил это. Не желал запоминать глаза Совергона грустными и красными от слез. Он точно знал, что пока говорил, по щекам бывшего лучшего друга текли слезы. Присоеденившись к ребятам, они продолжили тусовку уже в компании Кашина, а спустя минут десять, а может и двадцать к ним присоеденился и Циркунов. Они отплясывали какую-то хуйню, наблюдали, как Миша с Полиной собираются, отплясали еще пять минут под Дорна и рухнули на пол в тот же самый момент, как Лиза закрыла дверь за Совергоном. Все то время, пока Даня с Мишей танцевали, они постоянно кидали друг на друга взгляды. Даня – взволнованный, будто опасаясь того, что он навредил другу, а Миша – непонятный, с каплей азарта. Будто ему вызвали на интереснейшую партию в шахматы, а он уже наперед продумал все свои ходы и не сомневался в том, что победит.