Нерушимые правила

      Позолоченные светильники мелькали тут и там мутным потускневшим блеском, освещая редкие, откровенно неудачные копии картин французских импрессионистов. Мраморный пол почти полностью был скрыт под пыльным длинным ворсом красной ковровой дорожки, глушившей мерный стук каблуков её любимых лаковых «Джимми Чу». Воздух в коридоре был тяжёлый, застоявшийся, будто здесь не проветривали уже с пару месяцев.       Бегло осмотрев хлипкую дверь, ведущую в номер, наверняка такой же фальшиво вычурный, как и всё, увиденное ранее, она раздраженно поджала губы — касаться истёртой дверной ручки совершенно не хотелось. То, что по этому адресу находится такое убожество, оказалось для неё сюрпризом. Глупое стечение обстоятельств на работе, фактическое отсутствие времени на то, чтобы перепроверить, и вот, вместо привычного места встречи – отеля в центре города с громким именем… это. Она не привыкла к такой запущенности и пошлости в интерьере. Это выводило из себя и сбивало настрой.       Ещё раз бросив взгляд на наручные часы, она убедилась, что опаздывает ровно настолько, чтобы заставить его предвкушающе покусывать губы и пристально следить за кружащейся стрелкой. И это очевидно верное предположение одновременно нравилось ей и не нравилось. Он ждал её впервые: обычно она приходила на десять-пятнадцать минут раньше. Неторопливо раскладывала все вещи, необходимые для запланированной сессии, усаживалась в мягкое кресло с пёстрыми пуховыми подушками прямо напротив двери, закидывала ногу на ногу и наслаждалась. Такое начало – ощущение полного посекундного контроля ситуации — было сравнимо с тем удовольствием, которое получает дегустатор, вдохнув ароматы раскрывающегося букета только что налитого коллекционного виски.       Что ж. Не сегодня. Ухмыльнувшись, она обхватила ручку носовым платком, всегда лежащим на дне глубоких карманов её классического тренчкота, и без стука вошла.       — Неужели во всем городе не было места лучше этого? — ровно, с неприкрытым недовольством, как и положено её статусу, произнесла она.       — Я глубоко сожалею…       — Мне не нужны твои оправдания. Разве я так много прошу? — чуть озябшие пальцы ловко прошлись по пуговицам тёмного плаща, и тот, скользнув по прямой спине, с тихим шорохом упал на пол. — Мне стоит поискать кого-то, кто будет относиться к своим обязанностям серьёзнее?       Он мгновенно принимает начавшуюся игру и опускается на колени, по-щенячьи преданно заглянув ей в глаза. Само собой, без лишних слов, ведь Госпожа не давала ему шанса объясниться.       — Ли… — прозвучало в унисон со звонким цокотом о дешёвый паркет — первыми шагами навстречу.       Он опустил виноватый взгляд, намертво приклеиваясь им к начищенным зауженным носкам её туфель. Она приближалась с леностью хищника, загнавшего в угол свою добычу. Он шумно сглотнул, завороженный её твёрдой поступью.       — Плохой, — она медленно, почти ласково, очертила ногтем линию его скулы, — невоспитанный мальчишка.       — Госпожа… — не выдержал он.       Звук пощёчины эхом отлетел от стен полупустого номера, и ожог от прохладной ладони осел на его кожу. Болезненно вздрогнув, он послушно замолчал. Какое право он имел раскрывать рот, когда она определяется с его наказанием? Это место было недостойно её присутствия. И он… теперь был не достоин того, чтобы дышать с ней одним воздухом. Она доверила ему решение такой простой задачи, как выбор отеля, а он не справился.       — И что мне с тобой делать? — лёгкое поглаживание быстро покрасневшей щеки кажется ему иллюзией. Миражом. Оазисом незаслуженного прощения посреди пустыни его собственной бесполезности.       Ей претили безвольные сабмиссивы, куклы, не способные на самостоятельное существование. Поэтому её лишь позабавило то, что, несмотря на воспитательные меры, он снова приоткрыл чувственные губы: так сильно хотел поблагодарить. Впрочем, тут же осёкся. Умничка.       — Посмотри на меня.       Повинуясь, он поднял взгляд, хотя внутри у него всё переворачивалось от ужаса вперемешку с немой мольбой небесам не разглядеть на её лице… презрения. Разочарования, оставляющего во рту горький сгусток желчи. Такие взгляды день за днём опаляли ему затылок, оставляя глубокие рваные раны на его душе. Он почти убедил себя, что привык к ним, но боялся, что в этот раз не выдержит, сломается. Кто угодно, но только не она!       А ведь ей действительно было его жаль. Банально. По-человечески. Так, как бывает больно от неудач близкого друга. Бедный давно-уже-не-мальчишка. Но его страхам не суждено сбыться: ему этих эмоций она точно не покажет. Несмотря на то, что он бы справился, просто сделал бы это, как делал это сотни тысяч раз до их знакомства. Он сильный. Странно, что он сам в это не верит.       Ли был удивительным мужчиной. Преданным и добрым, целеустремлённым и трудолюбивым. Он выкладывался на все сто, за что бы ни брался. В прошлом он был подающим надежды гимнастом, но одно неудачное приземление оглушающе захлопнуло перед ним дверь в профессиональный спорт. Порванные связки на обоих коленях и правом запястье, операция, мучительно долгая и тяжёлая реабилитация… Он сделал всё, что мог, но, утратив смысл своей жизни, потерялся и сам. Эта загубленная мечта тянула его якорем вниз, и лишь в самый последний момент, когда до отметки невозврата оставался даже не миллиметр, микрон, он успел ухватиться за Госпожу как за спасительную соломинку. Вот только соломинкой она не была. Скорее судном, самым настоящим крейсером, подбирающим в океане отчаяния таких, как он. И она ни за что не позволит пойти ему на дно.       Медленно зайдя ему за спину, она дразняще провела от плеча к плечу рукой и отступила на шаг, не проронив ни слова, но про себя начав счёт. На сто двадцатой секунде нервно дернулась мышца на крепкой шее, на сто восьмидесятой — кончики его пальцев дрогнули в нетерпении. Он жаждал угодить ей, исправить ошибку и быть вновь обласканным своей Госпожой. Хоть на миг приблизиться к своему божеству и солнцу.       Она давно прекрасно изучила его границы. Но в этот раз почему-то отсчитала всего до трехсот и безразлично произнесла:       — Упрись руками в пол.       Это наказание для них было едва ли не шаблонным, но воистину самым действенным. Схема, отработанная до автоматизма: она, как и прежде, села поудобнее рядом и, не позволяя ему поднять на себя лица, стала наблюдать.       Вначале он неторопливо расстегнул запонки на безупречно выглаженной сорочке, надетой специально для неё. Затем небрежно завернул рукава до локтей, оголяя смуглую кожу, чтобы она смогла вдоволь насладиться игрой мышц и проступающими над ними вздувшимися венами.       Он начал отжиматься, громко считая. Его голос сбивался — то понижался до хриплого шепота, то почти выкрикивал, выплёвывал ошмётки цифр. И, почувствовав боль в ноющих забитых мышцах травмированной руки, он не позволил себе сдаться — просто не осмелился вновь расстроить свою Госпожу.       Всё было как всегда. Боль телесная заменила душевную, сведённое судорогой предплечье задрожало, а в голове вновь пронеслось: «Ты больше никогда не сможешь выступать…»       Ложь! Вот же! Его Госпожа! Смотрит на него, как раньше смотрели тысячи зрителей с трибун! И вместо строгого, но справедливого тренера тоже она. Теперь её возмущенный оклик держит его на плаву!       — Громче!       — Пятьдесят… восемь…       — Я сказала — громче!       — Пятьдесят девять!       Удовлетворённо хмыкнув, она откинулась назад. Жалобно скрипнуло кресло. Ещё десяток отжиманий, и она позволит ему прикоснуться к себе.       Капли пота стекали по напряжённым вискам, заливали глаза, вихры смоляных волос подпрыгивали в такт его резким движениям. Белоснежная рубашка, насквозь мокрая, прилипла к его спине, словно вторая кожа. Она чувствовала жар его тела своими ногами, так удобно закинутыми на него, и её губы сами собой едва заметно подёрнулись в теплой полуулыбке.       Сильный мальчик. Она поможет ему преодолеть всё это.       На семидесятом разу он снова замер в горизонтальной планке. Выпрямленные руки ходили ходуном, сердце колотилось как сумасшедшее — вот-вот выпрыгнет из грудной клетки! Дыхание было настолько частым, что кружилась голова… Нет! Он ни за что не встанет, пока Госпожа не разрешит ему.       Но она не спешит. Плотоядно прикусывает губу. Аккуратно отводит и ставит одну ногу на пол, прямо перед его лицом, а второй ведёт по стальной трапеции. До самой шеи. Вначале каблуком, потом вниз, огибая ухо к подбородку уже мыском.       — Молодец, Ли. Можешь поцеловать.       Ему показалось, что он плохо расслышал за стуком собственной крови, разрывающим барабанные перепонки. Проходит пара мгновений, её поза не меняется, и его судорожный выдох выдаёт рвущееся наружу ликование. Осторожно, страшась спугнуть обрушившееся на него счастье, он припадает губами к гладкой, без единой царапины лакированной поверхности. Боже, пусть Госпожа прикажет провести по ней языком! Слизать невесомый тонкий слой дорожной пыли — сделать её туфли вновь девственно чистыми!       Прикрыв глаза от удовольствия, он замер в ожидании её голоса — властного и направляющего.       — Ты ведь больше не огорчишь меня, Ли?       — Никогда! Я не посмею! Я отожмусь ещё сто раз, если разочарую вас… нет, триста! Я…       Второй каблук стукнул в опасной близости с его пальцами. Плавно наклонившись вперёд так, чтобы их лица оказались на одном уровне, она заставила его замолчать. Проследить за каждым её движением, вколачивая их в память. И всё так же плавно поднимаясь обратно, скользнула тыльной стороной ладони по щиколотке, обвела изгиб накачанной икры, колено, и, подцепив край платья, едва-едва приподняла его, открывая ему вид на застёжки-клипсы пояса на шёлковых чулках — за наказанием следует поощрение. Он был стойким покладистым мальчиком и теперь может коснуться её.       Вот она, его заслуженная награда, отрада, что каждую встречу дарит ему его Госпожа.       Кое-как уняв трепет, он сунулся ближе и уселся на пятки, чтобы бережно и невесомо подушечками пальцев повторить маршрут, проложенный ею. Госпожа не против? Как можно быть уверенным?! Догадывается ли она о том, как драгоценен для него этот момент? Не спросишь, ведь на это не хватит никаких слов. Они не опишут, не выразят всего, что он чувствовал в этот момент. То, как невозможно, невыносимо оторваться от неё, будто она — источник его жизни.       Он резко втянул носом воздух, и из-за этого картинка перед глазами снова поплыла, а может, из-за того, что она потянула носок на себя, специально напрягая ногу, показывая ему четкие линии мышц. Позволила ещё раз провести по их контуру, ничего больше не говоря, лишь оценивающе, с легким проблеском благосклонности глядя на него сверху вниз. Дойдя до кромки платья, он поднял просящий взгляд и едва не всхлипнул, увидев её одобрение. Простой жест смежившихся век будто вознёс его, наполнил теплом и спокойствием.       — Умница, Ли… — ей откровенно нравилось его хвалить, особенно когда он так старался.       Смотреть на то, как он неосознанно пытается сократить дистанцию между ними, придвигаясь всё теснее. Как недвусмысленно натягивалась ткань на его брюках. Как его движения становились увереннее, но никогда не утрачивали той нежности и важности, которую он в них закладывал. И ещё эти его быстрые, несмелые взгляды, когда он ловил каждую каплю её снисхождения.       Его недавно выровнявшееся дыхание вновь участилось, сбиваясь от накатывающего штормовыми волнами возбуждения. Он жадно касался её, благоговея только от одной мысли, что сейчас в этот миг он полностью поглощен её вниманием.       Не сдержавшись, он приник губами к её колену и тут же оцепенел: такого ему не разрешали. Сердце ухнуло куда-то вниз от накатившей волны паники — он снова не справился, беспросветный болван!       Но она лишь скривила губы в легкой ухмылке, невербально отвечая: за это не будет наказания. Провела ладонью по его голове и, заметив, как он всё равно дёрнулся и напрягся, будто от заслуженной пощёчины, ухватила пальцами за подбородок, принуждая вновь посмотреть на неё.       — На этот раз я прощу тебя, мой милый мальчик, — прошептала она, ощутимо впиваясь ногтями в его кожу, — но впредь я такого не потерплю.       — Спасибо… Спасибо вам, Госпожа.