So you know I care

К себе в московскую квартиру он приезжает к одиннадцати вечера и отчего-то удивляется её внешнему виду. Иногда бывает такое — ты не был дома всего пару дней, а кажется, будто вернулся только спустя годы. Арсений заваривает чай — у него ещё осталось печенье, которое он покупал для них с Антоном, и, хотя, Арс сам не фанат сладкого, он ничего не ел за этот день, а ждать доставку и, не дай бог, нарваться на Шастуна у него просто нет ни сил, ни желания. Одновременно с чайником, закипает, видимо, чьё-то терпение, потому что Арсений замечает краем глаза, что ему на телефон приходит несколько сообщений одно за другим, последнее — лаконичное «козлина». Он невесело усмехается — надеется, что это его так наконец скинули с одного из проектов. Но когда Арс берёт телефон в одну руку и идёт вместе с чашкой горячего чая в другой и пачкой печенья подмышкой в спальню, высвечивается имя отправителя, и если только ему могло стать хуже — становится. Никогда нельзя недооценивать эмоциональные ямы — наверняка они могут посоревноваться в глубине с тоннелями, которые роют тибетцы. Арсений уговаривает себя, что поступает правильно, что необходимо было прекратить всё до того, как оно переросло бы во что-то серьёзное, говорит себе, что сейчас ему не нужен другой человек, ему нужен он сам — Арсений Попов адекватный и способный отвечать на брошенные вызовы, а не бегущий даже от себя. Когда он понимает, что эти аргументы не работают, его глупое подсознание решает, что необходимо идти ва-банк и вбрасывает мысль, что Антон всё равно разочаровался бы в нём, таком никудышнем, неспособном просто встать с кровати, когда звонит будильник. Так что лучше самому прекратить общение, чем потом видеть разочарование в зелёных глазах. Это бьёт очень сильно, но зато глупые мысли о том, чтобы написать и объясниться, утихают, Арсений доходит до спальни, ставит печенье и чай на тумбочку, включает на телефоне Друзей и под знакомые диалоги засыпает, сжавшись в комок под одеялом и забив на голод. *** Следующий день проходит как и доантоновские — Арсений докатился до того, что разделяет свою жизнь на периоды — он окружён, оквадрачен, ошастунен, и, возможно, всё намного хуже, чем ему казалось. Арс просыпается ближе к вечеру, потому что следует правилу «когда тебе страшно — то засыпай», пьёт холодный вчерашний чай, морщится. На печенье смотреть не хочется. Он решает, что, раз уж вчера начал, то почему бы не продолжить, и рандомно выбирает серию Друзей. Арсу даже удаётся хихикать с некоторых шуток — проблемы шестёрки кажутся смешными, довольно нереалистичными и, что самое главное, такими чужими. Так проходит несколько часов, Арсений встаёт в туалет, попить водички и на целую серию даже открывает окно. В какой-то момент он решается и ставит сериал на паузу, сам открывает новую вкладку и вбивает в поиске «лечение депрессии москва», находит кучу разных ссылок с советами, мнениями и подобной чушью, закрывает всё это и продолжает смотреть на Росса в женской кофточке. Часам к десяти Арс понимает, что всё же хочет кушать, скачивает приложение Деливери Клаба и, используя скидку на первый заказ, выбирает шаверму и салат. У них почему-то нельзя отследить заказ, поэтому только серии через две с половиной ему приходит сообщение, что курьер Женишбек будет у него через пять минут. Когда он открывает дверь, Женишбек впихивает ему заказ, бросает что-то похожее на «приятного аппетита» и Арсово «спасибо» тонет в топоте чужих шагов. Арсений говорит себе, что так лучше и всё правильно, захлопывает дверь и возвращается в комнату, чтобы не замёрзнуть насмерть в параднике Третьего Рима. *** Всю субботу он опять спит. Точнее сказать, просыпается где-то около трёх часов дня, а потом просто лежит овощем, листая Инстаграм. Арсений проверил — умные сайты и наверняка умные люди на форумах говорят, что такое состояние типично для человека в депрессии — недостача гормонов, слабость организма на фоне проблем с питанием и сном, отсутствие витаминов — но это никак не помогает ему побороть отвращение к себе. Серьёзно, он вторые сутки не может записаться к врачу. Арсений создаёт в Заметках список того, что ему необходимо сделать на следующей неделе: сходить полечить головушку, убраться в квартире (вызвать клиннинговую службу), выкинуть старое зеркало, купить новое зеркало, написать работодателям, выбраться куда-то с вернувшимся Серёжей, нарисовать новый комикс. Ту-ду лист выходит длинным, и Арс чувствует удовлетворение уже от факта того, что он ставит себе задачи, стараясь не думать, что, скорее всего, не реализует большую их часть. В какой момент всё в его жизни пошло по известному направлению? Вообще-то он примерно представляет — умные люди говорят, что нужно быть честным с самим собой. Арсений задаёт себе вопрос: если бы ты мог, ты бы вернулся к началу? И пошёл бы по новому пути или опять смотрел бы, как всё рушится? Потом добавляет: «детка». Это его дурная привычка — обращаться к себе как другому человеку, и обязательно ласково: детка, солнце, родной. Приятно же слышать нечто вроде «соберись, родной, ты справишься». Даже если это твой собственный голос. Даже если у тебя же в голове. В качестве залога нового — здорового — этапа в жизни Арсений вылезает из-под одеяла и собирается в магазин — на часах уже десять вечера, но он быстро справится — купит замороженную смесь и стейки. Ещё сок. И больше ничего — он отныне питается правильно. Надо вспоминать, как это делать. Антон рассказывал, что вообще-то всё достаточно просто — главное отсутствие денег. Поэтому они с его соседом готовят еду, а не нажираются каждый день всякой дорогой дрянью и не заказывают ничего, разве только по знаменательным событиям. Арс идёт по их двору и уныло смотрит на дом, в котором предположительно живёт Шастун. Предположительно, потому что у этого идиота всё очень плохо с пространственным восприятием, поэтому он объясняет как дебил. Удивительно, что Антон с таким топографическим кретинизмом работает курьером. На улице холодно и противно, Арсению хочется поскорее уже вернуться, чтобы и дальше скрываться под одеялом от хаоса. Надо только решить, какой включить сериал. Может пересмотреть старые серии Хауса? В магазине он по-быстрому набирает продукты, действительно сдерживаясь и не покупая ничего лишнего. Как долго продержится его самодисциплина? Уже когда он стоит возле ленты, ему приходит в голову идея, и он со всех ног несётся к отделу для животных. Там он берёт большую пачку кошачьего корма и возвращается на кассу. На обратном пути Арс останавливается каждые сто метров и вываливает на асфальт горку корма — ему хочется посмотреть, сбегутся ли к каждой кучке коты, но это не будет по-настоящему геройски, да и наверняка животные не такие глупые — навидались за зиму таких Полиграфов Полиграфовичей, и теперь не спешат к каждой халявной порции. В любом случае, Арсений чувствует, что совершает хорошее дело, и от этого ему чуточку легче. Голос Антона в голове — что он там делает? — смеётся над ним и называет ласково идиотом. Арсений чувствует себя мышкиным хвостиком — как иначе объяснить то, что он всё равно в ловушке, хотя вроде бы позаботился о том, чтобы прищемило лишь малую его часть? Вместо сыра там — улыбка Шаста — что так, что так чиз. Когда Арсений поднимается по лестнице и открывает дверь в квартиру, ему кажется, что что-то не так, но с ним давно уже всё не так, поэтому он игнорирует предчувствие. Но, зайдя внутрь, Арс понимает, что в квартире кто-то есть — на кухне горит свет и слышится бубнёж. «Пиздец, приплыли», — думает Арсений. «Какова вероятность того, что мой труп обнаружат только когда я уже начну вонять?», — эта мысль неприятна, но Арс считает, что надо себя подготовить. «Интересно, попаду ли я в новости, и как там меня назовут? Многообещающий художник? Начинающий иллюстратор? Известный артер?» «Мама расстроится» «Интересно, в чём меня похоронят?» Этот поток сознания бурлит у Арса в голове, пока он в духе всех тупых жертв фильмов ужасов, не потрудившись набрать полицию и не догадавшись выйти из квартиры, дав потенциальным злодеям себя обокрасть, крадётся на кухню, вооружившись железной ложкой для обуви. Бубнёж принимает какой-то раздражительный характер, будто грабитель спорит сам с собой, брать ли Арсов чайник — ничего более ценного и компактного на кухне нет, поэтому Арсений сам пытается найти логику в чужих действиях. Почему-то в этот момент этот самый чайник как раз издаёт звук закипания, и Арс, решив, что это знак, выскакивает из-за угла с криком «Попался!». В следующие пару мгновений происходит сразу несколько событий. Прежде всего, Арсений отмечает крайне охуевшего Антона, очень смешно выпучившего глаза — он почему-то напоминает бабушкиного кота-придурка, которого Арс однажды в детстве застал за поеданием собственных каках. Но буквально за доли секунды Шастун как-то подбирается и, видимо, приняв для себя решение, поворачивается, чтобы сразу же впечататься башкой в открытую дверцу подвесного шкафчика и заорать. Сначала просто, потом матом. Это почему-то пугает Арсения, и он тоже начинает орать. Ещё бы — про галлюцинации при депрессии он ничего не читал, а эта настолько живая и правдоподобная, что он до чёртиков жалеет, что не обратился к врачу ещё пару недель назад. Непонятно, через сколько минут они оба затыкаются и почему соседи не стучат по батареям, но Арсению кажется несправедливым, что его первый глюкан Антона появился именно так, а не голым в его постели. Глюк тем временем прижимает руку ко лбу и стонет: — Пиздец, Арсений, ты ебанутый, нельзя так пугать, ёб твою мать. — Я не хотел? — выходит скорее вопросом, Арс начинает подозревать, что что-то не так — даже его подсознание не могло выдать настолько правдоподобную копию Шастуна. — А ты, типа, реальный? Антон вылупляется на него недоверчиво — он и правда похож на цыплёнка в этот момент, такой же милый и нелепый. — Ты щас прикалываешься? Каким мне ещё быть? Звучит очень логично, но галлюцинация наверняка сказала бы то же самое, поэтому Арс предпринимает ещё одну попытку — аккуратно протискивается мимо Антона к дальнему стулу у стола, чтобы невзначай задеть его, и одновременно интересуется: — А как ты попал ко мне? И что вообще тут делаешь? Шаст убирает руку ото лба, морщится, Арс вытаскивает из своего пакета замороженную овощную смесь и протягивает парню, тот благодарно кивает, прикладывает её ко лбу и садится напротив. — Как-как? Каком к верху, блядь! Ты же дверь не закрываешь, забыл, что ли? «Социальный эксперимент», блядь. Точно. Как можно было забыть о таком. С другой стороны, Арс запирает квартиру, когда он уходит из дома на длительное время — вера в людей сильна, но не настолько. Значит, всё-таки не глюк. От этого становится и облегчительно — не пора ему ещё в жёлтый домик, — и страшно — придётся разговаривать. Антон выглядит сердитым, но воспринимать это серьёзно не получается, пока он прижимает ко лбу Бондюэль. — Бля, я хотел сразу с наездом, вообще рассчитывал наорать на тебя в прихожей, когда ты бы мне открыл. Репетировал речь, и всё хую под хвост. Что ты за человек такой? Арсу хочется заявить, что «хую под хвост» — анатомически крайне ошибочное словосочетание, но он благоразумно решает удержать это при себе. Он не знает, как это работает, но вот Антон рядом, и он не чувствует себя таким никчёмным, хотя казалось бы — Шастун видел, как он блюёт и бредит. Дело наверное в том, что Шаст до сих пор лучшего о нём мнения, чем Арсений того заслуживает — хочется соответствовать. — Обычный я человек. Ну может капельку более красивый, чем простые люди, — Арс начинает, а потом вспоминает, что он одет в старые растянутые штаны, застиранную футболку и он давно не видел себя в зеркале, но в этом и нет необходимости — он знает, что там будет бледно-серое лицо с огромными мешками под глазами и потрескавшимися тонкими губами. Поэтому он замолкает, неловко улыбается и пожимает плечами. Тем не менее, ощущение, что Антону только этого и требовалось — он надувается весь, будто голубь, хотя скорее петух, готовящийся разбудить всю деревню. Арсению дико смешно, он хихикает — это нервное — но взгляд Шастуна заставляет мгновенно прекратить. Что бы там не было с его нервами, Антону удаётся справляться с ними. Наверное, Арс слишком влюблён. — Арсений, что за пиздец? Почему ты не отвечал мне? Я, блядь, переживал, как тварь, лишь бы с тобой ничего не случилось, у тебя же и свет не горел вечерами. И, бля, я сейчас звучу как какой-то криповый сталкер, но я просто не мог отделаться от мыслей о тебе, и что случилось с тобой. Я не паникёр, но надо же иметь хоть какой-то здравый смысл? Я понимаю, не то чтобы мы с тобой были прям закадычными друзьями с пелёнок или типа того, но я тебе звонил и писал, а от тебя ни ответа, ни привета! Антон переводит дыхание, а Арс методично ковыряет пальцем едва заметную трещинку в деревянном столе и думает про себя, что дело, наверное в этом — ни один из его «друзей с пелёнок или типа того» не заявился к нему, хотя с некоторыми он перестал общаться и выходить на связь больше месяца назад. А Антон вот тут. Сидит и орёт на него. — Если ты меня так динамишь, то это очень херовый способ, в курсе? Тебе же, бля, к тридцатке, можно найти в себе смелость, чтобы взять яйца в руки и объяснить мне всё. Не знаю, что ты там себе выдумал, но я не собираюсь тут по тебе убиваться, типа «о боже! Арсений меня отшил, пойду сброшусь с крыши!». В смысле, бля. Да пошёл ты нахер! Антон выглядит смущённым тем, что только что выдал, но довольно быстро справляется с этим, натягивая, судя по всему, своё самое злое выражение лица, краснея щеками и ушами и драматично вставая из-за стола на последней фразе. Арсений думает, что так лучше, когда Шастун яростно топает мимо него в коридор, но Арсений слишком устал, и он всего лишь человек, поэтому в последние секунды он хватает Антона за запястье. — Шаст, стой. Мне… Я… Я торчу тебе объяснение, ты прав. Антон тормозит мгновенно, чувствует, видимо, свою ошибку, поэтому на своё место возвращается медленным шагом. Садится с самым серьёзным выражением лица, готовый слушать. Если бы только у Арсения было, что сказать. — Дело не в тебе. Точнее, не так. В тебе тоже, но. Хотя нет, всё же это обо мне. Арсений на Антона не смотрит, но он слишком чётко представляет себе того с закатанными глазами. Он собирается с мыслями, с силами, с духом — жаль, что нет у него призрачного Амидамару, готового решить любую проблему — и бросается в омут с головой и другими частями тела. — Я уже полтора месяца ни с кем не общаюсь. Не выхожу из дома — только если в магазин. Не отвечаю на звонки. Практически не работаю. Мне плохо, и я не понимаю, как с этим бороться. Не то, чтобы я сознательно всех игнорирую или хочу задеть или обидеть. И не то, чтобы я сам решил стать таким вот отшельником. Просто у меня нет ни сил, ни желания это делать. Я думаю, у меня депрессия, и мне не по себе, потому что я никогда с таким не сталкивался, а судя по всему, мне нужно лечение. Арс так и не поднимает взгляд, а от Антона не следует никаких шокировано-взволнованных вздохов, и от этого неловко вдвойне — Арсений только надеется, что тот не воспринимает это всё как неудачную шутку или глупую отмазку. — На этой неделе я ездил в Питер, кажется, я говорил, что у меня там квартира. Хотел развеяться немного, думал, поможет. Точнее, просто хотелось уехать куда-то, где не надо никому ничего обещать, где не нужно было бы врать, притворятся. А ещё ты. Я испугался, потому что ты мне нравишься, и нравишься сильнее, чем должен бы простой недельный знакомый, понимаешь? А мне не хотелось и не хочется впутывать тебя в мои проблемы. Поэтому, вот. Арсений беспомощно разводит руками и наконец смотрит на Антона. У того вид такой, будто из всей речи он услышал только часть про то, что он Арсу нравится, и Арсений уже жалеет, что вообще начал что-то рассказывать. Хотя, с другой стороны, на что он рассчитывал? Что двадцатилетний парень, не слишком склонный к рефлексии, в тот же момент оценит масштабы катастрофы, а не воспримет слова тридцатилетнего мужика о депрессии как смешное заявление милениала-ипохондрика? Видимо, все эти мысли отражаются у Арса на лице, потому что Антон собирается, серьёзнеет, смотрит внимательно. — А ты, ну… Был у врача? Или сам себе диагноз поставил? Интонация спокойная, но Арсу всё равно чудится неверие и даже насмешка, хотя возможно Антон просто не умеет формулировать вопросы. Арсений и сам такой, поэтому давно уже не просит вопросов, когда знает, что ответом — война. А у него внутри как минимум Гражданская — эритроциты и лейкоциты сдались уже, оставив Арса в осаждённом усталостью организме. И он — вчера изысканнейший франт, сегодня — рыцарь той войны, сидит сейчас перед самым главным своим троянским конём и думает, правильно ли поступил, открыв ворота. — Нет, Антон, я у врача не был, но я записался, а ещё я знаю, о чём говорю. — Не пойми меня неправильно, но просто ты, ну знаешь, не похож на человека в депрессии. То есть, мы же общались и смотрели сериал вместе, и над видео с блюющим котом ты смеялся… Антон, видимо, ловит взгляд Арса и стихает. И Арс — королева драмы какого-то провинциального театрального училища — даже не планировал этого. Он не «мечет глазами молнии», оставив это на долю Зевса или Тора, кто там отвечает за спецэффекты, не пытается заморозить Шастуна взглядом — он не может отпустить и забыть ситуацию, Арсений просто смотрит без улыбки или насмешки, к которым приучил Антона за их недолгое знакомство. Он не знает, как выглядит в этот момент, не хочет знать, потому что это вообще-то сложно. Арсению не нужны ни жалость, ни отрицание — этого до горькой горки есть в нём самом, и ему хватает — он хочет встретить понимание. — А зачем ты тогда записался, если и так всё знаешь? — Потому что сломанными душами занимаются либо психологи, либо сантехники, а я не тот и не другой, — Арсений улыбается, и он бы сам охарактеризовал эту улыбку как извинительную, хотя не имеет ни малейшего понятия, за что ему извиняться. — И что ты планируешь делать? Пить антидепрессанты, как каждый второй в американских фильмах и лежать на кушетке каждую пятницу? Бля, то есть, господи, я не хочу сказать ничего лишнего, я никогда не сталкивался с этим, понимаешь? Я знаю, что депрессия это серьёзно, а не плакать под дождём и сидеть резать вены, потому что он не позвонил. Боже, Арс, а ты не.? — Спокойно, Антон, не тараторь. Нет, у меня нет суицидальных мыслей, и это то, что меня удивляет, хотя не то, чтобы я не радовался этому, конечно. Во-вторых, я буду делать то, что назначит врач, а ещё то, что советуют другие люди, пережившие это. В-третьих, я понимаю, что ты не сталкивался, и мне не стоило вываливать на тебя всё это в первую очередь. Просто ты внезапно появился, начал вопросы задавать, а я давно… Мне надо было произнести всё это вслух. Спасибо, что выслушал, я думаю, тебе пора. Антон смотрит непонимающе, глазами хлопает. Арс поднимается на ноги, намекающе указывает взглядом в сторону коридора, и только тогда до Шаста доходит, он открывает рот, но Арсений обрывает: — Антон, правда. Спасибо ещё раз, но я хочу побыть один. Шаст захлопывается, съёживается, будто от холода, кладёт упаковку с овощами на стол, молча бредёт в коридор, обувается, забирает свою дурацкую курьерскую сумку, которую Арсений как дебил сразу не заметил. Выходит в тишине. Арс закрывает за ним дверь, в этот раз проверяет замок, и после этого сползает по стеночке. Это очень драматично, он не может не бросить взгляд на зеркало, но оно разбито, и Арсений беззвучно смеётся над самим собой. Мизансцена прекрасна, акт завершён, что дальше? Но, если начистоту, этого не было в сценарии — просто тело правда слишком устало. Хотя в сценарии Арсовой жизни не было ничего из этого — по плану он должен был сидеть сейчас у камина в своём особняке в стиле ампир, красивый, в костюме, с гелем в волосах, только что пришедший с открытия собственной, которой уже по счёту, выставки, его прекрасная жена в вечернем платье должна была укладывать детей, а после — нести ему виски со льдом, а себе бокал мартини. Они должны были цитировать восторженные твиты критиков, а потом заняться сексом прямо на бежевом ковре перед камином. Арсению тошно от этой картины, но ему тошно и той, которая отображает реальность. Он бы сказал, что это натюрморт — ничего живого сейчас нет в этом коридоре, но телу будто плевать на все его переживания — оно болит, а горло издаёт какие-то скулящие звуки, совершенно против его воли. Арсений знает — это последствия нервного напряжения. Он вообще слишком много чего знает, но мало чего делает. Он неправильный Атлант со слабыми плечами. Антон не понял и ушёл, и его нельзя винить в этом. Арсений в принципе не имеет права никого ни в чём обвинять — только себя. Но прикол в том, что от этого не легче. У Арсения руки холодные и будто прозрачные — он ёжится и поднимает себя за плечи, плетётся в спальню, заворачивается в одеяло — мышцы болят как после долгой тренировки. От утреннего эмоционального подъёма ни следа, хотя, если быть более точным, Арсений сейчас на дне, в яме, в футляре — что там русские классики говорили об этом? В девятнадцатом веке депрессию называли обломовщиной, а в двадцать первом его обламывает Антон. Ненамеренно конечно — наверняка он просто считает, что у Арсения горе от ума. Последней мыслью, которую Арс ловит за хвост перед тем, как заснуть, становится понимание, что, когда он ещё не знал, что на кухне Антон, он шёл туда без особых размышлений не от большой смелости, а потому что ему было всё равно. И самое пугающее, что ему всё равно даже сейчас, когда он это осознаёт. *** Его будит звонок в дверь. Арсению холодно вылазить из-под одеяла, и он не хочет никого видеть, но незваный гость — кто ходит в гости по утрам? — не прекращает, поэтому со стоном Арс топает в коридор. От злости он сильно распахивает дверь и чуть не врезает и так вчера получившему Антону по лбу. Тот отшатывается, но смотрит смело, а улыбается не. Арсений думает, что ему пора прекращать додумывать что-то за других, у него это херово получается. Ещё он думает, что Антон слишком упрямый и очень красивый. — Чего стоишь? — Могу попрыгать для разнообразия. — Ты и так до небес достаёшь, так что просто проходи уже.