So you know I care

— Так, ну я помню, что мой выпускной закончился минетом. А стоп, не. Если быть абсолютно честным, мой выпускной закончился тем, что я блеванул у отца в машине, пока он вёз домой меня и Аньку, которая как раз и сделала мне тогда минет. — Господи, не в машине же? — Антон спрашивает со смехом, приподнимаясь на локте, чтобы посмотреть Арсу в лицо. — Дурак, нет, конечно! Всё по правилам — в туалете ресторана, пока в другой кабинке блевал кто-то из наших одноклассников. А может и учителей… — Безумно романтичная история, Арс. И через сколько вы с этой Аней разбежались? Сразу после того, как тебя вырвало у неё на глазах, или она подождала ради приличия? — Да мы даже и не встречались. Она просто хотела потренироваться, ну, а я, как истинный джентльмен, был не прочь оказать свою помощь. Шаст опять заливается хохотом, повторяя себе под нос «джентльмен». Арсений смотрит на него и думает, что он красивый, когда смеётся, а ещё какой-то родной, и как это возможно за такое количество времени, Арс не представляет, но зато может уверенно сказать, что смешить Антона — его новое любимое занятие. Прошло уже почти три недели с того момента, как Антон вернулся и они нормально поговорили. Шастун сказал, что всю ночь читал статьи и мнения про депрессию, что он теперь понимает все Арсовы странности намного лучше, а ещё, что ему плевать, и, если сам Попов не против, он бы хотел и дальше продолжать общаться. Никто из них не уточняет, что имеется в виду под «общаться», потому что к такому разговору они ещё не готовы. Арсений вообще сомневается, что в ближайшее время будет к такому готов. Всё это время, зато, они ведут себя как состарившаяся, но не ненавидящая друг друга супружеская пара. Антон приходит каждый вечер после работы, рассказывает, как прошёл его день, жалуется на универ и на Яндекс, и на жизнь в целом, а Арсений прилежно выслушивает и в нужных местах удивляется, поддакивает и ругается. Самому ему рассказывать особо нечего — он до сих пор не выходит из дома. Всё кажется лёгким и понятным, но Арсению бесконечно стыдно за то, что он не может взять себя в руки — он пытается, честно. Будто бы ему самому нравится, на что похожа его жизнь. Но говорить всегда так легко, а для того, чтобы что-то делать, нужны силы, которых у Арса пока что нет. Он выходит максимум в магазин, и эти дни считаются очень продуктивными, потому что треккер на телефоне показывает не стандартные восемьдесят шагов в сутки, а больше тысячи, а ещё потому что Арсений видит что-то кроме стен своей квартиры. Он заново учится любить свежий воздух. К врачу он так и не записывается. Это неправильно, и Арс думает об этом каждый день — он же понимает, что ему нужна помощь. Но сама мысль о том, что необходимо будет рассказывать что-то о себе незнакомому человеку, вываливая все свои переживания и мысли, в которых он сам ещё не разобрался, кажется ему пугающей и отталкивающей. Не то, чтобы Арсений считал, что он дохера уникальный (хотя вообще-то именно он так считает), но ему не хочется, чтобы в его голову лез кто-то посторонний, выискивая всё, что болит. Психологи кажутся ему кем-то вроде золотодобытчиков — они должны копаться в грязи комплексов и волнений, ведомые единственным желанием — разыскать золотые кусочки. А Арсений, даже в моменты полнейшей опустошённости не может позволить никому исследовать себя таким образом, потому что, возвращаясь к мысли об уникальности, он просто страшится что золота-то не будет. Что ему скажут, мол, то, что произошло с тобой, случается с каждым встречным-поперечным, скажут что его неуверенность в себе заглушается надуманным нарциссизмом, а всё то, что он переживал последние полтора месяца, решается очень просто, обычным подъёмом жопы. Он знает, что в реальности всё это наверняка не так, но как перестать воспринимать ситуацию именно таким образом — не знает. А ещё у него банально нет сил: каждый раз, когда он представляет, что необходимо будет бриться, одеваться, ехать куда-то далеко, разговаривать с кем-то кроме Антона, ему становится дурно, и он закрывает все вкладки с поиском клиники. Это ещё один пунктик в его список того, что Шастун бы назвал отмазками — он банально не может выбрать специалиста. Арсений провёл достаточно времени в поиске и начитался столько всего, что волосы становятся дыбом. Как можно доверять человеку, у которого своих проблем может быть не меньше? Почему люди вообще считают, что кто-то равный имеет такую власть — помогать? Антон не заостряет внимание на том, что Арсений откладывает поход к врачу примерно на никогда, но в последние несколько дней спрашивает. А ещё показывает странички каких-то специалистов, которых он сам находит, будто невзначай. Арс понимает, что он делает это не из каких-то дурных побуждений, но всё равно против воли раздражается и практически мгновенно закрывает тему. Это так сильно тупо, и ему так сильно стыдно после таких вот вспышек, но он вообще не контролирует эти вещи. Шастун же принимает это спокойно, покладисто переводя разговор. И это раздражает тоже. Арсений чувствует себя мудаком. Вообще, многие вещи, которые делает Шастун, заставляют Арсения чувствовать себя мудаком. Это обидно и неправильно, но и с этим что-то сделать он тоже не может. Каждый раз, когда Антон приходит и видит не помытую посуду или заполненное мусорное ведро, он, ничего не говоря, абсолютно спокойно принимается за уборку. Арсу хочется орать, что он не заказывал мамочку, но одновременно с этим ему приятно до теплоты, до давящей тяжести в груди. Ему кажется, они с Антоном отработали идеальную модель — не обсуждают ничего из этого. Шастун просто приходит и просто делает. Арс в это время может сидеть там же, на кухне, может рисовать или даже спать, они могут перекидываться новостями, обсуждать фильмы и книги или устраивать несерьёзные перепалки, но Антон просто не комментирует грязные чашки на прикроватной тумбочке или пустые бутылки молока, валяющиеся на столе. Арсений не знает, делает ли Шаст это, потому что реально так чувствует, или потому что ему хочется, чтобы Арс был в хорошем расположении, пока они вместе, и за эти мысли ему тоже стыдно — нельзя брать на себя слишком многое. В любом случае, это работает и он уверен в двух вещах: он не заслуживает Шаста, и он падает в него всё сильнее и безвозвратней. Это должно пугать тоже, больше всего остального, вообще-то, но Арсений принимает это как должное, как нечто вроде всем известного факта: Земля круглая, море солёное, солнце яркое, Арсений всё сильнее влюбляется в Антона. Он не понимает, откуда взялась уверенность, что это важно и правильно, что такая зависимость от человека не принесёт боли, он просто знает, и всё. За это он прощает Шасту и то, что чувствует себя мудаком из-за него, и то, что мысль об Антоне с утра заставляет его просыпаться, чистить зубы, бриться и всё чаще убираться самому. Шастун пахнет летом и носит смешные вещи, и с ним всё намного лучше, намного резче, и Арс добровольно теряется. Арсений опять рисует — в основном наброски, экспериментирует с рисовкой, изображая Шаста в разных стилях: своей стандартной для комиксов, как в аниме, как в Симпсонах, одной тушью, пастелью, даже подражая Ян ван Эйку — этот портрет Антону нравится больше всего, они орут над ним не меньше получаса. Естественно, Арс рисует не только Шастуна — за это время он успевает нарисовать ещё два комикса с Графом, правда он никуда не выкладывает их, что Антон тоже не комментирует, но над самими мемами хохочет как мальчишка. Арсений даже пишет маслом марину — он никогда этого не делал, но сейчас почему-то захотелось. Волны кажутся ему немного ненатуральными, но Шаст в восторге. Арсу приятно, что он так необъективен. Они вместе работают над треками Антона — то есть Шаст работает, высунув язык и сосредоточенно черкая что-то в Арсовых блокнотах, а сам Арсений сидит у него в ногах, смотрит негромко что-то неинтересное или рисует, но периодически вбрасывает самые дурацкие рифмы на свете. Больше всего ему нравится наблюдать реакцию Шаста, когда тот отходит за чаем или в туалет, а Арс быстро-быстро пишет что-то на полях. Когда Антон возвращается, Арсений принимает самый невинный вид на свете, но Шаст уже знает, что он напакостил, и с нетерпением читает его вбросы. — Арсений, ну вот как ты себе представляешь слово «бабоньки» в хип-хоп треке?! — Арс. Что это такое: «лети, мой друг, лети, тебя подгоняют вдвовьи плети»? — Как тебе в голову приходит такая эбола, придурок? Ещё в число небольших традиций, которыми они уже успели обзавестись, входит ежедневное приветствие строчками из стихов или песен. Тут Антон не разменивается, и иногда они довольно близко касаются темы, но в итоге всё равно получается нечто вроде насмешки над болезнью. Больше всего Арс смеялся, когда в один из дней ему в телеге прилетело «подай знак или звук, что не потух, не сторчался, не сдал». Из вредности он пошёл в туалет и записал в аудиосообщениях звук смыва. Они оба не могли успокоиться ещё с несколько часов. Как тупые подростки. В этот вечер Шастун, зайдя в квартиру и обнаружив Арсения на полу в студии, декламирует: «Сегодня я вижу, особенно грустен твой взгляд, и руки особенно тонки, колени обняв». — Если ты намекаешь, что ты жираф, ты не прав — там есть строчка про грациозность, а это, Шаст, прости, не про тебя. — Отлично, какое я животное, в таком случае? — Антон наклоняет голову, смотрит любопытно — Арсений сегодня прилежный, в доме чисто, по крайней мере, создана видимость, утром он побрился, сходил в магазин и даже приготовил еду. Арсу почему-то страшно хочется провести побольше времени рядом с Шастом. — Хм. Ты суррикат. — Как этот, Тимон, что ли? Ну тогда ты… — Только попробуй сказать, что я Пумба! Антон ржёт. Сейчас они лежат у Арса на кровати, досмотрев наконец «Половое воспитание» и вспоминая собственные проёбы в плане секса. Шастун неосознанно поглаживает Арсения по голове. — А я вот никогда не делал минетов, — задумчиво тянет Антон, не убирая руку из Арсовых волос, — мне кажется, что я облажаюсь, ну знаешь там, зубами что-то сделаю не то, или вывернет меня. Арсений смеётся: — Это ты сейчас намекаешь, что тебе тоже надо потренироваться? Шаст смотрит странно, Арсений пугается, что перегнул. Их отношения входят в список того, что они не обсуждают. Оба знают, что чувствует второй, но никто не форсирует события — они даже не целовались ещё ни разу. При этом такой тактильности, как с Антоном, у Арса ни с кем не было. И это тоже как-то правильно — ему не хочется секса, вообще. По крайней мере, сейчас так точно. Шастун, судя по всему, видит это, чувствует шестым чувством — его заигрывания ни разу не переходили черту. Но Арсений сам был двадцатидвухлетним парнем и может понять, чего Антону это стоит. Поэтому ему неловко за такую шутку, особенно учитывая тот факт, что Шаст всё не выдаёт никакой реакции. — А ты что, можешь провести мастер-класс? — наконец смешливо произносит Антон. — Мастер-класс по сосанию? Легко. Там хитрость в том, чтобы не зацикливаться на ощущениях в горле, тогда мозг будет зафиксирован не на мысли о том, что у тебя существует рвотный рефлекс, а на желании доставить удовольствие партнёру. — У-у, щас, погоди, мне нужно записать, — Антон делает вид, что водит по воздуху невидимой ручкой и серьёзно кивает. — Знаешь, Скруджи когда-то шутил, что я из тех людей, которые пойдут на мастер-класс по дрочке. — Я с ним, наверное соглашусь, — Арс прыскает, когда Шастун пихает его локтём. — Нет, правда, ты просто слишком сильно загоняешься. — И это говорит мне он! — негодующе ворчит Антон. — Нет, дело не в том, что ты психбольной и загоняешься по тем вещам, по которым загоняюсь я, — Арсений произносит легко, это и звучит, и слышится легко, хотя он чувствует, как Антон под боком немного напрягается. — Ты будто не веришь в собственный талант. Я щас не про сосание только, — Шаст хмыкает, но Арс чувствует, как внимательно он его слушает. — Ты как бы не можешь себя отпустить, понимаешь, о чём я? Ты хочешь сделать идеально и циклишься на этом, на результате, а не на процессе. Но фишка в том, что только когда ты сам начнёшь получать удовольствие от процесса, результат будет невероятным. Я тебе этого не говорю, потому что ты же зазнаешься, — Арсений игнорирует тихое бурчание «а сам-то?», потому что то, что он сейчас говорит, важно, — но я считаю, что ты очень талантливый. Арс чувствует, как Антон под боком вообще замирает, только сердце начинает биться сильнее, он сам выдыхает нервно. — Вот, например, отрывок, где «утомлённые солнцем, унесённые ветром и призраками», мне очень нравится. Так красиво и глубоко. Я даже не ожидал. — А ты что, всё это время думал, что я тупой, что ли? — обиженно тянет Антон. — Нет, что ты! Я просто не думал, что ты умный, — Арс говорит будто бы серьёзно, но в голос специально смешинки добавляет, и по Антону видно, что он даже не знает, обижаться ли всерьёз или простить этому дураку со светящимся взглядом всё и вдобавок выдать ему бесконечный карт-бланш. Судя по тому, как детально он обдумывает второй вариант, Арсений — явный баловень судьбы и Антона Шастуна заодно. Арс читает его как открытую книгу, и ему до боли приятно. В этот момент кажется, что всё на свете хорошо, и жизнь реальна, и Арсений живой, потому что он чувствует так сильно и так остро. И дело даже не в депрессии, а в том, что ему кажется, будто до Антона он в принципе так чувствовать не умел. Он тянется к его губам, Шастун опять выпучивает глаза от неожиданности, и это смешно, но момента не портит, потому что слишком по-родному. Они целуются нежно и медленно, и у Арсения сердце вообще из груди вырывается, но он думает, что пусть бьётся, сейчас самое время. Он думает, что хотел бы жить в этом моменте всю свою оставшуюся жизнь, и отдал бы всё за дамблдоровский Омут Памяти. Когда они разрывают поцелуй, Арс чмокает напоследок Антона в уголок губ, смеётся тихо: — Вот видишь, что я имею в виду? Для поцелуев тебе однозначно не нужен мастер-класс. Антон лежит и улыбается совершенно по-еблански, будто сейчас произошло что-то неземное. Так и есть, вообще-то — думает Арс — наверняка он сам выглядит не лучше. Шаст переводит взгляд из пустоты на него, отчаянно краснеет и шепчет: — Дело в тебе. Я тот отрывок писал, когда о тебе думал. * На следующее утро Антон просыпается в семь и спустя полчаса уже выходит на работу. Арсений пропускает этот момент, но, когда встаёт сам, в двенадцать, умиляется такой отдаче — он знает, что обычно Шаста не добудишься по утрам, но он оставил ему записку, что так зато вернётся пораньше. Это суббота, и у него двенадцатичасовая смена. Арс честно старается хоть что-то сделать, а не сидеть в телефоне до прихода Антона, но собирается только к четырём дня — меняет постельное, ставит стирку и обедает вчерашним жарким. Это уже очень много, он чувствует себя молодцом, и ему даже дышится легче. На волне энтузиазма он доделывает заказ для ПостНауки и даже садится нарисовать что-то для себя, как внезапно слышит открывающуюся дверь. На часах всего половина восьмого, для Антона немного рано, но, наверное, у него опять последний заказ был в их районе. Арсений кричит, не отрываясь от рисунка: — Ну, давай, удивляй! Что на этот раз: Бродский? Достоевский? — Арс, ты совсем охуел? Арсений действительно удивляется. Когда он оборачивается, видит, как на входе в комнату стоит Серёжа. Арс совершенно глупо ойкает. Может ну его, эту заборность? В конце концов, входные двери придумали не просто так. — Попов, ты, блядь, объясниться не хочешь? Матвиенко выглядит донельзя злым, и Арса затапливает чувство стыда и глупейшей неловкости. Серёга приехал две с половиной недели назад, тогда же примерно и состоялся их последний разговор, где Арсений всеми правдами и неправдами клялся, что надо обязательно встретиться, но сейчас у него одни завалы, и, Серый, давай чуть позже? Арс неловко молчит. — Алё, Арсений, ты совсем охуел? Мало того, что ты мне не отвечаешь всё это время… — А ты писал, что ли? — Арс делает слабую попытку, но быстро затыкается. Конечно он знает, что Серёжа писал — он просто не читал это, смахивая уведомления. — Так ты, блядь, ещё всё это время мне пиздел! Какие, сука, завалы на какой, блядь, работе? Почему мне наши общие знакомые пишут, что ты не отвечаешь им уже почти два месяца? Спрашивают, что с тобой случилось, а я чувствую себя ебаным дураком, потому что ты мне говоришь, что всё зашибись, а потом перестаёшь отвечать тоже! Арсению неприятно всё это, он понимает, что Серёжа имеет право на эти претензии, и почему он вообще рассчитывал на то, что Матвиенко будет одним из тех «общих знакомых», кто ограничится тремя-пятью неотвеченными сообщениями? — Я не… Серёж… — Арс начинает беспомощно, но что сказать, не знает. Лицо Матвиенко чуть смягчается, голос становится более спокойным. — Арс, ну. Что за дела вообще? Что случилось? — Да ничего особо, — господи, как же Арсению не хочется продолжать этот разговор! Он не был готов к такому, но он знает друга — его не выгнать, не убедить закрыть тему и не наврать. Арс переживает, что его сейчас либо вырвет, либо начнётся паническая атака. Он резко встаёт и идёт на кухню, аккуратно обходя Серёжу, недоуменно на него пялящегося. Тот идёт за ним. Там Арс наливает себе стакан воды и выпивает залпом, а потом падает на стул и устало смотрит на Матвиенко. Серёжа выглядит смущённо, если такое понятие к нему вообще применимо, он будто растерял весь свой запал, оглядывает Арсения с очевидным волнением. Арсу хочется пропасть. Он не знает, как объяснить. С Антоном было легче. Он сам не понимает, почему. Матвиенко — его друг уже хер знает, сколько лет, а с Шастом они были знакомы сколько? Две недели? Арсений вздыхает, собирается с духом и начинает: — Мне плохо. Прям конкретно. Скорее всего, это депрессия. Вот, — Арс не понимает, почему говорит «скорее всего», если он знает точно. Почему ему неловко рассказывать это лучшему другу? Это всё такой пиздец. Серёжа плюхается за стол, и Арсений не может прочитать его лицо. — Бля, Арс, ну что за херня, а? Ты раньше сказать не мог? Что, опять, как тогда, при переезде? У Арсения немного отлегает. Матвиенко не из тех, кто «верит» в депрессию или пограничное расстройство, но для Арса он всегда делает исключение. Наверное это неправильно — как друг он должен бы помогать Серёже «стать лучше», но, во-первых, это бесполезно, а, во-вторых, он эгоист, и, в принципе, в этой ситуации его всё устраивает. — Не знаю, Серёг, по ощущениям хуже. Тогда всё было более-менее понятно — я переехал, и с самого начала не всё удавалось, в Питере осталась целая жизнь, ну и. И вообще, мне кажется, тогда было всё же немного не оно. Скорее объективный творческий кризис. Сейчас всё…сложнее. Матвиенко смотрит хмуро, будто решить не может, как отреагировать и что сказать. Арсений бы тоже, наверное, не знал. — К мозгоправу уже записался? Сколько это у тебя уже длится? Серёжа смягчает — говорит уже «сколько это длится», а не «сколько ты мне пиздишь». — Ну ты сам знаешь же. Месяца два. Плюс минус. — И сколько ещё ты думал это скрывать, партизан ебучий? — Матвиенко опять закипает, хотя явно старается держать себя в руках. — Не знаю. Честно. Я просто, ну. Общаться не хотел ни с кем, сил не было, ну знаешь… В этот момент раздаётся звук открывающейся со всей дури входной двери, и Арс с Серёжей подскакивают от неожиданности. По квартире разносится весёлый голос Шаста: — Арс, ты щас просто охуеешь. Зацени. Как мне только это самым первым в голову не пришло? — Арсений смотрит на Серёжу, который слишком очевидно нихуя не вдупляет, и не знает, как объяснить, а Антон начинает декламировать из коридора, — Проснётся за полдень, и снова до утра жизнь его готова, однообразна и пестра. И завтра то же, что вчера. Но был ли счастлив мой Арсений? На этих словах Шастун заходит в кухню. У него в руках пакет с продуктами, и он выглядит донельзя довольным собой. Но когда он наконец обращает внимание на то, что Арс не один, он моментально теряется. Повисает очень тупая и неловкая пауза. Серёжа с Антоном пялятся друг на друга, пока Арсений отвлечённо думает, что таких непохожих людей ещё поискать надо. Первым отмирает Шаст. — Эм. Добрый вечер. Я Антон, — он протягивает руку. Матвиенко никак не реагирует, переводя свирепый взгляд на Арсения. Арс не уверен, что ситуацию можно спасти, но он пытается. — Антон, это Серёжа, мой лучший друг. Серёг, познакомься, это Антон, — Арсений не знает, как продолжить эту фразу, как представить Шаста, поэтому он глотает конец предложения, что явно не ускользает от всех троих. Шастун неловко хмыкает и убирает руку, делая вид, что просто встряхивал ею в воздухе. Арсений мысленно хихикает. Взгляд Матвиенко напрягает до неприятных ощущений в животе, и это очень нервирует. — Эм, да. Шаст, ты можешь, пожалуйста, немного подождать, мы с Серёжей поговорим? — Оки-доки, — Антон пытается выглядеть беззаботным, но Арс замечает, что его задевает просьба. — Сейчас только продукты в холодос закину. Серёга смотрит настолько свирепо, что у Арсения мурашки по спине бегут. Самое неприятное, что он понимает Матвиенко. Какого хера он игнорит лучшего друга, врёт ему, в то время, как какой-то левый парень, который о тактичности знает примерно нихуя, хозяйничает на его кухне? Наконец Антон перестаёт шуршать продуктами, закидывая пакет из супермаркета в Арсов пакет с пакетами, бросает на Арсения обеспокоенный взгляд и топает с кухни. Серёжа даже не оглядывается на него, продолжая гипнотизировать Арса. В какой-то момент тот взбрыкивает и думает, с чего это он вообще хоть что-то должен кому-то объяснять. Потом он вспоминает, что этот кто-то — его действительно лучший друг, которого он любит. Дружба, так-то, предполагает взаимные права и обязанности — такие вот правовые отношения. С Антоном у него, похоже, левовые. По крайней мере, в глазах Серёжи точно. — Ну и чо это за нахуй? — наконец прерывает тишину Матвиенко, потому что Арсений не торопится объясняться. — Это Антон, мой друг, — Арс совсем тушуется, и кроме этого ему сказать нечего. Ему не хочется мусолить эту тему, потому что он сам ещё ни в чём не уверен. — Арс. Я твой друг. Захарьин твой друг. Ермаков, Чехов. Эту палку ходячую я впервые вижу. Ты сам с ним сколько знаком? — Это имеет значение? — сейчас Арс просто хочет отвязаться от расспросов, но в целом, ему интересно, неужели Серёжа правда считает, что дружба измеряется временем знакомства. Тот раздражённо вздыхает. — Нет, блядь. Но, знаешь, что считается? Доверие, Арс. Доверие, блядь. Судя по всему, я его не заслужил, в отличие от этой швабры. Матвиенко выглядит злым, даже не расстроенным — разозлённым по самое не хочу. Он подрывается с места, но Арсений устало вздыхает. — Серёж. Так вышло. Он оказался рядом именно в тот момент, когда я очень нуждался в ком-то, — у Матвиенко лицо меняется, кажется, он сейчас вылетит из квартиры, даже не дослушав. — Это не упрёк тебе, не начинай! Просто так совпало. А тебе я не хотел ничего говорить, потому что мне стыдно за себя. Я не хотел тебя грузить своими проблемами, я вообще никого не хотел грузить. А Антон сам пришёл, сам залез во всё это, практически без моего участия, и я до сих пор не понимаю, зачем ему это надо. Серёжа опять смягчается. Он не ревнивый, как может показаться — он искренне радуется, если у его друзей всё хорошо, и Арсений именно за это его и обожает. Редкое качество. — Арс, ну что за хуйня, а? Я тебя всякого видел, и бухого в дрова, и с той дебильной причёской, и рыдал ты при мне как последняя размазня. Мне обидно, что ты мог подумать, что я тебя осужу. Меня больше выбесило, что ты мне пиздел и шкерился от меня, чем всё остальное. — Знаю. Прости. Просто это всё так сложно, — Арсений опускает голову. У него дрожат губы, и внутри всё тоже дрожит. Двигаются тектонические плиты, жаль только, что Арсу сейчас не до танцев. — Я могу что-то сделать? — Матвиенко пытается заглянуть в глаза, и Арсений позволяет. Смотрит прямо — это всё его проблемы, ему с ними и справляться. Ничего, выдержит. — Нет, Сергуль, ничего, — это правда. Ну вот что он может? Арсений его видеть не очень хочет — не потому что друг ему неприятен, общение с ним — трата сил, которых у Арса и так не очень много. Он эгоист, и ему это стыдно, но сейчас это не вопрос стыда. Матвиенко смотрит внимательно, находит, видимо, что-то в Арсовом сером лице с мешками, кивает самому себе. — А что хоть с работой? У тебя деньги-то есть? Или ты теперь альфонс и нашёл себе шугар дэдди? — тон у Серёжи весёлый, и это то, чего Арс от него хочет. Он хмыкает при мысли, что Антон может быть его сладким папочкой. А ещё в этом очень хорошо проявляется Серёжа — Арсению бы, если кто-то заявил подобное тому, что он сейчас вывалил на друга, было бы плевать на просьбы, он бы принялся докапываться и пытаться помочь. Матвиенко другой — он делает то, что от него просят, и беспокоится о реальном и насущном. — Я продолжаю делать онлайн заказы, ты же знаешь, мне много кидают, так что всё в порядке. Спасибо, — последнее звучит очень искренне, и Арс замечает, что Серёжа наконец смягчается по-настоящему. — Ага, ну да. Но ты помни, если денег не будет на хлеб и на воду, я больше тебе не друг, — Матвиенко хмыкает. — А если серьёзно, ты в курсе, что всегда можешь попросить, если всё пойдёт по пизде, а твоя глиста вдруг перестанет тебя обеспечивать. Арсу кажется, что он слышит хмыкание за стеной, но почему-то даже не злится на Антона. Он же не запрещал ему подслушивать, в конце концов. — Ты не… Не хочешь с ним познакомиться? — Арсений не хочет, чтобы Серёжа соглашался, ему хочется поесть жаркое и смотреть с Антоном сериал, лёжа в обнимку на кровати, но он понимает, что это гештальт, его лучше закрыть раньше, чем потом загоняться и корить себя ещё хуй знает, сколько времени. — Ну бля, чо поделать? Давай, конечно, — Серёжа не выглядит вдохновлённым, но Арс видит, что он за него всё-таки переживает, и надеется только, что Матвиенко не воспримет Шаста в штыки. — Шаст! Идём чай попьём! — Арс зовёт громко. — И стул прихвати! Это, блядь, какое-то знакомство с родителями, только вместо отца и матери — злой бородатый армянин, и Антона даже жалко. Шастун заходит на кухню с лыбой на лице и стулом в руках, дурной, в своих разных носках — один красный с Дэдпулом, другой синий с Человеком-пауком, и Арсу почему-то тепло, и он думает, что закрывать гештальты может и не так страшно. Правда почти сразу Антон запинается, падает, стулом бьёт Арсу по коленке до искр из глаз, а сам выгибается и распластывается поперёк всей Арсовой кухни. Они оба синхронно стонут и матерятся от боли, пока Серёжа бессовестно ржёт. Успокоившись, Арс заваривает чай и достаёт все сладости, что притащил Шастун. Там, в основном, пирожные разных видов, и Матвиенко бурчит, на что получает начос и жрёт их, запивая чаем, дебил. Серёжа рассказывает про Бали, обращаясь в основном к Арсению, хотя Антон часто встревает и переспрашивает, и обстановка всё равно немного напряжённая, но у Шаста обаяние, да и его падение в самом начале существенно смягчило обстановку, жаль, правда, что не пол, так что под конец вечера они с Матвиенко даже собачатся, не обращая никакого внимания на Арса. А он с улыбкой наблюдает за этим и размышляет, что никогда бы не подумал, что может искренне радоваться такой динамике зарождающейся дружбы. Когда Серёга уходит, а Шаст выгоняется в душ, Арсений понимает, что ему сейчас объективно очень хорошо, и это уже второй вечер подряд. Понятно, что он до сих пор в коконе своей квартиры, что над ним Дамокловым мечом висит куча проблем, и ему ещё налаживать отношения со всеми знакомыми, а пока он только лажает. Понятно, что даже с Серёжей этого недостаточно, и им когда-то придётся поговорить, но сейчас ему, сука, очень хорошо. Антон выходит из душа в Арсовой футболке, лыбится дурашливо, залазя под одеяло — отопление уже выключили, но погоде об этом ещё не сообщили. — Иди к папочке, — Шаст пытается в соблазнение, но гыгыкает ещё в процессе, и Арс хихикает над его тупым выражением лица. — Подслушивать некрасиво, — Арсу бы правда рассердиться, но сейчас ему правда пофиг. — У тебя тонкие стены, — Антон пожимает плечами, и выглядит вроде бы действительно виноватым, проводя рукой по мокрым волосам — идиот же, подушка намокнет. — Не хочешь завтра съездить куда-то? Типа загород? — Арс внезапно меняет тему, и он вообще не планировал этого. — Серьёзно? Типа прям погулять? — у Антона глаза как пять копеек, и Арсений хотел бы их в коллекцию, хотя он чувствует, что они и так у него. — Прям погулять, — Арс улыбается, трётся носом о чужую мокрую и щетинистую щёку. Ему хочется на улицу, и Шаст может стать тем самым толчком, благодаря которому он проведёт на свежем воздухе больше пятнадцати минут. Возлагать все надежды на другого человека, у которого свои загоны, свои дела и свои чувства, плохо и может плохо кончиться, но Антон сам не против — он волонтёр, а с Серёжей сработало, так что почему бы не попробовать и с остальными проблемами, раз Арс и так уже признался сам себе, что по самую макушку?