На моих губах угольная пыль

«Я думаю – говорит Иван Владимиру, - что у нас самая богатая в мире страна».

«Почему?» - спрашивает Иван.

«Потому что у страны все воруют всё уже почти 60 лет, и всё равно остаётся».

Хедрик Смит, Русские

Миша чувствовал себя слегка неуютно, спускаясь по лестнице недалеко от проезжей части. Подземная стоянка была пуста. Он задумался, в состоянии ли вообще его шофер помнить об их особой договоренности, в конце концов, Миша был достаточно наслышан о том, как тот обычно проводит вечера пятниц. Миновав ряд припаркованных автомобилей, он свернул налево и никого не увидел. «На сколько?» Миша оборачивается на голос: «А, Алексей». Шофер застал его врасплох. «На сколько?» - хрипит тот, дыша алкогольными парами. «До утра понедельника, как и в прошлый раз», - очень тихо произносит Миша. «Двойную». «Двойную?» - скрыть удивление не получается. Взяточничество – особый навык, в котором он не слишком преуспевает. Несмотря на бесчисленные тщетные попытки разнообразных глав и правительств взять это безобразие под контроль, мздоимство и стяжательство все так же цветут пышным цветом. Коммунистическая мораль строго настрого предписывает советскому гражданину быть кристально честным, но приходится признать тот факт, что коррупция повсеместна и, судя по всему, неискоренима. Очевидно, людям настолько присущи мелкая мстительность, честолюбие и жадность, что удивляться пренебрежительно-наглой выходке шофера в общем-то было даже странно. Вот всего несколько лет назад в Кремле разразился дикий, неприличный скандал из-за того, что узбекские чиновники дали на лапу тем, кто должен был принимать партии хлопка, и, разумеется, до кучи взяли за эти липовые поставки государственные деньги. Впрочем Мише был известен только сам факт, без особых подробностей. Но примечательным было то, что в этом предприятии оказались замешаны довольно важные и влиятельные люди. «Ну что ж.. – Алексей пожимает плечами и прячет ключ обратно в карман, - дозаправка, новые номера, ребята хотят свою долю». Может быть так. А может быть и нет. Миша не знает, что из сказанного враньё. Он ненавидит все это, но приходится терпеть. Лучше заплатит сверху, чем попросит машину у отца, а потом выкручиваться, отвечая на бесчисленные вопросы. Конечно, он мог бы давным-давно купить собственный автомобиль, но до сих пор не видел в этом необходимости. Видимо пришло время пересмотреть свое решение. Миша отстегивает еще пять купюр и они жмут руки. Алексей кивает и передает ключи: «Черная. Та, что слева». «Спасибо», - говорит Миша в спину уходящему шофёру. Тот внезапно останавливается и бросает, глянув через плечо: «Помните, специальная уборка стоит дороже». «Да», - отвечает Миша. Когда он проезжает окрестности Москвы, ему на ум приходит недавно услышанная шутка про хлопковый скандал. Чиновник спрашивает фермера, какой нынче урожай хлопка. Тот отвечает: «Хлопка достаточно чтобы подняться к ногам Аллаха». А чиновник ему в богоборческом гневе: «но ведь бога нет!». На что фермер говорит: «Это хорошо, потому что хлопка тоже нет». Миша смеется, не в последнюю очередь над собой, зная, что в следующий раз, когда он захочет взять машину, заплатить придется втрое больше. *** Поездка получается совершенно непримечательной, радуют только пейзажи. Передние окна открыты, ветер треплет его волосы, а из приемника доносится мотив какой-то старой песни. Дальняя дорога пахнет свободой, безрассудством и Миша улыбается, завязывая галстук одной рукой. Солнце скрывается за громоздящимися высоко в небе стенами огромных туч, предвещающих скорый дождь, по которому явно истосковалась окружающая природа. Этим летом сушь стояла практически везде. Высохла земля, а с ней и растения. В этом регионе леса не горели, а вот Сибирь полыхала вовсю, однако принимать меры правительство не торопилось. Проехав Тулу, Миша уставился в карту, которую нарисовал для него Андрей. Он уже столько раз разворачивал и складывал ее, что бумага изрядно помялась, а линии смазались. «Все правильно», - резюмирует он себе под нос, снова трогаясь в путь. Минут через пятнадцать дорога становится хуже, если то, по чему он теперь едет, вообще можно назвать дорогой. Скорее просто колея из глины и песка, изрешеченная выбоинами как после артобстрела. Мише не нравится пришедшее на ум сравнение, напоминает об отцовских историях про войну, главным элементом которых всегда была стрельба из винтовки по людям. Мало что в своем детстве он ненавидел больше этих омерзительных фронтовых рассказов. Состояние дороги вынуждало его ехать очень медленно, и даже несмотря на это из-под колес вырывалось облако пыли. Миша с ужасом думает, как потом отчистить машину от этого желтого налета. Тут, прямо посреди нигде, небо постепенно становится угольно- черным. Цивилизация кажется очень далекой, хотя ближайший поселок располагается всего в паре километров на восток. Картина предстает невообразимая: солнце, клонящееся к западу, теперь остается позади и в его лучах колосья ячменя полыхают золотом на фоне свинцовых туч. «Направо. Налево. Потом снова налево», - вспоминает Миша слова Андрея, когда так называемая дорога разделяетчя на две, еще более узкие, колеи. Только бы не застрять и не поломать машину, при мысли о том, что придется искать каких-нибудь очередных пройдох с тягачом, его бросает в холодный пот. «Все будет хорошо». Мише хотелось бы разделять оптимизм Андрея. Но ему это никак не удается. Несмотря на все его привилегии, а может статься, что благодаря им, Миша чертовски пессимистичен и не уверен в себе даже вот в таких мелочах. Андрей три раза объяснил ему как проехать и даже карту нарисовал, а он все еще боится заблудиться. Только добравшись до заброшенной железнодорожной станции и остановившись на бывшей привокзальной площади, где тут и там пробивались трава и ячмень, он может наконец вздохнуть спокойно. Станция пустует уже десятилетие или около того, по крайней мере, так утверждал Андрей. Упадок чувствуется повсюду, но особенно это заметно в сельской местности, где заброшенными стоят целые здания и промышленные комплексы, а поезда и машины ржавеют и рассыпаются в труху. И тут то же самое, думает Миша, окидывая взглядом гниющий на путях контейнеровоз. Между шпал уже растут кусты и небольшие деревца. Кирпичные стены вокзала покрыты разномастными пестрыми рисунками. Миша удивляется собственным мыслям, еще год назад он и не подумал бы об этой пестрой мазне как о рисунках, просто вандализм, и все, в конце концов, не важно, что здание заброшено, оно все еще находится в собственности государства. Впрочем, год назад он совершенно точно не мог и помыслить о том, что будет бесстыже раздвигать ноги перед кем-то, и конечно меньше всего представлял, что этим кем-то окажется один из шахтеров, которых он тогда отправил в Чернобыль. Ну и вот он здесь. Ждет. Андрея нигде не видно. Какое-то время Миша разглядывает облака, время от времени принимающие очертания разных зверей, пока не начинает волноваться, что Андрей вообще не появится. Беспочвенный страх, абсолютно нелепый, ведь Андрей всегда отвечает за свои слова. Если бы Миша курил, то вышел бы из машины, ходил бы туда-сюда, бороздя пыль и слушая, как скрипят под подошвами мелкие камешки. Но он сидит в машине, а в голове всплывают строки из стихотворения Рильке, которое он обычно нашептывает себе под нос: Глухая мягкость поступи упругой, кружение без отдыха и сна — как танец сил по крохотному кругу, где в центре воля спит, оглушена. (пер. Т. Сильман) Подростком он очень любил это стихотворение, но поскольку в его семье принципиально не воспринимали все, что имело хоть какое-то отношение к немцам и Германии, он быстро усвоил, что рот стоит держать на замке. Задумавшись, Миша аж подпрыгивает на сидении от внезапно раздавшегося грохота. Его источником оказывается брошенный на землю ржавый велосипед Андрея. Мишино беспокойство как-то незаметно превращается в трепетное волнение, а сердце бешено бьется. Столько времени прошло с тех пор как они виделись в последний раз. Миша думает, что сейчас Андрей запрыгнет на пассажирское сидение, рядом с которым валяется теперь его велик, но тот как всегда оказывается непредсказуемым. Вместо этого Андрей обходит машину, проводя пальцем по хромированным деталям на капоте и, хохоча, останавливается напротив двери водителя: «Меня не уведомили о том, что некий министр прибыл в Тулу по официальным делам». Миша наклоняет голову: «По официальным, да?». Андрей, конечно, знает, что ничего официального в этой поездке нет. Он облокачивается на дверь, положив подбородок на руки и глядя из-под ресниц. «А о чем же еще говорит черная Волга?» - поддразнивает Андрей, легко касаясь Мишиного лица так же, как только что касался машины. «Знаешь, как говорится: черные машины, мрачные слова». Миша фыркает: «Мне..» «Тебе плевать» - Андрей заканчивает фразу вместо него. Ни сказав больше ни слова, он хватает Мишу за ворот рубашки и тянет на себя с такой силой, что тот едва не вываливается из машины, затем жадно целует. Впивается в Мишины губы будто оголодавший, наконец дорвавшийся до еды и ревностно обхватывает руками его лицо. «Вылезай из машины», - требует Андрей. Миша удивляется: «Залезай ты?» «Нет». Андрей скрещивает руки на груди. Миша улыбается, не двигаясь с места. «Давай, хватит разыгрывать из себя скромника. Я же вижу, что ты меня хочешь». Противиться Андрею невозможно. Миша мотает головой, но все же выходит из машины. Как и следовало ожидать, Андрей сразу подступает к нему и снова горячо целует. «Ты уверен, что сюда никто не придет?» - спрашивает Миша, пока они переводят дыхание. Андрей качает головой: «Никто. Я же сто раз тебе говорил». «Откуда ты знаешь?». Битое стекло и окурки под ногами говорят о том, что это место не такое уж заброшенное. «Ты что, думаешь какой-нибудь чиновник заявится сюда спустя десятилетия разрухи и примется порядок наводить? – смеется Андрей, расстегивая на нем рубашку, - нееет, ты не хуже меня знаешь, что этого никогда не будет. Тут только шпана ошивается. Пьют, пачкают стены каракулями, курят на закате. Но только не сегодня. Сегодня они будут надираться где-нибудь в другом месте». «Отку..», – Миша собирается спросить и тут до него доходит. «Ты что, заплатил им?» - интересуется он и тянется за кошельком. Андрей останавливает его руку. «Ты что удумал. Их праздношатание где-нибудь подальше отсюда стоило мне всего-то пары пачек дешевых сигарет и бутылки не менее дешевой водки, - произносит он, а затем прижимается губами к самом Мишиному уху, - и давай я потом решу, стоило ли всё это моих кровно-заработанных непосильным трудом денег». Миша ошарашенно молчит, но Андрей быстро нарушает тишину заявив: «Вот почему я не собираюсь лезть в машину. По крайней мере, не сейчас. Там…маловато места». Сказав это, он принимается за Мишины брюки так рьяно, что тот уже мысленно прощается и ними (его вещи вообще редко возвращались из Тулы в целости и сохранности). Рубашка расстегнута, брюки спущены до колен. Андрей окидывает его взглядом и, судя по усмешке, остается доволен увиденным.Затем подается вперед и, схватив Мишу за запястья, ловко разворачивает спиной к себе. Прежде чем он успевает выразить свой протест, Мишу прижимают к машине как пойманного бандита. «Не бойся», - шепчет Андрей ему в шею, притискиваясь ближе.Миша чувствует бедром, что у Андрея стоит, однако тот, прильнув ближе напоследок, отступает. За прошедшие месяцы Миша успел полюбить то, как эти грубые руки сжимают его ягодицы. Он не может сдержать тихий стон, когда Андрей, поглаживая, обводит пальцами его член. «Что ты..», - начинает Миша, когда Андрей опускается на колени позади него, однако все слова теряются где-то на полпути, потому что Андрей вскользь касается губами его бедра прямо у кромки спущенных брюк. «Целую тебя, что же еще», - Миша слышит слова, но их смысл ускользает, растворяясь в ощущении того как чужая щетина царапает кожу, а рука увереннее обхватывает его член, отчего тот немедленно встает. Раскаты грома раздаются где-то вдалеке. Да, достаточно далеко, думает Миша. Здесь, в этом месте, напоминающем край света, ничто не может им угрожать. Уйдя в свои мысли, он не сразу замечает, что Андрей что-то задумал, лишь смутно улавливает, что тот, по-видимому, приняв воцарившееся молчание за призыв к дальнейшим действиям, раздвигает его колени шире и разводит ягодицы. Пока что ничего необычного, за исключением, пожалуй, на редкость нелепой позы, в этом нет. Все пошло не так, когда Андрей приник к нему сзади лицом. Язык проскользнул внутрь и Миша невольно скривился. Андрей, конечно, не мог этого видеть. «Стой. Прекрати… это омерзительно. Прекрати», - требует Миша, хотя говорит и чувствует абсолютно противоположное. Он уже ощущает жар, разгорающийся где-то внизу живота, а мысли против воли стремятся к тому, что могло бы сейчас последовать дальше. Андрей останавливается. «В самом деле?», - спрашивает он и пристально вглядывается в Мишино лицо, продолжая ласкать рукой его член. «Ты так говоришь потому, что тебе действительно не нравится или просто думаешь, что обязан считать подобное омерзительным? Если последнее, я не прекращу. Но если тебе и вправду неприятно, я немедленно остановлюсь, ты же знаешь». Мишу одолевают смешанные чувства. Безусловно, тут Андрей прав. «Я…», - он трясет головой, пытаясь собраться с мыслями, чтобы высказаться. В их отношениях не должно быть места стыду или смущению, а уж тем более вранью, но взять и отпустить себя оказалось не так-то просто. «Прости». Андрей гладит Мишино бедро: «Тут не за что просить прощения». На душе у Миши теплеет, хотя эти слова и не успокаивают его полностью. От подобных мыслей делалось гадко. Но, даже не смотря на это,Миша уже распалился настолько, что щеки сделались пунцовыми. «Просто думаю, - начинает он осторожно, - что не смогу за пару месяцев побороть в себе все то, что приходилось усваивать столько лет. И, мне кажется ты прав, все дело во второй причине…».Миша думает, что сейчас свихнется, чувствуя, как рот Андрея прижимается к нему то там, то тут, всюду. «Продолжай, ладно?» Андрей, поддразнивая, шлепает его: «С удовольствием». Затем обхватывает руками Мишины бедра ипритягивает ближе, вновь прижимаясь лицом к ягодицам. Грубые пальцы раздвигают их, и Миша чувствует, как чужой язык прижимается к входу. Это потрясающе, более чем. Все его самообладание уходит на то чтобы не дрожать, не отстраняться, не избегать прикосновений. Миша изо всех сил зажмуривается, когда Андрей, целуя, проникает в него кончиком языка. А потом в его голове образуется звенящая тишина, пустота, в которой нет ничего, кроме прокатывающихся через его тело раз за разом волн блаженства. Миша задыхается, он плавится, чувствуя, как Андрей лижет и посасывает, с шумом втягивает воздух. «Твою мать, Андрей!» - выпаливает Миша, чувствую на мгновение, как внутрь вместе с языком протискивается скользкий палец. Хочется ухватить Андрея за волосы, хочется глубже, но поза для этого откровенно неудачная. Обычно Миша не позволяет себе грязно выражаться, он закусывает нижнюю губу, сдерживаясь изо всех сил, но ощущения от того, как Андрей орудует языком, мгновенно сводят все эти жалкие попыткина нет. «Блядь, блядь, блядь», - хрипит он, изо всех сил стараясь не съездить случайно Андрею по лицу. Язык окончательно сменяется пальцем. «Всегда знал, что есть в тебе эта развратность» Миша и так на грани, с того самого момента как Андрей начал, хотя даже если бы и не был, брошенные сейчас слова точно довели бы его до края. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, заставляют его дрожать все сильнее, стоны и всхлипы уносит поднимающийся ветер. Он хнычет, потому что Андрей отстранился, оставив его открытым и беззащитным, а затем хнычет вновь, громче, но уже оттого, чтов него протискивают большой палец. Миша мечется в беспамятстве пока Андрей водит рукой по его члену, одновременно трахая пальцем. По его спине пробегает дрожь: «Андрей, пожалуйста». Они еще даже не трахаются как следует, а он уже умоляет. Миша может сказать, чего хочет, а если и нет, не беда, ведь Андрей и так догадается. По крайней мере, делает он все как надо. Его язык снова двигается внутри, скользя вместе с пальцем, пока у Миши не подгибаются ноги, и он не хватается своей рукой за руку Андрея, которой тот невыносимо ритмично гладит его член. Миша мучительно дрожит, но ему не дают передохнуть. Вместо этого Андрей не то толкает, не то затаскивает Мишу на заднее сидение автомобиля. Сил сопротивляться подобному обращению с собой не остается, настолько он слаб и одурманен накатывающими волнами эйфории. (Не то что бы он в самом деле был против, скорее даже наслаждался, определенно стоило сказать об этом Андрею). Выгодно сдавшись на милость победителя, Миша млеет под прикосновениями и приятно-знакомой тяжестью Андрея, навалившегося на него сверху. Очень скоро тот теряет терпение и снова начинает шарить руками по его телу, заставляя выгибаться. Рубашку и майку с Миши наполовину стаскивают, наполовину просто срывают с применением грубой физической силы. Однако чтобы избавиться от злополучных брюк требуется непосредственное участие их владельца, с чем тот, конечно же, спешит помочь. Одежда летит в сторону, а Миша начинает понимать, что в машине действительно маловато места, потому что внезапно стукается головой о крышу. Даже с распахнутыми настежь дверями пространства для маневров категорически не хватает. Если бы не нахлынувшая на Андрея вспышка страсти, возможно разумнее было раздеться снаружи. Ну, теперь-то уже поздно. Как только Миша избавлен от брюк, Андрей оставляет в покое его губы и тяжело дышит. Мишино сердце бешено стучит, а к лицу приливает кровь. Тяжесть навалившегося сверху Андрея как всегда позволяет ему чувствовать себя защищенным от всего мира. Он настолько растворяется в ощущении того, как крепко его обхватили за талию, как Андрей просовывает руку меж их телами, чтобы дотянуться до его полувставшего члена, что напрочь забывает о полотенцах. «Подожди-ка..», - Миша пыхтит. Андрей смотрит на него с подозрением: «Чего?» Тот пробирается между передними сидениями и достает матерчатую сумку, в которой прихватил с собой несколько полотенец. «Может быть ты… мы, постелем это на сиденье?» Андрей смотрит на него озадаченно, а потом хохочет: «Твою мать, ты что, шутишь?» «Чёрт.У тебя просто потрясающий талант гробить весь настрой», - говорит он, затем тянется к сумке и извлекает из нее пару больших полотенец. Оторвавшись от Миши, он кое-как набрасывает полотенца на сиденье, а затем двигается к середине. Усевшись, Андрей расставляет ноги, открывая Мишиному взору свое хозяйство. По крыше стучат первые тяжелые капли. «Иди сюда», - Андрей хлопает себя по коленям. Глядя на его размеры Миша начинает: «Знаешь, я думаю что..» «Иди. Сюда». Впрочем у него никогда не получалось всерьез сопротивляться Андрею. Дождь барабанит по машине и как только двери захлопываются, ветер будто принимается дуть с новой силой. Миша седлает бедра Андрея. Он терпеть не может грозы и хаос, который те с собой приносят, но в данный конкретный момент происходящее снаружи его совершенно не заботит. До этого момента сверху всегда был Андрей, ну не только сверху, ещё сзади, и сбоку или в любом другом положении, какое Миша раньше не мог себе даже вообразить. В конечном итоге все водилось к одному – именно Андрей каждый раз полностью контролировал ситуацию. Но сейчас все было абсолютно по-другому, и Мишу греет мысль о том, как легко Андрей уступил ему контроль над собой, как будто это самая обыденная в мире вещь. И, наверное, так оно и было. Как он, со своим скудным опытом, мог об этом знать? А может он просто пытается обмануть сам себя, или, что более вероятно все дело в потрясающей наблюдательности Андрея, Миша не мог бы отрицать, что этот сценарий развития событий был у него в голове с тех самых пор, как Андрей показал ему одну фотографию весьма специфического содержания. Образ с того снимка потом часто всплывал в его голове одинокими Московскими ночами. От одного ощущения, что Андрей находится под ним, можно было кончить. Ай. Он снова врезался макушкой в потолок. «Береги голову», - поддразнивает Андрей. У Миши дрожат руки, он пару раз проводит вверх вниз по стоящему члену Андрея, втайне надеясь, что в какой-то момент тот просто потеряет терпение. Он понятия не имеет что делать, ну то есть, в теории имеет, конечно, но совершенно убежден, что если сейчас приступит к делу без какого-либо четкого руководства, то ничем хорошим это в итоге не закончится. Он мог бы спросить. В конце концов, в этом нет абсолютно ничего зазорного. «Ты чего-то конкретного ждешь? – интересуется Андрей, поймав его взгляд - может быть звонка из Кремля?» Миша задыхается: «Андрей!» «Нет?» - за эту улыбку Миша готов тотчас простить ему дурацкое замечание. В ней понимание, и восхищение тоже, но больше всего желания приободрить. У Миши захватывает дух от того, как Андрей, каким-то своим, особенным, шестым чувством узнает, в какие моменты он, Миша, теряет уверенность в себе, и так же знает, что слова здесь абсолютно не нужны. Так бывало всегда. Так было и сейчас. Он с легкостью приподнимает Мишино тело, устраивая его сверху, прижимает их тела плотнее друг к другу, и откидывается назад. В глотке пересыхает. Миша чувствует, как в него упирается скользкая головка члена. Теперь деваться уже точно некуда. Он хочет этого, жаждет, предвкушает, но все ещё немного нервничает. Миша закрывает глаза на мгновение, чтобы приготовиться, а затем вновь открывает. Ему необходимо видеть одобрение, видеть огонь и похоть в глазах Андрея. Он кивает и начинает медленно опускаться на член, держась за сильную руку, и, хотя Андрею ничего не стоило бы ускорить процесс просто качнув бедрами, тот, разумеется, не будет этого делать. Он дает Мише время, время выдохнуть, остановиться, особенно когда неудобство становится непреодолимым. Всё это крохотные детали,но при виде них Миша влюбляется снова и снова. И восхищение, с каким на него смотрит Андрей, стоит любого неудобства, стоит всего чего угодно. В конце концов, дыхание срывается и когда Мише кажется, что он сейчас задохнется, Андрей просто целует его. Поцелуй оказывается более ласковым, чем ожидал Миша, трепетным, ничего общего с тем, как обычно Андрей впивается в его губы прежде чем кончить. Андрей запускает пальцы в его волосы. «Молодец, - шепчет он в Мишины губы, - ты мой молодец» Миша зажмуривается, до крови кусает губы, слушая его голос: «Андрей..» Тело балансирует на тонкой, сводящей с ума грани между болью и удовольствием, возможно это слишком, но сейчас кажется, что слишком попросту не бывает. Чувствительность обострена до предела, он ощущает каждое движение Андрея под ним. Грудная клетка вздымается и опадает, если слишком спешить боль становится нестерпимой. Настоящая пытка, ведь сейчас он сам целиком и полностью контролирует происходящее, стоит не торопиться, дать себе привыкнуть, так будет гораздо удобнее. Миша действительно пытается, покачиваясь на напряженных бедрах. Андрей смотрит на него ободряюще, явно упиваясь, улыбается одновременно с всё возрастающим вожделением в глазах. Прикрыв глаза, Миша, наконец, опускается на член, давая себе мгновение продышаться и привыкнуть, прежде чем подставиться под нежные прикосновения чужих рук. Затем начинает осторожно покачиваться вверх вниз, дыхание срывается, сердце стучит изо всех сил. Сколько непристойности в том, как он насаживается глубже под жадным Андреевым взглядом, в том, как бесстыдно он стонет, в том, как чужие губы и руки трогают его тело. Андрей грязно ругается Мише в ухо. «Блядь…, - рычит он, впиваясь пальцами в его бедра, - да чтоб тебя, блядь. Знаешь, смотреть, как ты жмешься и корчишься одно сплошное удовольствие». Для Миши эта сомнительная похвала звучит как музыка. Так развратно, так невероятно грязно, что осторожные, мягкие покачивания моментально сменяются отрывистыми и яростными толчками. Он резко вдыхает, на грани исступления, вскрикивает, запрокинув голову, когда Андрей прикусывает его сосок. Миша даже не представлял, что можно так утомиться. Каждая мышца, каждая клеточка горит и ноет. То ли еще будет завтра. Для упражнений в самоконтроле поза, бесспорно, подходила отлично. Андрей, наконец, отпускает Мишин сосок, и вместо этого прихватывает зубами, присасывается, к нежной коже на шее, оставляет багровый синяк между горлом и ключицей. Он кусает так больно, что Миша на секунду сбивается с ритма: «Да блядь, на самом видном месте, твою же мать». Андрей довольно смеется: «Поглядим потом». Они истово запускают пальцы в волосы друг друга, не то кусаются, не то целуются, в какой-то момент весь мир вокруг сжимается до накрепко сплетенных рук. Миша не видит себя, но абсолютно уверен, что раскраснелся с ног до головы, потому что в машине влажно, наверное, так же влажно, как снаружи, к тому же душно, а ещё внутри пахнет сексом, и этот запах смешивается с доносящимся с улицы ароматом мокрой от дождя земли. Их одежда, волосы, всё сырое, скользкое, но так даже приятнее притискиваться ближе друг к другу. Живот, грудь, Миша весь блестит, мокрый от пота и спермы, и Андрей тоже, потому что крепко прижимает его к себе. Нервы на пределе, удовольствие подступает жаркой волной. Он насаживается чаще, сильнее, заставляя Андрея судорожно ловить ртом воздух и шептать что-то нечленораздельное. Губы. Размашистые толчки бедрами. Он визжит. Крик, задушен очередным поцелуем, снова готов умолять. По Мишиному лицу Андрей буквально видит, о чем тот думает. Он хочет больше. Он больше не хочет. Слишком много всего и сразу, от этого трудно, почти невозможно дышать. Грубые руки стискивают бедра до синяков. Его трахают. Миша впивается ногтями в руку, роняет голову Андрею на плечо, пока его ритмично опускают на член снова, и снова, и снова. Над их головами не на шутку разыгралась буря, хриплые стоны и причитания тонут в раскатах грома. Короткие ногти впиваются в Андрея до крови, оставляя на потной коже кровоточащие ссадины. Андрей произносит срывающимся голосом. «Люблю тебя, когда ты такой, бесстыжий, - шепчет он в Мишину шею, всего лишь от этих слов тот содрогается и кончает во второй раз, - и обожаю развратным, как сейчас». Миша знал, как грязно смотрится со стороны. Он весь блестит от пота. И Андрей тоже. Абсолютно все вокруг стало влажным, даже окна запотели. Ему не удается сдержать протяжный стон, когда Андрей, просунув руку между ними, вновь принимается ласкать его член в их общем ритме, ритме, с которым они только что трахались, быстро и сильно. В глазах все плывет, разноцветные пятна пляшут, будто он смотрит сквозь калейдоскоп: синие, розовые, зеленые, они собираются в лицо Андрея, уставившегося на него с вожделением. Миша всхлипывает, шепчет его имя, пока слова не тонут в прильнувших губах. И в тот самый момент, когда он наконец достигает пика,тело содрогается в предательском спазме. *** Приходя в себя, Миша понимает, что у него кружится голова, прямо как в тот раз, когда он зачем-то попробовал покурить. Нет, конечно, это абсолютно невозможно сравнивать с тем, как он ощущает себя сейчас. Сейчас в голове блаженный дурман и лёгкость. Дрожащее, взмокшее тело с часто-часто бьющимся сердцем обнимают теплые руки. Довольно вздохнув, Миша поднимает голову от плеча Андрея. Тот первым собирается с мыслями. «Вот теперь-то твои полотенца нам действительно пригодятся», - говорит Андрей, целуя Мишино лицо там, где по нему сбегает капелька пота. «Что ты имеешь в виду? - зевает Миша. Кромешная темнота за окном вполне может сойти за ночь, - хочешь сказать, они нам недостаточно хорошо послужили? Видел как сыро в машине?» В ответ Андрей пожимает плечами: «Я намерен принять душ». Миша ничего не говорит, но по его взгляду все и так понятно. «Вымоюсь по старинке, под дождем, - Андрей, склоняется к нему и совершенно неприличным образом принюхивается, - и тебе бы не помешало». «Я не..». «Давай, хватит быть таким недотрогой», - хохочет он. «Я не недотрога», - бурчит Миша, кидая на Андрея убийственный взгляд. Но тот уже вылез из машины, стоит совершенно голый, скрестив руки на груди и самодовольно улыбается: «Да, в этом я, знаешь ли, уже убедился». Мише хочется ответить какой-нибудь колкостью, но вместо этого он просто смотрит на то, как Андрей раскидывает руки, кружится под дождем и искренне хохочет, задрав голову к небу. Беззаботность, с которой он это делает, воодушевляет. Вообще, когда Андрей рядом Миша чувствует себя безрассудным юнцом, а еще он ощущает себя необыкновенно живым, по-настоящему живым. Он в мгновение ока выпрыгивает из машины, думая о том, что Андрей был прав, холодные капли отлично освежают разгоряченную кожу. С губ срывается смешок, когда ливень обрушивается на него стеной. Ресницы мгновенно намокают, он запрокидывает голову навстречу тусклому серому небу, капли барабанят по носу, по щекам и внезапно ему кажется, что он снова подросток – счастливый, опьяненный любовью. Рубашка, которую он набросил, промокает моментально, и Миша стягивает ее. Он знает, что Андрей смотрит на него, поэтому глядит в ответ. «Вот так гораздо лучше», - произносит тот, трепля рукой Мишины мокрые волосы, а затем встряхивается,будто здоровенный пёс,и Миша просто не может не рассмеяться. Андрей подступает чуть ближе и произносит: «Люблю тебя, когда ты вот такой». В его низком голосе и во взгляде Миша замечает что-то, что-то многообещающее, от чего снова становится жарко, а по коже бегут мурашки. Он вообще часто краснеет, вот и сейчас лицо заливается предательским румянцем, когда Андрей обхватывает его за талию и прижимает к себе. Так, как Андрей целует его сейчас, Мишу никто и никогда не целовал (Не то чтобы он имел в этом деле хоть сколько-нибудь серьезный опыт, по правде говоря сравнивать было особо не с чем). Они оба плавятся, сгорают под летним дождем. И это чертовски прекрасно: грубые руки, губы, бьющие через край эмоции. «Ты нарочно это сделал, да?», - интересуется Миша, переводя дыхание. Андрей наклоняет голову: «Нарочно сделал что?» «Ты знаешь о чем я, - Миша трогает пальцем его пупок, - вытащил меня из машины чтобы поцеловать под дождем. Так романтично, так банально. Прямо как в кино». Андрей расплывается в улыбке: «Да, может быть ты прав». Он берет Мишину руку и подносит к своей груди, к тому месту, где бьется сердце. «Я тебя люблю», - говорит Миша и тянется к его губам.