На моих губах угольная пыль

Спустя год после Чернобыля

Я пережил свои желанья, Я разлюбил свои мечты; Остались мне одни страданья, Плоды сердечной пустоты. А.С Пушкин

Несмотря на то, что Тула и её окрестности находились всего в двух часах езды к югу от Москвы, Щадову казалось, что на самом деле это очень далеко, и, если сравнивать с его сосредоточенно-суетной городской жизнью, так дела, в общем-то, и обстояли. Ему не нужно было особенно разбираться в тонкостях работы Агропромышленного Комитета, чтобы представлять, какую ценность имеют для страны эти злаковые поля, даром, что именно их бескрайние просторы раз за разом бросались в глаза во время поездок. Известное дело, почва в этих местах славилась своей плодородностью, но только благодаря общим усилиям трудящихся она могла дать такие потрясающие всходы. Каждый год тут сеяли и собирали урожаи пшеницы, кукурузы, овса, но особое место занимал, конечно, ячмень. Ячменные поля простирались до самого горизонта, сколько мог видеть глаз, сверкая в предзакатных лучах как море расплавленного золота, а над ними, словно игрушечные, плыли кучевые облачка. Вдалеке над горизонтом маячили стволы шахт. Крохотные, будто бы и не здешние, но тем не менее достаточно различимые, чтобы Михаил при виде них улыбнулся своим воспоминаниям. Стояла середина июня, довольно теплая, однако не изнуряющая жарой, легкий бриз не становился ураганным ветром, а ячмень и овес были готовы к скорой жатве. Голубые васильки и алые маки росли тут и там посреди бескрайнего золотого моря, пылая в свете заходящего солнца. Маки всегда нравились Михаилу больше других цветов, но только после второго визита в Тулу, он по-настоящему в них влюбился. Бесконечные ряды маков прострочили всю обочину дороги, ведущей к Тульским шахтам, мелькая среди колосьев ячменя. Возвращавшийся тем же путем обратно в Москву, усталый, но все еще улыбающийся, он вспомнил тогда, что в персидской литературе красный мак упоминается как цветок любви. Миша щурится от мягкого света, когда Андрей легонько двигается. Пока тот сидит на краю поля прямо посреди нигде, Миша лежит на земле, удобно устроив голову на Андреевых на коленях. Быть вместе вот так, существовать под этим ясным небом. Красиво и совершенно не похоже на ту жизнь, которой Миша так долго жил до этого. Поездки, заседания, отчеты за которыми следуют другие заседания и новые отчеты. Он постоянно занят, а его трудовые будни - сплошная круговерть. По большей части Миша обретается в Москве, будучи надежно упрятанным от теплого солнца за тяжелыми шторами всякий раз как оно, будто новорожденного, ласково пеленает город своими лучами. Об этом свидетельствуют легко расцветающие солнечные ожоги, никогда не перестающие удивлять Андрея, абсолютно уверенного, что уж его-то кожа пылает красным ярче некуда. Андрей пожевывает зеленый стебель травы того сорта, что растет повсеместно вдоль полей, одновременно проводя пальцами по голой Мишиной груди. Тот все еще в своей идеально отглаженной белой рубашке, пуговицы на которой Андрей расстегнул сразу же, как Миша улегся на землю, и уже тогда по его разгоряченной коже забегали мурашки. Вообще, он становится очень предсказуемым, когда Андрей рядом, плавится как воск в его объятиях, даром что еще жив. Легкий ветерок треплет колосья, прибоем шумит в ушах, в то время как пальцы Андрея, там и сям еще покрытые угольной пылью, ласкают его лицо. Прямо как всегда… Они перебрасываются фразами время от времени. Говорят о простых, ничего не значащих для Миши вещах. По-настоящему значение имеет только тон голоса Андрея, то, как он смотрит на него сверху вниз, как его рот расплывается в лукавой ухмылке, вызванной их общими воспоминаниями особого рода, от которых Миша неизменно краснеет самым постыдным образом. Мысли у Андрея не менее грязные и сальные, чем обычно бывают его перемазанные в угле руки. Ладонь Андрея перемещается с лица снова на голую грудь, грубые пальцы вызывают дрожь, едва пройдясь по коже. Наугад вскинув руку, Миша добирается ею до талии Андрея отчего у того немедленно загораются глаза. Миша отвечает улыбкой. Он щурит глаза на солнце, искренне наслаждаясь теплыми прикосновениями его лучей и прикосновениями Андреевых рук, момент близости, который им так редко удается продлить. И пока они оба погружаются в ритмичность безмолвных касаний, Миша позволяет себе мысленно вернуться к тем нескольким ночам, которые ему довелось провести с Андреем, в его сильных руках. Во время этих ночей он горел, словно сам был углем. После этих ночей на его бедрах оставались следы. Он легко научился их любить. Этими ночами только объятия Андрея удерживали его на краю, к которому он подходил. Во время, а точнее после, одной из них, когда все закончилось, Миша догадался, что эти руки удерживают его как якорь именно тогда, когда он больше всего в этом нуждается и в этот момент внезапное озарение настигло его. Трудно было бы точно сказать, сколько они так пролежали, в уютной тишине, глядя на разгорающийся пожар заката в пестром вечернем небе. «Я бы хотел остаться, » - тихо говорит Миша. Обычно он не мог задержаться даже на выходные. Андрей пожимает плечами в своей манере, морщит лоб, от улыбки ни следа, а взгляд хмурый. «Тогда просто оставайся». Если бы он только мог… Не будет большого вреда от того чтобы зайти в своих мыслях чуть дальше, представить, каково было бы, просто оставить Москву и все прочее позади и осесть здесь. Он думает так до тех пор, пока не встревает вышколенный и рациональный внутренний голос. Хотя его семья достаточно богата, чтобы иметь возможность прокормить себя еще долгие годы, Миша знает, они в жизни не станут этого делать. «Если я останусь, на что мы будем жить?» Пальцы Андрея замирают, забравшись за пояс его брюк, ткань трещит. «Эта шмотка, как и любые другие, что ты носишь, стоит больше, чем я зарабатываю за год. И я всё ещё, ну, жив. А так же сыт и в целом удовлетворен». Мишино лицо страдальчески искажается. Конечно, Андрей, вероятнее всего, прав. Не смотря на свою должность, он даже приблизительно не имеет понятия, каков среднегодовой доход шахтеров, по правде говоря, он даже радуется этому, в противном случае ситуация стала бы ещё более неловкой. «Наверное, даже так удовлетворен, как я не был уже давно », - Миша вздыхает, действительно не зная, когда же такое случалось в последний раз. «Видишь?» - говорит Андрей, запуская пальцы в его волосы. «Ты всё равно несчастлив со своей работой. И никогда не был». Миша распахивает глаза. Да, это правда. Он никогда не был полностью, по-настоящему доволен, чем бы ни занимался прошедшие двадцать лет. Карьерный взлет произошел естественным образом, будто бы сам собой, но всё дело было, конечно же, в родительских связях. Их влиятельности, влиятельности их друзей, друзей друзей, которые всегда знали кого-то ещё, даже еще более важного, не то чтобы вообще кто-то, из тех кто был вхож в их дом, был хоть сколько-нибудь не важен. Решительно ничто не было его собственным достижением. Не было ничего, чего он добился бы лишь потому, что был в этом исключительно хорош. Нет, в конечном итоге, так или иначе, всё сводилось к связям его родителей и делалось для их благополучия, а он оставался ни с чем, хороня собственные безумные мечты одну за другой. Ни о чём подобном он Андрею ещё не рассказывал. «Как ты…» «Ну так это правда, - Андрей широко улыбается, - Мы – шахтеры, работаем в темноте. Мы знаем вещи, чувствуем их. А если нет, то полагаемся на интуицию, и по большей части это срабатывает. Твоя реакция подсказала мне всё, что нужно было знать». Миша ловит взгляд Андрея и отвечает: «Да. Это так». Несколько мгновений Миша размышляет, стоит ли ему делиться с Андреем своими детскими мечтами. Нелепо уже то, что он всерьёз раздумывает над этим вопросом, тогда как до этого довольно охотно и часто делился многим другим, причем куда более интимным, чем глупые детские фантазии. «Когда я был мальчишкой, я мечтал стать пианистом» Положения, звания. Репутация. Министр угольной промышленности это довольно звучно… Определенные преимущества. Его городская квартира довольно удобна… Этой ложью он кормил себя так долго, что умудрился в неё поверить. В его квартире одиночество, она лишена веселья и жизни, будто пустая оболочка, по большому счёту олицетворяющая все то, чем с течением времени стало его существование. Было похоже на то, что теперь, рядом с Андреем, все его тщательно упрятанные детские мечты начали вновь возвращаться. И вот, спустя время, он сейчас обнаруживает, что тоскует по простой жизни и погоне за бесхитростными мечтами. По жизни, где ему не нужно было бы выслуживаться. По жизни, в которой можно предаваться фантазиям, занятию, о котором Миша почти позабыл, так часто ему за это попадало в детстве. Во время летних каникул, пока он был мальчишкой, его постоянно влекли леса и тихий шепот деревьев. Шепот ветра, играющего среди колосьев ячменя, на самом деле не слишком от него отличается. Всякий раз как его семья ехала в отпуск, Миша брал с собой полную сумку книг, все для того чтобы уединиться на природе. Он помнил запах сырой земли, как если бы это было вчера. И пьянящую новизну воздуха сразу после сильнейшей грозы. «Ну что ж, Миша, это объясняет ловкость твоих пальцев, - Улыбка Андрея выглядит откровенно самодовольной, по крайней мере, пока не уступает место искреннему любопытству, - Ты ещё играешь?» Миша ощущает теплое дыхание на своем лице, оно щекочет подбородок как самый нежный летний ветерок. «Иногда да», - признается он, вздрагивая от ощущения чужих пальцев на своей руке. Он действительно играет, когда выпадает такая возможность. Андрей берёт Мишину руку, переплетая пальцы: «Можешь сыграть для меня? У нас в Доме Культуры стоит пианино, с довоенных времен еще». Миша никогда не воспринимал его как человека, интересующегося музыкой, да возможно это и в самом деле не так: «Могу…там ведь не слишком много народу?» И пока он произносит эти слова, музыка, которой только предстояло быть сыгранной, уже звучит в голове. «Обычно не слишком, - отвечает Андрей, грубыми пальцами поглаживая Мишино лицо особыми, неторопливыми движениями, которые тот так любит, - Но сначала это». Миша буквально слышит, как сердце колотится о грудную клетку, а кровь всё быстрее стремится по венам, когда Андрей наклоняется чтобы его поцеловать. Это безумие, от начала и до конца, абсолютно всё. И в то же время это всё, чего Миша когда-либо хотел, приходится признаться хотя бы самому себе. И когда он обвивает шею Андрея руками, прикрыв глаза, и отвечает на поцелуй, то наконец позволяет самой безумной мечте заполнить свои мысли.