Stigma

К утру город изменился. Не для всех. Для большинства Сеул остался тем же. Кофейни открылись в семь. Машины встали в пробки. Люди спешили на работу. Никто не знал, что ночью старый порт не взлетел на воздух только потому, что один врач заметил лишнее слово. Никто не знал, что в закрытой клинике глава картеля впервые за годы оставил врага живым. Никто не знал, что старые архивы Псаря разлетелись по нужным людям, как стекло после удара. Но преступный город знал. К полудню люди, которые жили под чужими поводками, начали говорить. К вечеру Кан Дэхён был найден Хосоком. Живым. Достаточно живым, чтобы подтвердить всё. Псарь не умер. Чонгук сдержал слово. Старика передали тем, кто годами копил на него ненависть, документы и показания. Не в руки закона в чистом виде. В их мире чистого закона не было. Но Псарь исчез из игры. Без имени. Без денег. Без архивов. Без людей, которые боялись его взгляда. Для человека, жившего чужим страхом, это было хуже смерти. Чонгук не жалел. Первые дни после ночи у клиники были тихими. Подозрительно тихими. Юнги почти не уходил от отца. Спал на стуле, спорил с врачами, ругался с генералом, пил кофе и забывал есть. Чонгук приносил еду. Юнги ворчал, но ел. Генерал делал вид, что не замечает, как Чонгук оставляет для него чай без сахара и поправляет шторы так, чтобы свет не бил в глаза. На четвёртый день генерал сказал: — Ты раздражаешь меня меньше, чем раньше. Чонгук ответил: — Я не стремился к такому успеху, но приму. Юнги посмотрел на потолок. — Господи, забери меня. Генерал сказал: — Не драматизируй. Ты в меня. Чонгук сказал: — Вот теперь многое стало ясно. Юнги бросил в него салфетку. И впервые за несколько дней рассмеялся. Чонгук запомнил этот звук. Как запоминал всё, что возвращало Юнги к жизни. Через месяц генерал вернулся домой. Через два Юнги снова вышел на работу. С охраной. Два человека и водитель. Чонгук хотел четыре. Юнги пригрозил переехать к отцу. Договорились на три. Почти победа. Почти. Вечером того же дня Юнги вернулся в пентхаус поздно. Усталый. С бледным лицом. С запахом больницы на одежде. Чонгук ждал у окна с бокалом вина, как когда-то в ту ночь, когда всё началось. Сеул не спал. Он никогда не спал. Юнги снял пальто и подошёл к нему. — Опять думаешь? — Опасная привычка. — Бросай. — Пытаюсь. Мин встал рядом. За стеклом город шумел, жил, лгал, торговался, предавал, любил, терял. Такой же, как всегда. Только Чонгук больше не видел в нём трон. Он видел расстояние до дома генерала. Маршрут до больницы Юнги. Окна их спальни. Места, где стояла охрана. Людей, которых надо убрать до того, как они подойдут слишком близко. И руку Юнги рядом со своей. — Ты правда не жалеешь? — спросил Мин. — О чём? — Что оставил Псаря живым. Чонгук сделал глоток вина. — Жалею. Юнги повернулся к нему. Чонгук пожал плечом. — Я плохой человек. Конечно, часть меня жалеет. — А другая часть? — Другая смотрит на тебя и думает, что впервые поступила правильно. Юнги молчал. Потом взял бокал из его руки и отпил. — Я тоже хотел убить Сонмина. — Знаю. — Иногда всё ещё хочу. — Знаю. — Это пройдёт? Чонгук честно подумал. — Нет. Юнги усмехнулся. — Утешил. — Станет тише. Мин посмотрел в окно. — Тише уже лучше. Чонгук повернулся к нему. — Юнги. — Что? — Я не стану святым. Мин фыркнул. — Я бы испугался, если бы стал. — Я всё ещё буду убивать, когда это нужно. — Я знаю, за кого вышел на эту дорогу. — Я всё ещё буду хотеть спрятать тебя от мира. — А я всё ещё буду ругаться. — Я всё ещё буду считать тебя своим. Юнги посмотрел на него. — А я всё ещё буду напоминать, что я выбрал тебя сам. Чонгук наклонился ближе. — Повтори. — Нет. — Жестоко. — Ты переживёшь. Чонгук коснулся его запястья. Там цвела лилия со звёздами. Не та метка, что связала их. Не тот знак, что принёс боль. Другая память. Материнская. Упрямая. Живая. Он поцеловал это место. — Я люблю тебя не из-за метки. Юнги тихо сказал: — Я знаю. — И не из-за судьбы. — Знаю. — И не потому, что ты мой слабый пункт. Мин усмехнулся. — А я кто? Чонгук посмотрел на него. На белые волосы. На усталые глаза. На губы, которые умели ранить точнее ножа. На человека, который видел его худшее и всё равно не ушёл. — Ты мой выбор. Юнги замолчал. Чонгук не стал добавлять. Не стал портить. Иногда слов достаточно. Иногда даже Дьявол Сеула понимал, когда надо закрыть рот. Юнги поставил бокал на стол и обнял его первым. Чонгук закрыл глаза. В его памяти всё ещё был огонь. Подвал. Крики. Шрамы. Псарь. Отец. Кровь генерала на руках Юнги. Всё это никуда не исчезло. Любовь не очищала прошлое. Не стирала вину. Не делала жестоких людей хорошими. Она давала причину не становиться хуже. Для Чонгука этого хватало. За окном Сеул не спал. В спальне, через пару часов, Юнги уснёт на животе, как всегда. Одна рука будет закинута на сторону Чонгука. Волосы рассыплются по подушке. Дыхание станет ровным. Чонгук снова проверит, дышит ли он. Потом ляжет рядом. Не сразу уснёт. Посмотрит на город. На небо без звёзд. На отражение Юнги в стекле. И подумает, что вселенная всё же ошиблась. Они не были соулмейтами из красивых историй. Не были половинами одного целого. Не были благословением. Они были двумя людьми, которые слишком много сожгли, слишком много пережили и всё равно выбрали остаться. Метка Чонгука была огнём. Метка Юнги была звёздами. Огонь не должен касаться звёзд. Но этой ночью Юнги спал рядом. Живой. Тёплый. Его. И Чонгук впервые за долгие годы не думал о том, что город никогда не спит. Он слушал дыхание Юнги. И засыпал.