На моих губах угольная пыль

В центре Тулы располагался большой Дом Культуры, по крайней мере так утверждал Андрей. При этом он заявил, что предпочитает более скромный ДК в их шахтерском городке, где жило большинство его подчиненных-сослуживцев. Впрочем ничего удивительного, подумал Миша, когда Андрей указал ему нужное здание. Этот ДК утопал в зелени берез и лип, чем городской явно не мог бы похвастаться. Умиротворение. Вот слово, которое первым пришло Мише в голову при виде этой картины. Грунтовая дорога, ещё мокрая от прошедшей ночью грозы, спускалась к небольшому квадратному зданию. Одну из его стен снаружи украшало панно в типично-советском стиле: две женщины, первая играет на арфе, вторая танцует в лучах заходящего солнца. Андрей называл подобные вещи идеологически-верным прославлением коммунистических ценностей, Миша же просто предпочитал считать, что это реализм, впрочем, затрагивать данную тему снова и впредь не хотелось. В общем-то, у него и не было времени в деталях рассмотреть образчик жанра, так как Андрей повлек его к входу. На первый взгляд местечко казалось уютным, и, как и пообещал Андрей, совершенно безлюдным. Царившая атмосфера радушия была такой же, как когда он приехал в Тулу во второй раз. Именно тогда всё и началось. Оказавшись внутри Миша осмотрел интерьер. Его взгляд прошелся по обивке дивана, висящим на стене фотографиям, и в конечном итоге добрался до примостившихся на деревянном столике фигурок, которые при ближайшем рассмотрении оказались миниатюрными копиями какой-то Ленинградской архитектуры. На деревянных полках аккуратно разместились ряды книг, но, не смотря на всю свою любовь к чтению, в этот раз Миша на них даже не взглянул. Все его внимание поглотило стоявшее у дальней стены пианино. Старое, возможно даже антикварное, в целом не особо выдающееся, но зато в превосходном состоянии. Перед инструментом стоял табурет с мягкой красной обивкой. Не замечая ничего вокруг, Миша отступил от Андрея и стал водить пальцами по полированному дереву, как если бы рисовал в невидимой пыли, также он всегда делал в доме своей бабушки, от этого сердце забилось чаще. Столько времени прошло с тех пор, как он в последний раз играл перед публикой, если, конечно, можно считать публикой единственного человека. Миша сел, выпрямив спину, на мгновение закрыл глаза и провел пальцами по гладкой поверхности клавиш. Разминка не требовалась, по правде говоря, он не любил разогреваться, предпочитая сходу штурмовать классику с её энергичными ритмами. Устроив пальцы на клавишах, Миша глянул на Андрея через плечо: «Что мне сыграть?» - спросил он, и сразу подумал, что это был самый глупый в мире вопрос. «Удиви меня», - самодовольно ответил Андрей, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. И что-то, в улыбке, а может, уважении, с каким Андрей к нему отнесся, немедленно заставило Мишино сердце трепетать. Чтобы не отвлечься окончательно, Миша поспешил отвернуться, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Однако прерванный зрительный контакт не помог, даже смотря перед собой, он чувствовал между лопаток горящий взгляд, пристально наблюдающий за всеми его действиями. Действия. Миша сдержал привычное покашливание, одновременно стараясь гнать прочь неоднозначные и отвлекающие раздумья. Мысленный вздох и он берет себя в руки. Чайковский, Бах, Бетховен, Моцарт, Мусоргский, Шопен, Рахманинов. Миша хорошо знал их произведения и был уверен, что некоторые отрывки останутся с ним до конца дней. Однако, не смотря на всю огромную любовь к классической музыке, вовсе не она первой пришла ему на ум, когда Андрей попросил сыграть, а нечто абсолютно иное. Он нервничал и метался в раздумьях вплоть до того момента, пока палец не опустился на клавишу и первые звуки не наполнили тишину, а затем все вокруг перестало существовать. Чтобы сыграть эту вещь ноты не требовались, он знал мелодию и слова наизусть, и был совершенно уверен, что Андрей знает тоже. Все в Союзе знали. Чем дольше Миша размышлял, тем сильнее убеждался, что эта песня как нельзя лучше описывает нахлынувшие на него чувства, когда он лежал в Андреевых руках, исполненный надеждами и мечтами, удовлетворенный, пусть лишь на некоторое время. Миша растворился в музыке, закрыв глаз, улыбка блуждала на его губах, пока он приближался к отрывку, который любил в песне больше всего. Сам он не пел, но слова звучали в голове, и он надеялся, что Андрей улавливает эти мысли. Слышу голос из Прекрасного Далека, Голос утренний в серебряной росе. Слышу голос - и манящая дорога Кружит голову, как в детстве карусель. Сейчас он был полностью уверен в том, что делает. Это уверенностью дышала каждая клеточка его тела, чего не бывало практически никогда. Слышу голос из прекрасного далёка, Он зовёт меня в чудесные края, Слышу голос, голос спрашивает строго - А сегодня что для завтра сделал я. С Андреем Миша отпустил себя и унесся мыслями к мечтам о светлом будущем, впервые за годы. Первый и последний раз, когда он чувствовал себя таким открытым и свободным был тридцать лет назад. Шамиль. Иногда, когда Миша наигрывал на пианино в одиночестве, он вспоминал голос своего учителя музыки, как тот деликатными прикосновениями исправлял положение его рук и пальцев на клавишах. Порой эти прикосновения длились чересчур долго, или Мише просто нравилось так думать, пока он тонул в миндалевидных глазах. Шамиль родился и вырос в Казахстане, но ради карьеры переехал в Москву много лет назад. Он был вдвое старше Миши, когда двадцативосьмилетним устроился на работу, и, не смотря на свой «недостаток», был в числе лучших пианистов Москвы, факт, который многое говорил о Мишиных родителях, для которых даже хорошее в своем роде всегда было едва ли достаточно приемлемым. Миша запомнил запах его лосьона после бритья, густой и пряный, заполнявший ноздри каждый раз как учитель склонялся над ним. Странно, будто из другого мира. «Ты должен правильно ставить руки, даже если тебя разбудить и усадить за инструмент посреди ночи». Тогда он почти задохнулся. А спустя пару дней он и вправду чуть не лишился чувств, когда Шамиль, под предлогом необходимости поправить положение его рук, сел рядом и прижался своим бедром к Мишиному. После этого он часто представлял, как учитель двигается за его спиной, берет за запястье, и кладет руку на шею. И прямо как тогда Миша забывался в напрасных мечтах о Шамиле, пока играл, сейчас он забылся в мечтах об Андрее, с той лишь разницей, что некоторые из этих фантазий уже воплотились в жизнь. По телу пробегала дрожь, когда он вспоминал, каким дискомфортом обернулась для него обратная двухчасовая поездка в Москву днём, последовавшим за ночью накануне. Когда песня наконец подошла к концу, Миша затаил дыхание. «Ты действительно здорово играешь». Звук Андреева голоса заставил Мишу улыбнуться. Он обернулся, сложив руки на коленях. Андрей обнаружился сидящим в кресле у стены. Миша даже не заметил как он туда перебрался пока был один на один со своей музыкой. Мишу привлек скребущий звук, он взглянул на Андрея и тот посмотрел в ответ, с любопытством наклонив голову. «Что ты делаешь?» - хмуро поинтересовался Миша, затем, нет дожидаясь ответа, встал и подошел к креслу. «Кое-чего рисую», - ответил Андрей, опуская взгляд на лист, лежащий на коленях. «Не знал, что ты рисуешь, - Миша попытался взглянуть на рисунок – и что же ты рисуешь сейчас?» Андрей подвинулся так, чтобы тот ничего не смог разглядеть: «Рисую другого Мишу». Мишины глаза расширились, он не смог сдержаться и по привычке кашлянул. Кажется, он знал, кого имел в виду Андрей и это ему совершенно не понравилось. «Это вообще ни разу не смешно», - заявил он, пытаясь звучать убедительно и понимая, что в данный момент ему это не слишком удается. Как и стоило ожидать, Андрей не впечатлился. Он кивнул, а затем глупо улыбнулся, притом так обезоруживающе, что краткая вспышка Мишиного гнева мгновенно угасла. Миша всегда был совершенно предсказуемым, о чем отец постоянно ему напоминал. «Оно и не должно быть смешным по идее. В конце концов, не думаю, что Горбачев настолько уморителен. Единственное могу сказать, что он абсолютно точно не симпатичный и совершенно не вдохновляет». Искренне рассмеявшись, он отложил уголек в сторону и передал лист Мише. «Итак, нет. Я не собираюсь рисовать его, даже если мне пообещают за это кучу денег». Миша взял рисунок подрагивающими пальцами. Хотелось что-нибудь сказать, но от того, что он увидел, все слова встали комом в горле. «Э..это же, - он еще раз окинул рисунок взглядом. Глаза удивленно расширились, а сердце застучало уже где-то в районе горла, - это же я» «Конечно это ты». Миша снова взглянул на рисунок, рассматривая его. На рисунке был он, сидящий за пианино, только с другого ракурса, как если бы Андрей стоял прямо перед ним. Но этого не было. Он поднял глаза на Андрея, а затем снова уткнулся в рисунок. Там он сидел, закрыв глаза, склонившись над роялем, уйдя с головой в музыку, и хотя вся поза говорила о напряжении, лицо сияло от счастья. Все мелкие детали, которые Миша увидел, появились исключительно благодаря воображению художника. И от этого на его глазах невольно навернулись слезы. Миша снова перевел взгляд на Андрея. «Симпатичный или вдохновляет». Эти слова рефреном звучали у него в голове легко превращаясь в «он нет, но ты, ты - да». Где-то в животе стало тепло, он улыбнулся, осознав, что хотя он не может высказать все, что думает вслух, Андрей понимает его, не смотря ни на что. Он не ошибся. «Пойдем», – сказал Андрей, забирая рисунок из дрожащих Мишиных рук, аккуратно складывая его и пряча в карман рубашки. И Мише понравилось, что это вовсе не вопрос. И даже не предложение. В такие дни его вообще редко о чем-то спрашивают. *** Позже, когда солнце уже давно зашло, а слова превратились в многозначительные взгляды и разгоряченные прикосновения, Андрей неожиданно спрашивает: «Кто он?» Миша отрывает голову от голого Андреева плеча: «Кто кто?» В сущности это даже был не вопрос. «Человек, о котором тебе напомнила песня», - Андрей улыбается, смахивая выбившуюся прядь волос с Мишиного лица. Миша вздыхает. «Не сама песня, - он принимается объяснять, удивляясь тому, как легко делится сейчас с Андреем тем, чем никогда и ни с кем не делился, - о моем бывшем учителе музыки, которого отец угрожал застрелить, если он ещё хоть раз появится на нашем пороге». «За то, что на пианино тебя играть учил?» Он поднимает глаза на Андрея и проводит пальцами по его подбородку: «Конечно нет. За то, что целовал меня под яблоней». «Интересно, - рука Андрея перемещается с Мишиной груди значительно ниже, - и при этом ты говоришь мне, что я веду опасную жизнь?» - спрашивает он хрипло, выдыхая слова очень близко от Мишиного горла. «Хорошо, мы оба ведем опасную жизнь», - заключает Миша срывающимся голосом, полностью отдаваясь ощущению того, как рука Андрея усердно трудится между его ног. Он выгибается в спине и забывает, пусть лишь на время, обо всех невзгодах, отравивших его прошлое, пока Андрей нашептывает смутные обещания, будто песню, о прекрасном будущем без сомнений и сожалений.