Их пятое тысячелетие

      — Дура.       — Оборванка.       Оба Алмаза фыркают, глядя друг на друга, скрещивают руки на груди и высокомерно задирают нос.       — Ты ничем, кроме причёсывания своих волос, не занимаешься!       — Фу, как твоей свите не стыдно находиться рядом с твоим грязным камнем!       От злости у Жёлтой сжимаются кулаки, но ударить усмехающуюся Голубую — значит признать своё поражение. Она никогда не проигрывала и проигрывать не будет. Тем более какой-то выскочке!       — Я, между прочим, отвоевала новую планету для нашей империи!       Голубая наигранно удивлённо восклицает:       — Это тот булыжник на окраине границ? Белая просто устала от твоих криков о требовании воевать. Только драться и умеешь!       — Твоя свита наверняка стыдится служить такой ленивой правительнице, как ты!       В этот раз Жёлтая бьёт по больному: лицо Голубой кривится от обиды, хоть и показывает она это слабо.       Они препираются ещё какое-то время, до прихода Голубой Жемчужины, которая оповещает о запланированном в расписании купании. Жёлтая бросает вслед несколько колких фраз наподобие: «А я говорила!», на что Голубая показывает ей язык.       Близилось их пятое тысячелетие; их разница в возрасте — ровно сотня лет, чем Жёлтая невероятно гордилась и чем выводила из себя сестру.       Голубая проводила всё своё время в Родном мире, обучаясь у Белой вести внутренние дела империи; Жёлтая же большую часть времени проводила в перелётах на границах, изучала военные отчёты прошлых лет и училась грамотно распоряжаться войсками.       Переходный период для каждого вида самоцветов разнился и обычно длился недолго в связи с небольшим размером формы в принципе. Камень находил для себя оптимальный режим испускания света, порой менял внешний вид физической формы — словом, в это ненастное время нестабильность была обычным делом.       Тяжелее всего этот возраст переживали Алмазы.       Это длилось уже тысячу лет и будет длиться столько же — сейчас самый расцвет переходного периода у двух юных правительниц одновременно. Родной мир переживал череду маленьких атомных войн, когда они обе находились в одном месте.       Жёлтая, будучи излишне амбициозным Алмазом, желала выпендриться перед Белой в военном деле; Голубая, которая кичилась своей грациозностью и красотой, мечтала снискать как можно больше любви и восхищения у самоцветов Родного мира.       Взаимопонимания они добиться не могли: то ли из-за чересчур взрывного характера Жёлтой, то ли из-за самовлюблённости Голубой.       Белая в их отношения лезть категорически отказывалась, равно как и примирять нерадивых Алмазов во время их стычек. Лишь поставила условие, чтобы их совместные обязательства выполнялись чётко и в срок, а перечить ей ни Жёлтая, ни Голубая особо не хотели.       — Белая сказала вернуться за тобой, — раздражённо заявилась Голубая вновь. — Что-то про то, что ты скоро опять улетаешь, а у нас кончается зелёная эссенция.       — Я в твою ванну не пойду.       — В твоей сауне слишком жарко.       — Да мы постоянно сидим в твоей ванне, моя сауна эффективнее!       — И собирает меньше эссенции!       — Не зли меня!       — Не беси меня!!!       — Отлично, — усмехается Жёлтая, откидываясь на спинку кресла. — Иди и скажи Белой, что желаешь задержать мой отлёт.       На Голубую это определённо действует: никто из них лишний раз к Белой идти не хочет.       — Мне ведь нужно перетаскивать все свои ванные принадлежности к тебе! — взмолилась Голубая. — Какая же ты… ты!..       — Да помогу я тебе, только не хнычь.       — Как же я тебя ненавижу…       — Это взаимно, — Жёлтая закатывает глаза, встаёт со своего места и направляется за сестрой.

***

      Коллекция ванных принадлежностей у Голубой достигала каких-то немыслимых масштабов для ничего не понимающей в этом деле Жёлтой. Для чего нужна была вся эта прорва баночек и флаконов, она вообще не имела понятия, но Голубая пользовалась каждым — каждым — средством, прежде чем вылезала из ванны.       Особое внимание она уделяла своему камню: могла намывать и очищать его несколько часов подряд, доводя до искрящейся чистоты. И хотя Жёлтая считала подобные процедуры лишними и ненужными, камень Голубой всегда был невероятно красив и чист: чего-чего, а изящества у неё действительно было не отнять.       — Мне больно смотреть на такой неухоженный камень, — вдруг говорит Голубая, глядя на Жёлтую в упор. Та выразительно приподнимает бровь, не понимая, о чём это она.       — Твой камень, — раздражённо поясняет Голубая. — Он весь в пыли и заляпан.       — И что?       — Ты Алмаз!       — Ты тоже!       — Мой камень всегда прекрасен!       — А мой камень — моё личное дело!       — Я тебе уже говорила сегодня, — серьёзно произносит Голубая, резким движением седлая бёдра сестры, — не беси меня, — и тянется к одной из баночек сбоку.       От подобной наглости у Жёлтой ком застревает в горле.       — Совсем обнаглела?! Слезь с меня! — рыпается она, абсолютно уверенная в том, что с её-то силой сбросить с себя Голубую большой проблемы не составит.       Сестра в ответ обхватывает её за шею, прижимается вплотную и отлипать не желает:       — Да что ты делаешь?!       — Нет, что ты делаешь?!       — Хочу отмыть твой камень!       — Он в порядке!       — Вообще ни капли! Просто дай мне сделать это.       — Какой в этом толк?!       — Какая тебе разница, нам сидеть здесь ещё два часа!       Жёлтая поджимает губы, не находя аргументов против. Недовольно хмыкает, переставая рыпаться и давая понять, что больше подобных фокусов не выкинет. Голубая победоносно улыбается всего в нескольких сантиметрах от её лица, со счастливым блеском в глазах откупоривает крышку и выдавливает непонятную жижу на пальцы.       Чужое прикосновение к собственному камню вызывает волну маленьких молний по телу.       — Что ты делаешь? — шипит Жёлтая, чувствуя румянец на щеках. Голубая высовывает язык от усердия, размазывает жижу по её камню с особым старанием, трёт в некоторых местах и уделяет тщательное внимание границе между камнем и физической формой.       — Оттираю от тебя всю ту гадость, которую ты нахватала в своих полётах, — фыркает Голубая, однако радость в глазах от приятного дела скрыть не может. Она сидит слишком близко — они вообще первый раз находятся так близко друг к другу, — и Жёлтая чувствует приятный аромат, исходящий от сестры.       — Чем от тебя пахнет?       Голубая сияет пуще прежнего и даже хихикает, указывая на один из флаконов; что-то щебечет про новый гель, формулу которого вывели её самоцветы и преподнесли в качестве подарка своему Алмазу.       Она поднимает взгляд, отвлекаясь от тщательной полировки чужого камня, застывает, столкнувшись с Жёлтой взглядами, и резко подаётся назад, чуть не падая с коленей на пол. Жёлтая успевает вовремя среагировать, обхватывая сестру за талию и прижимая к себе.       — Ты покраснела, — ошарашенно бормочет Голубая. — Удивительно, что ты умеешь.       — Конечно, я умею, — отворачивается Жёлтая. — Ты закончила?       — У тебя что, настолько чувствительный камень? — язвительно комментирует Голубая, мимолётно касаясь граней кончиками пальцев. — Как ты воюешь-то, с такой чувствительностью?       Жёлтая краснеет ещё сильнее, отталкивает от себя хохочущую сестру и спешит покинуть сауну.       Она этой мелкой заразе ещё покажет.

***

      Наказанная Голубая — это маленькая радость для Жёлтой. Нет ничего приятнее узнать, что сестра заперта в своей комнате на пару десятков лет за то, что посмела требовать у Белой планету на спорной, ещё не завоеванной территории.       Жёлтая приходит к ней в комнату только ради того, чтобы поглумиться. Голубая показательно делает вид, что не видит её и не слышит.       — Что, духу не хватит самой воевать? — усмехается Жёлтая, едва перешагнув порог голубой комнаты.       — Пошла ты, — фыркает её сестра, даже не повернувшись в сторону двери.       — У меня есть свободные войска, — издевательски продолжает Жёлтая. — Если ты о-о-очень хорошо попросишь, то они вполне могли бы…       — Я сказала, лети в чёрную дыру и отстань от меня! — повышает голос Голубая.       Что-то было не так. Жёлтая непонимающе хмурится, выгоняет обеих Жемчужин и подходит ближе.       — Д-да что ты не понима!.. — Голубая вскрикивает, когда сестра хватает её за плечо и грубо разворачивает к себе. На щеке красуется трещина — явно подаренная Белой в наказание за непослушание, — которую Голубая спешит прикрыть ладонью.       — Уйди! — визжит она, едва ли не отпрыгивая назад.       — Ты что, инстинкта самосохранения лишена? Как ты умудрилась так довести Белую? — приподнимает бровь Жёлтая.       — Не твоё дело, — огрызается Голубая, продолжая прикрывать ладонью правую сторону лица.       — Чем тебе вообще та планета приглянулась?       У Голубой всё сильнее блестят глаза, собираются в уголках слёзы, которые она спешно вытирает рукавами.       — Если пришла поглумиться, то сегодня твой день, — слабо дрожащим голосом произносит она. — Давай сделаем вид, что ты победила, и ты уйдёшь.       Не то чтобы Жёлтая не хотела поглумиться — она за этим и пришла, в общем-то, — но не получать отпора было совсем не интересно. И ей прекрасно известны методы Белой: она сама огребала, причём не один раз и по полной программе, потому что психовала и истерила при старшей куда чаще, чем Голубая.       В этом плане Голубая была благоразумнее и старалась не спорить, потому и к наказаниям не привыкла. Потому и стоит сейчас с блестящими от слёз глазами и трещиной на щеке (всего лишь трещиной!).       — Она тебя не портит, — робко решается сказать Жёлтая, потирая затылок и отводя взгляд, сразу поясняет: — Эта трещина.       Голубая недоверчиво смотрит на неё и молчит. Жёлтая тушуется ещё сильнее.       — Да брось! — взрывается она, снова глядя на сестру. — Какой вообще самоцвет в Родном мире не восхищается твоей красотой?!       — Ты! — не задумываясь отвечает та. — Ты даже смотреть на меня постыдилась, когда я повернулась!       — Я не… это не из-за трещины!       — Вот видишь, тебе противно смотреть на меня в принципе!       — Что за дурацкая логика?!       — Какая есть!       — Вот почему… — шипит Жёлтая, решительным шагом подходя к нерешительно отходящей назад сестре, — ты любишь выводить меня из себя?!       Голубая охает, когда упирается спиной в стену, и рыпается, едва Жёлтая обхватывает её запястья, разводя их в стороны.       — Я же сказала, что ты красивая! Что тебе ещё надо?!       — Мне нужна та планета! — на автомате отвечает Голубая, опуская голову, чтобы хоть как-то скрыть своё лицо. — И чтобы ты меня отпустила…       — Тебе гордость не позволяет меня попросить? — тихо спрашивает Жёлтая. — Обязательно было к Белой лезть?       — Не хотела выслушивать от тебя издевательства.       — А от Белой получить наказание хотела?       — Я не думала, что всё выйдет из-под контроля.       — Дура.       — Сама такая.       Жёлтая тяжело вздыхает, отпуская сестру, которая вновь кладёт ладонь на щёку. Закатив глаза, она усмехается и ласково пытается убрать её руку от лица, гладит по щеке, с нажимом проводя по трещине, оставленной Белой. Голубая сейчас выглядит чересчур беззащитной и смотрит на неё абсолютно потерянно.       — Ты очень красивая. Каждый самоцвет в Родном мире восхищается твоей красотой.       У Голубой очаровательно синеют щёки. Она спешно мотает головой, отнимает чужую ладонь от лица и слабо улыбается.       — А твой камень сегодня не выглядит пыльным.       — Я стала лучше себя чувствовать после того, как ты оттёрла от него всю, как ты выразилась, «гадость». Поэтому…       — Но ты недостаточно тщательно его отполировала.       — Ты опять начинаешь, — рычит Жёлтая, на что Голубая смеётся и толкает её в плечо:       — Я просто говорю, что без моей помощи ты себя лучше не почувствуешь.       — В следующий раз сама его очищать будешь!       — Буду, — согласно кивает Голубая, улыбаясь ещё шире. Отчего-то её улыбка нравится Жёлтой всё больше и больше.