Pietas

Пламенеющее в последних лучах заходящего солнца озеро внизу холма переливалось, словно жидкое золото. Путник, сидящий внутри богато убранной кареты, устало отметил внутри своей сущности желание коснуться его, пропустить через пальцы каждую каплю драгоценного металла, который так и притягивал к себе взгляд покрасневших от недосыпа глаз, отсвечивая бликами теплых красноватых цветов. Озеро было по-настоящему прекрасно, и если молодой господин так восхищается богатствами далекого шейхства, еще не добравшись до столицы, говорило о многом, а конкретно о том, что молодой султан Итачи бесспорно преуспел в развитии своего государства, если даже неприметное, как могло показаться на первый взгляд, озеро, уже вызывало непонятный сердцу волнительный трепет в душе у уставшего путника. "Быть может, — рассудил про себя пока неизвестный нам путешественник, — за высокими городскими стенами великий султан Итачи прячет куда большие секреты, нежели может показаться человеку, ранее не бывавшему в этих местах." Он уже давно не бывал здесь, но не мог не отметить то, как преобразился город со времен его последнего визита. Ох, это было настолько давно, что казалось, будто бы древний монах, издавна живший в его роскошном дворце, тогда еще был совсем ребенком. Хотя господин не был настолько стар, чтобы всерьез заполнять свою голову подобными беглыми мыслишками. Вечерело. Вскоре, когда карета прибывшего уже выехала на прямую дорогу, выложенную белоснежной горной породой неизвестного ему происхождения, солнце уже почти перестало освещать стены города, которые вблизи казались еще более величественными, нежели если наблюдать за ними с дальнего расстояния. Последний беглый лучик ласково лизнул выступающую часть главных ворот, и солнце скрылось за тяжелым сиреневым облаком, даже на вид плотным и объемным, но в то же время легким и невесомым, словно вата. Молодой мужчина, раздосадованно отмахиваясь от предупреждения возницы, без всякой опаски высунулся из окна повозки и бросил прощальный смазанный взгляд на озеро. Золото уже исчезло с его поверхности, словно кто-то вычерпал его большим грубо отесанным ковшом и залил себе в карманы, желая украсть принадлежавшую султану драгоценность. Теперь поверхность выглядела иначе: темная, будто бы лоснящаяся в сумраке наступающей ночи — она продолжала притягивать взор, и паша невольно вздрогнул, не находя в себе сил и желания подавить легкую дрожь, пробежавшую по позвоночнику. Карета въехала на главную улицу города, где уже отшумели последние вечерние звуки, и редкие люди, завидев повозку с тремя вороными лошадьми, расступались в разные стороны, давая возможность плавно катить к дворцу, расположенному на самой высокой точке города. Только одна лишь ночная бабочка, чьи по-блядски темные, подведенные черным каялом глаза зазывали богатого господина на веселую ночку, посмела выскочить прямо под колеса, чтобы предложить свои немудреные услуги на дышащую запахом горячих тел ночь. Паша коротким движением руки остановил ее попытки заработать парочку золотых, и темные глаза блеснули огнем жгучей досады и обиды, словно бы девушка действительно огорчилась тому, что господин отказался вкушать ее тело. "Надо же, султан Итачи, в твоем городе любая портовая шлюшка станет первой блюстительницей морали и, будучи насаженной на крепкий ствол, начнет рассуждать о собственном чувстве гордости". Атмосфера дурманила. Запах еды из забегаловок, смешанный с запахом терпкого пота, хмельных напитков и жары, опьянял не хуже любого дурмана. Даже самый искушенный в вопросах удовольствия человек наверняка бы, вдохнув хотя бы один раз, стоя на главной улице этого города, потерял бы рассудок и захотел в тот же миг испробовать на себе все прелести разгульной жизни, что так и сочилась из игриво приоткрытых дверей таверн и кабаков для людей, чьи кошельки звенят причудливыми мелодиями разномастных монеток. Черноволосый мужчина прикрыл глаза с четко выраженными стрелками густых ресниц — признак царской породы — и принюхался, буквально хмелея от хора запахов, привычных по своей исконной сути, но таких необычных. Справа и слева от вымощенной дороги тянулись бесконечные ряды харчевен, веселых домов, постоялых дворов и самых разных прилавков с утварью или бакалеей. Но приглашенный заметил одну странность, которая непременно бросилась бы в глаза любому более-менее внимательному путнику. Самые громкие и, очевидно что не дешевые заведения, встречались все реже и реже по мере приближения кареты ко дворцу, хотя если придерживаться элементарной логики, то все должно быть ровно наоборот, ведь чем ближе жилище великого султана — тем богаче люди обитают на близлежащих улочках и проспектах, и тем больше зажиточных людей смогут развлечься, заглянув в кабачок, где за пинту выпивки просили пять серебряных. Любому болвану очевидно, что доходяга, коротающий ночи возле главных ворот, не сможет позволить себе ни кусочка в харчевне напротив. Когда карета молодого паши проехала мимо оформленного по последнему слову моды читального дома, до его понимания наконец дошло столь нетипичное расположение объектов в городе — на то была воля султана Итачи, нет никаких сомнений. Только этот человек, который с детства проявил себя как чудаковатый малый, который вместо шумных торжеств во дворце коротал дни с книжкой в садах, мог додуматься до такой ерунды. Мужчина считал, что это глупость да и только, ведь каждой крысе в городе известно, что по-настоящему богатые люди не интересуются книжками, если на то нет прямой необходимости. Например, познакомиться поближе с очаровательной юной девушкой, у которой в силу возраста на уме одни глупости, да навеянная Европой мода на чтение романов. Перед ней можно, эффектно раскинув дорогое шелковое одеяние по подушке, достать из-за пазухи томик какого-нибудь плохо сочиненного бреда и притвориться человеком, глубоко заинтересованным в культуре, и не успеешь прочесть и пары страниц, как недоступная ранее мисс сама раздвинет перед тобой загорелые ноги только лишь потому, что вместо ароматного кальяна ты предстал перед ее затуманенным иностранной модой взором с чертовой книжонкой в руках. Сам паша глубоко презирал подобные уловки и попросту не считал нужным так изгаляться ради обычной девки. Даже если девка в своем роде лучшая из лучших, обладай она хоть крупицей серого вещества, должна сама сообразить, что куда более выгодно для нее самой первой проявить инициативу и не заставлять столь богатого человека прилагать лишних усилий. Да и зачем ему это? И он искренне надеялся, что по прошествии долгих десяти лет, что он не видел султана Итачи, тот вырос нормальным мужчиной и предпочитает упругие телеса наложниц, нежели шершавые страницы глупых книжек. Видимо нет. Когда до дворца оставалось не более чем пару минут езды по прямой, мужчина не без усмешки заметил, что вокруг дворца пахнет совсем иначе, нежели там, в городе, будто бы совсем в другом мире. Тот, совершенно бесстыдный ночной запах исчез, словно бы растворился под гнетом высоких белоснежных стен, преобразившись в совершенно другую какофонию — легкую, ненавязчивую как аромат первого майского цветка, еще не опыленного трудолюбивой пчелой. Воздух здесь, наверху, уже не смущал сознание своей порочностью, наоборот, волновал и пробуждал самые светлые чувства, которые, уверяю вас, запрятаны даже в самом черством человеке. Шаги возницы вывели господина из легкой задумчивости, и когда дверь кареты с мягким скрипом отворилась, мужчина тут же выбрался наружу и первым делом размял затекшие от долгой поездки ноги. Как только с элементарной зарядкой было покончено, прибывший поднял голову вверх, желая получше разглядеть апартаменты великого султана, и застыл, словно громом пораженный. Величие дворца поражало. Он был настолько велик, что поговаривали, мол, ослепительную белизну его стен и блеск крыш видно из каждой точки города внизу, и каждое окно, будь оно направлено на восток или запад, показывало людям внутри молчаливое могущество их повелителя. Паша мог поклясться собственной жизнью, что ранее дворец хоть и был весьма выдающимся, не производил на простого смертного такого впечатления, словно он стоит не перед резиденцией султана, а видит перед собой дом самого господа на земле. Султан Итачи действительно могуч настолько, как говорят слухи, и его дом — прямое тому подтверждение. И даром, что книжки читает. Навстречу господину уже спешило трое слуг, которые мгновенно облепили уважаемого гостя словно назойливые мухи, а он и рад стараться ощутить себя по-настоящему важной персоной. Двое из них взялись доставить его многочисленный багаж внутрь, а третий, по-видимому, самый уважаемый из слуг, до ужаса медовым и льстивым голосом попросил его следовать за собой. Впрочем, далеко они не ушли, потому как, поднявшись по мраморному крыльцу, пашу встретил другой человек, чей внешний вид был далек от простого слуги. Зоркий глаз господина тут же приметил явно недешевые ткани, в которое было облачено тело его провожатого, да и, судя по твердому взгляду черных в полутьме глаз, этот человек явно не поддерживает идеи безумного обожания знатных персон. Он был молод, не более тридцати пяти лет, несмотря на отчетливую седину в волосах. Явно не последний человек при дворе, что немного странно, учитывая его возраст. То, что именно этого мужчину повелитель Итачи прислал за ним, довольно льстило паше. — Приветствую вас, господин Шисуи, — важно кивнул мужчина, и они обменялись весьма вялым рукопожатием. К своему стыду, тот, которого читателю представили как Шисуи, на долю секунду понадеялся, что ощутит на своей руке почтительный поцелуй, однако же все, что ему досталось - рукопожатие. Неужели султан послал за ним самого визиря? Ладонь у него была широкая, однако без мозолей, что еще раз подтвердило его догадку. — Как прошла ваша дорога? Не утомились ли вы в пути? - спросил слуга султана. Хотя он и говорил теми словами, которыми обычно бросаются желающие угодить люди, этот человек вовсе не выглядел таковым. Наоборот, произнося это таким деловым тоном, он определенно вызывал у своего собеседника чувство невольного уважения, будто бы он умел управлять эмоциями людей, которые автоматически начинали считать его за равного себе. Хотя, если догадки Шисуи были верны, то ему выпала честь беседовать с самим визирем, правой рукой султана, а зная это, о всяком равенстве между ними можно было забыть. Неплохой ход султана Итачи. Шисуи-паша, не успев даже войти внутрь, уже успел ощутить на себе все могущество султана, просто-напросто поговорив с его слугой. — Благодарю, — скупо ответил Шисуи, — немного устал, но думаю, что бокал вина непременно вернет мне бодрое расположение духа. — Разумеется, — покладисто ответил седовласый, и двое мужчин вошли внутрь дворца. Идя бок о бок с человеком, чьи волосы при хорошем освещении оказались еще белее, чем ему показалось, Шисуи внезапно захотел спросить его имя, хотя и сам не мог для себя объяснить этот порыв. — Достопочтенный господин, могу я позволить себе некую вольность в общении с вами и узнать ваше имя? Серые глаза кинули на него какой-то смазанный взгляд, будто бы тот генерировал в уме ответ на такой нехитрый вопрос. — Какаши, Шисуи-паша. Да и имя у него странное. Наверняка не из этих краев. Сам бы Шисуи никогда не взял чужеземца на важную должность во дворце, но, как уже было подмечено ранее, это были земли Итачи, и неудивительно, что здесь люди вынуждены жить по таким странным правилам, ведь любой человек, даже самый захудалый портной из его государства, не стал бы прислуживать какому-то иностранцу, возомнившему себя главным. "Какие сюрпризы мне еще принесет визит сюда? — задумался он. — Только приехал, а уже столько странностей. Хоть мы с султаном Итачи и дружили в детстве, все-таки мы слишком разные, чтобы до конца понять друг друга". Тишину между идущими разрезал только равномерный цокот каблуков о мраморные полы бесконечных комнат, которые они уже успели пройти. Воистину прекрасный дворец. Ходить по нему уже доставляло ему небывалое удовольствие, что уж говорить о том, чтобы жить здесь... Шисуи мог поклясться, что прошло еще около двух или трех минут ходьбы, прежде чем они, наконец, достигли окончательной точки своего маршрута и оказались перед массивными закрытыми дверьми, которые очевидно вели в тронный зал. — Султан Итачи ожидает вас, господин, — как-будто скучающе произнес Какаши, и двое слуг, стоящих в тени колонн неподалеку, отворили тяжелые двери. Мужчина невольно зажмурился, входя в зал, чьи размеры и роскошь обстановки действительно поражали воображение. Глаз мгновенно зацепился за тяжелый балдахин, развешенный у стены, противоположной входу, около которой и находилось место великого султана. Золотой цвет резанул по не привыкшим к подобным интерьерам глазам, но Шисуи быстро взял себя в руки и неспешной походкой направился к человеку, который со скучающим выражением лица сидел на диване, скорее всего, из красного дерева, обитом дорогим шелком и парчой. Когда расстояние между ними не превышало и двадцати метров, мужчина плавно поднялся на ноги и, улыбнувшись уголками губ, спокойно смотрел на прибывшего. — Добрый вечер, Шисуи, — произнес он. Надо же, а его голос изменился. Этого следовало ожидать, ведь они не виделись ни много ни мало пятнадцать лет, и Шисуи запомнил будущего султана совсем еще птенцом с тихим, отчасти даже девичьим голосом. Человеческая память весьма хрупка, поэтому немудрено, что тридцатилетний Шисуи не помнил многих подробностей своего далекого детства, но он мог сказать точно, что будучи пятнадцатилетним юношей он, по ошибке принял десятилетнего мальчишку, будущего наследника престола, за девчушку — настолько низкий и щуплый тот был в отношении него. Сам же Шисуи в свои пятнадцать мог с гордостью похвастаться сильными накаченными руками и упругим торсом, ведь недаром он столько времени проводил, занимаясь скачками на вороновых жеребцах. Ах, как же давно это было.

***

Как только торжественный обед подошел к концу, Шисуи, дождавшись пока его родители с привычно надменными лицами встанут из-за стола, поднялся следом и, спешно извинившись, сбежал из султанского дворца прямиком в сад. Дворец не нравился будущему наместнику. Вся эта напускная роскошь, обилие золота и драгоценностей, ковры под ногами, стоящие множества бессонных ночей сотни ткачих, картины от именитых художников — все это слегка действовало ему на нервы и вызывало... зависть. Шисуи откровенно завидовал хозяину этого места, которому повезло больше, чем ему, ведь отец Шисуи — всего лишь наместник в местечке, дальнем от столицы, поэтому занять в будущем его место — потолок подростка. Это раздражало. Почему некто, будучи абсолютно бесталанным, серым и скучным, должен вскоре взойти на престол и управлять целой империей? Это было несправедливо, и Шисуи, скрепя сердце, спешно проходил через все эти шикарно обставленные комнаты, желая поскорее выбраться на свежий воздух. Атмосфера дворца пьянила. И Шисуи не желал быть опьяненным ей. Какой толк в том, чтобы наслаждаться богатствами и не быть причастным к ним? Словно голодный пес, допущенный щедрым хозяином до барского стола. Смотреть — смотри, а руками не трогай, иначе последует жестокая кара сверху. "Сверху". Как же Шисуи ненавидел это слово. Еще будучи совсем дитем, он постоянно слышал от своей матери о великом султане, их владыке, повелителе, который всегда будет где-то "сверху", и добраться до такой вышины не представляется возможным для таких людей, как Шисуи и его предки. Абсолютно того не ведая, мать Шисуи, по своей сути милосердная и чуткая женщина, воспитала в своем ребенке неприязнь к султанскому двору, а должна была воспитать совершенно иные вещи. Отец Шисуи, Кагами, как уже упоминалось, был наместником в отдаленной резиденции, поэтому он не наносил султану частых визитов, ограничиваясь лишь отчетами для его секретаря, отсылаемыми по почте. Но однажды ему выпала честь быть приглашенным лично во дворец к султану, и тот взял сына-подростка, будущего наместника, пашу, с собой. Этот жест, как в итоге задумался Шисуи, тоже представлял из себя нечто подобное, и тот снова ощущал себя голодной собакой, которая только и умеет, что получать подачки от взрослых, будь то отец или сам султан. Оказавшись на свежем воздухе, Шисуи замер, полной грудью вдыхая полуденный зной с запахом цветущей магнолии, чудом как выживавшей в таких условиях. Казалось, что на территории великого дворца не были властны законы природы, и сама госпожа Наука стыдливо прижимала хвост, трепеща перед султанским могуществом. Подросток не мог для себя определить, удивляло его это или раздражало. Шисуи, засунув руки в карманы шелковых штанов, брел по причудливо переплетающимся аллейкам, задумчиво глядя на дорогу перед собой. Он и не заметил, как забрел на местное развлечение придворных детишек — огромный лабиринт, высаженный из кустов какого-то диковинного и жутко колючего растения. Шисуи уже видел его издалека, но никогда не заходил настолько вглубь сада, предпочитая прогуливаться где-то на окраине или выбираться в город. А сейчас он стоял возле красиво отделанного входа и совершенно неосмысленным взглядом буравил землю под ногами. Вернуться во дворец? Тошно. Да и мать наверняка пристанет с нотациями о том, что "невежливо испаряться, ни с кем не попрощавшись", и пусть Шисуи попрощался со всеми хоть трижды. Плюс существовала вероятность забрести в самый центр и проплутать там до самого вечера, в одиночестве бродя между рядами с кустарником. Ну и ладно. В лабиринте было прохладнее, чем в самом саду. Оно и неудивительно, ведь высокие травяные стены скрывали фигурку юноши от прямых солнечных лучей. "И зачем надо было приезжать сюда? — озлобленно подумал он. — Чтобы мы, люди с окраин, посмотрели на столичную роскошь и в очередной раз восхитились красотами города и величием султана. Султан то, султан се. Клянусь, если бы я знал его лично, то непременно высказал бы этому горделивому старикашке все, что я о нем думаю. И о чем только думает отец? Стелется перед ним, как наложница перед... султаном, черт бы его побрал. Досадно, что все в нашей жизни должно сводиться лишь к одному. Уж я бы мог положить этому конец!" Шисуи оторопел, заметив, что не один. По всей видимости он дошел до середины лабиринта, потому как узкий проход расширился вдвое и привел его на небольшую полянку, в центре которой было посажено лимонное дерево, под которым находилась скамейка. На ней, спиной к Шисуи, сидела какая-то девочка, облаченная в неприметную бледно-голубую полотняную рубашку. Средней длины черные волосы были перевязаны в хвост. "Наверняка дочь прислуги, — подумал он, застыв на одном месте, — очевидно. Странность в том, что в послеобеденное время весь двор занят делами, и сейчас вовсе не время для игр. Такая маленькая, а уже любит шкодить и прячется тут?" Шисуи тихо прокашлялся и хотел уже окликнуть девчушку, но тут маленькая фигурка все-таки почуяла присутствие незнакомца, и подросток заметил, как напряглись узкие плечики. Шисуи открыл рот, в то время как девочка повернулась к нему лицом... Шисуи за все пятнадцать лет не довелось испытать большего удивления, чем в ту самую минуту, когда он увидел, что же перед ним. — Господин? — прохрипел Шисуи, совершенно позабыв о манерах, во все глаза глядя на султанского сына, которого по ошибке принял за девочку. Господин смотрел на него спокойно, словно и не был удивлен, что кто-то нарушил его покой в таком уединенном месте. Спереди он не был похож на девчушку, вовсе нет, острые, но вполне себе мужские черты лица. Только сейчас Шисуи заметил, что в его руках покоится книга, внутри которой был зажат палец господина Итачи. Не успел запомнить страницу. — Прошу меня простить, — спешно пробормотал Шисуи. — Явившись сюда в этот час, я поступил необдуманно и глупо, ведь я посмел нарушить покой великого шехзаде. Уже ухожу. Он развернулся на каблуках и хотел было покинуть общество сына султана, но тихий голос Итачи остановил его от стремительного бегства. — Отчего же? — невозмутимо произнес он, вынуждая подростка обернуться и застыть на месте. — Ты, честно признаюсь, вовсе не помешал мне. Ты ведь Шисуи? — вполне дружелюбно произнес он. Старший заметил, как внимательный взор господина пробегается по нему. — Да, господин. Я Шисуи, старший сын уважаемого господина Кагами. — Я наслышан о тебе, — кивнул мальчик. — Что же ты стоишь в проходе, словно перед тобой разверзлись хляби небесные? Присаживайся. Пресвятая богородица, Шисуи никогда не шел куда-либо с такой неуверенностью, будто бы не десятилетний шкет пригласил его присесть, а английская королева пригласила его на чашку чая. Хотя, в каком-то смысле эти понятия равнозначны, ведь Итачи — сын султана, первый и единственный наследник, и как бы Шисуи ни пытался отрицать все то, что внушало ему общество, в том числе и родители, уважение к султанской семье не было пустым звуком, поэтому он волей-неволей робел перед вторым по важности человеком во дворе. "На самом деле, разговор с наследником вовсе ничего для меня не значит, — обозначил для себя Шисуи, — но вот ребятам будет страсть как интересно послушать, что я разговаривал с самим господином Итачи!" — Благодарю, — вежливо ответил Шисуи. Итачи не приступал к книге, лишь сидел на расстоянии тридцати сантиметров от него, скрестив худые ноги, облаченные в белый шелк, и смотрел перед собой. Шисуи исподтишка кинул взгляд на обложку. — Хочу задать тебе вопрос, на который буду рад получить достойный ответ. Любишь читать? Надо же, а сын султана довольно проницательный, если заметил настолько осторожный скользящий взгляд в свою сторону. Ему, наверное, не привыкать, ведь он постоянно ощущает на себе множество взглядов от самых разных людей, вот и научился различать любое мало-мальское движение головы. Догадки о его проницательности подтвердились тут же: — Не бойся, я не причиню тебе вреда, — усмехнулся он. — На самом деле, не особо-то и люблю, — пожал плечами Шисуи. Он нагнулся, чтобы сорвать зеленую травинку и отправить ее в рот. Так было спокойнее. Будто бы не сидишь с юным господином, а проводишь самый обычный день с парнишкой из дома напротив. — Книги скучные. — Ты правда так считаешь? — Да, господин. Господин чуть нахмурил тонкие брови. — Значит ты просто не встречал хороших книг. Я бы мог сравнить книгу с человеком, ведь это почти одно и тоже, — заметив непонятливый взгляд Шисуи, мальчик поспешно пояснил. — Говорят, что нельзя судить весь род человеческий по одному единственному человеку, при том это работает как в хорошую, так и в плохую сторону. Так вот с книгами происходит все то же самое. Если ты настолько обжегся одним произведением, то это лишь причина, чтобы поскорее найти нечто достойное. Шисуи промолчал, а вот Итачи, говоря все тем же спокойным и будто бы незаинтересованным тоном, продолжил: — До нас жило множество поколений, и у каждого были свои обычаи, нравы и традиции. Не могу утверждать, что книги были всегда, потому как это заведомо ложь, но согласись, когда люди начали сначала записывать свои наблюдения, а впоследствии уже и мысли — жить стало гораздо интереснее, ведь мы всегда можем положиться на опыт прошлых поколений или просто приятно привести время. Довольно увлекательное занятие — чтение. Шисуи не думал, что скажет это, но слова вырвались из его рта против воли: — Я считаю иначе, господин. Итачи смотрел на него в упор, и в его черных, как сама ночь, глазах, плескался вопрос, поэтому подросток решил продолжить: — Вы совершенно правы в том, что когда люди стали писать книги, писать их все больше и больше, жизнь людей изменилась. Но в лучшую ли сторону, господин? Вы это верно подметили, что книги бывают хорошими и не очень, и по закону подлости в самые ненужные моменты твоей жизни тебе обязательно попадется какая-то дрянная книжонка, которая превратит твои и без того путанные мысли в полнейшую кашицу. И ты уже не понимаешь, где лично твои мысли, есть ли они вообще, или это мысли какого-нибудь шелкопера. Итачи тихо рассмеялся, и почему-то этот смешок задел Шисуи в самое сердце. Он не любил, когда над ним потешались, и тот факт, что его мысли, его личное мнение, могло рассмешить какого-то пацаненка, будь он хоть самим господом богом, не мог не возмутить. — Хах, — снова хихикнул шехзаде, — весьма занятные мысли живут в твоей голове, но увы, они абсолютно не выдерживают никакой критики. — Это еще почему? Итачи перестал смеяться, но на его губах все еще витала тень улыбки. — Ведь так можно сказать обо всем на свете. Если какая-то, как ты выразился "дрянная книжонка" способна привести тебя в настолько сумбурное состояние, то что с тобой может сделать совет близкого друга, подслушанный между кем-то разговор или другие обыденные вещи, которые достигают нашего сознания при помощи других людей, в то время как с книгами мы находимся один на один? Я не хочу показаться грубияном, который не позволяет чужому мнению оказываться истинным, потому как это совершенно не про меня, но хочу сказать, что это слишком странно для меня. Я привык думать иначе. "Привык он, как же", — фыркнул Шисуи, но вслух произнес: — Может быть, вы и правы, господин, но я в свою очередь не привык верить на слово мало знакомому человеку, будь он даже первым человеком при дворе. Простите мне мое вольное поведение, но ваше высокое положение не способно изменить моего решения. Итачи снова улыбнулся, и Шисуи вернул ему легкую полуулыбку, чувствуя едва ощутимую гордость насчет того, что он посмел перечить самому сыну султана. — Мне следовало бы жестоко наказать тебя за столь вольные высказывания, но в этот раз я соглашусь с тобой, Шисуи. И я действительно не хочу быть голословным крикуном. В нашей библиотеке много книг, но я хочу предложить тебе свою любимую, которая, быть может, изменит твой взгляд на некоторые вещи. — Было бы неплохо. Благодарю вас за снисходительность, шехзаде Итачи, — уклончиво ответил подросток, не забыв поблагодарить своего господина. Хоть он и не любил тратить время за книжками, в этот раз произошел уникальный случай, поэтому грех не воспользоваться такой возможностью. Он обязательно прочтет данную господином книгу, и кто знает, что за разговор будет ждать их в следующий раз. — Она открыла мне глаза на многие вещи, поэтому так дорога мне, — сказал Итачи и тут же, будто бы смущенный своим откровением, произнес, — но нам уже пора возвращаться во дворец. Они продолжили непринужденную беседу по дороге, и, вернувшись в свои покои, Шисуи был тут же пойман встревоженной матерью. — Где ты был? — взволнованно спросила она. Ее большие янтарные глаза смотрели на него с легким осуждением, но Шисуи настолько привык ощущать на себе подобный взгляд, что ничего в его сердце не дрогнуло из-за этого. — Я был в саду, — уклончиво отвечал он. — И что же ты там делал? Шисуи, мы в этом замке гости, поэтому тебе бы не следовало гулять, где вздумается... — Я был с шехзаде. Женщина на секунду оторопела. — С юным господином? Надеюсь, что твой вольный нрав не отразится на нашем положении в дальнейшем.. — Вовсе нет, — покачал головой брюнет, — я был довольно мил. — Ах, сынок, ты даже не представляешь... Шисуи благополучно пропустил мимо ушей ее дальнейшие разглагольствования, не испытывая, впрочем, никаких угрызений совести. Уже через несколько часов, лежа в кровати, Шисуи думал о том, каково же быть сыном султана?

***

...— Но в этом же нет совершенно никакого смысла, — из последних сил сдерживаясь, чтобы не повысить голос, отвечал Шисуи. — Почему же? — совершенно спокойно, будто бы и не он участвует в жарком споре, отвечал шехзаде Итачи. — Потому что главный герой должен быть таким, чтобы мне хотелось наслаждаться им, восхищаться, завидовать или сопереживать ему, на худой конец. Здесь же в главной роли выступает какой-то выскочка, который еще сам не определился по жизни, а уже хочет поучать других. Вы разве считаете, что главный герой может позволить себе такое поведение? Шисуи и Итачи сидели на той же скамейке под лимонным деревом, под которым они впервые встретились три дня назад. С тех пор прошло всего ничего, но тем не менее, для Шисуи за эти несколько дней изменилось многое: начиная от досуга и заканчивая отношениями с родителями. Отец, когда узнал, что Шисуи проводит время с шехзаде, был чрезвычайно удивлен и еще более рад такому обстоятельству, поэтому если ранее родители постоянно указывали ему на то, что они в гостях и нужно вести себя прилично, не шатаясь из комнаты в комнату, то сейчас для него словно открылись те двери, что совсем недавно были под амбарным замком. Гуляй, где пожелаешь, проводи весь свой день абсолютно в любой точке замка, и желательно бы, если бы рядом с тобой находился сын великого султана. Свобода, конечно же в пределах допустимого, но все-таки это была она. Что касается досуга, так Шисуи честно потратил два вечера, сидя под коптящей свечой, чтобы вчитываться в мелко написанные строчки, которые, как говорил ему господин Итачи, должны были как-то на него повлиять. И юный шехзаде не ошибся. Книга действительно оставила след в сознании Шисуи, и подросток, с какой-то особой злобой туша свечу, поклялся сам себе, что больше в жизни не сядет за подобное чтиво. Книга оказалась полнейшей чушью, как он и предполагал заранее, ведь как успел заметить юноша: Итачи хоть и был сыном султана, не был похож на того, кому в будущем придется управлять целой империей, и как следствие его вкусы были довольно специфичны и откровенно странны. Мальчик, которому было всего десять лет, пусть он и из султанской семьи, был подобен главному герою — очевидно, что любит брать на себя слишком много, и в головушку Шисуи даже закралось подозрение, что господин обозначил эту книжонку своей любимой, чтобы выделиться, ведь Шисуи был уверен, что у подобного рода писанины должно быть много противников. Да и не может такого быть, чтобы мальчик, на пять лет моложе его самого, мог понять какой-то сакральный смысл, спрятанный между строчками. Сам Шисуи считал себя далеко не глупым юношей, и пусть, что книги не были его близкими друзьями, он был довольно интеллектуален, и его развитие было в разы лучше любого его ровесника из родного города. И чтобы он, Шисуи, не смог увидеть того, что было подвластно десятилетнему — уму непостижимо. Понять для себя, так он понял, и теперь перед ним стояла другая, но не менее важная задача — донести свое мнение по поводу прочитанного до шехзаде. Льстить Шисуи не стал бы ни за что в жизни, он, насмотревшись на дурной пример его родителей, давно уже понял, что то есть не его стезя, поэтому он намеревался высказать все господину Итачи максимально прямо, впрочем, сглаживая чересчур острые углы. — Так ты поддерживаешь позицию Фаменского, нежели Чаера? Шисуи задумался, перед тем как дать максимально честный, но не слишком противоречивый ответ. Для того, чтобы понять суть их спора, читателю для начала нужно вникнуть непосредственно в суть произведения, мнения о котором разнились так сильно. Чаер и Фаменский — в прошлом два друга, которые по разным жизненным обстоятельствам и влиянию окружающего их общества, оказались по разные стороны баррикад. Мальчишки были очень дружны в детстве, но по независящим от них обстоятельствам, разделились и провели много лет, не поддерживая связь друг с другом. Много воды утекло, когда они впервые встретились после столь долгой разлуки, и Чаер, который за все те годы порознь, ничуть не изменил своего пылкого, пышущего жизнелюбием, нрава, был крайне удивлен тому факту, что его старый друг Фаменский, с которым они в детстве разделяли все взгляды на жизнь, оказался уже совсем другим человеком: скупым на эмоции, лицемерным, жадным до слухов, в каких-то моментах даже жестоким. Не в характере Чаера было отступиться просто так, ничего не узнав, и в ходе их диалога, Фаменский, скрипя давно заржавевшим сердцем, отвечал, что невозможно остаться собой под давлением стольких людей, и рано или поздно каждый "герой" откажется от дерзких слов, брошенных в порыве юношеской страсти, во имя лучшей жизни, которая, как известно, предпочитает другой людской типаж — рассудительный и бессердечный, где люди лишаются всего человеческого, хотя, возможно, сами не осознают этого. У прежних друзей случился конфликт мнений, где оба рьяно доказывали свою правоту, только вот, какова незадача, со стороны Фаменского была поддержка влиятельных людей, с которыми тот успел познакомиться, и финансовая составляющая, ведь он — уважаемый человек, в то время как Чаер — всего лишь вольный странник, живущий правилом одного дня, и серая толпа в любом случае поддержит первого. Чаер и Фаменский влюбляются в одну девушку, и пока Чаер, чья любовь горит огнем пылающей страсти, пытается добиться расположения недоступной дамы, та, без всяких зазрений совести сближается с Фаменским, с одной лишь корыстной целью — выйти замуж за состоятельного человека, чье имя на слуху у уважаемых людей. Чаер, который вскоре узнает о предательстве любимой, вновь пытается достучаться до старого друга, но его убеждения тщетны, потому как Фаменский уже давно выбрал свою дорогу и не намерен сворачивать с протоптанной тропы ради прошлого, что давно не находит отклика в его душе. И посему Чаер оказывается посрамленным в глазах общества — слух о его сумасшествии пустил его же бывший друг. Чаер с позором уезжает. И пусть, что мое имя теперь вызывает усмешку у толпы. Мои же принципы достойны того, чтобы вызывать уважение. Шисуи едва слышно вздохнул и поджал под себя длинные ноги, привычно облаченные в шелковые штаны нейтрального песочного цвета. Его стопроцентное, не посаженное чтением зрение проследило за капелькой влаги, непонятно откуда взявшейся жарким днем, скользящей вниз по стеблю цветка, что рос в пару метрах от скамейки. — Не могу сказать, что согласен с ним во всех вопросах, но в целом, мне кажется, что его видение мира более правильное. Господин. Итачи с любопытством взглянул на него. Шисуи внутренне в который раз порадовался, что шехзаде, несмотря на все свои странности, был уравновешенным и спокойным человеком, поэтому можно было не опасаться праведного гнева, вызванного различием во мнениях. — Но разве Чаер не представляет собой "новый свет", пытаясь нести в общество более свежие, свободные взгляды? Разве ты не хотел бы жить свободно, Шисуи? Свобода. Сколько раз Шисуи представлял себе ее, воплощал это слово в своих грезах, но раз за разом его безумные мечты о свободе — слова и действия — разбивались в прах о нещадную реальность, когда юноша вспоминал, кто он и чего может добиться. Это угнетало его многие годы, и к пятнадцати годам Шисуи пришел к тому, что слово "свобода", звучащее из уст людей, которые совершенно не знают ничего о том, каково жить в клетке, звучит так или иначе оскорбительно, и что тот ненавидит его. — Я много чего хотел бы, господин, — ровным тоном отвечал подросток. — Но кому как не вам знать о том, что наши фантазии никогда не выходят дальше нашей собственной головы, а книги так и остаются книгами, всего лишь чьими-то глупыми выдумками, а мы с вами, господин, живем здесь и сейчас, поэтому нет смысла предаваться мечтаниям о несбыточном. Свобода. Хах, да для меня это даже звучит смешно. Посему я и считаю, что Фаменский прав. Нечего жить в грезах. — Возможно ты и прав. А возможно и нет. Но правда в том, что Чаер — не пустоголовый мечтатель, он сильный и волевой юноша, который знает, чего он хочет. И не удивительно ли то, что Фаменский, несмотря на все свои богатства, так и остался несчастным человеком, который предал свои принципы ради низменных ценностей и отступился от своего мнения? Если Фаменского украшает карман, то Чаера красит его дух, и именно это выделяет этого героя в моих глазах. — И поэтому Фаменский как сыр в масле катается, а ваш любимец, Чаер, с позором сбегает? — не удержался от ехидства Шисуи. — Именно так, — хмыкнул Итачи. — Кто-то считает, что Чаер всего лишь пустослов и гордец, но я же считаю иначе. И не лучше ли уйти в нужный момент, оставшись при своем, чем всю жизнь жить в сливках, боясь сделать шаг влево, шаг вправо? Это глупо. Всегда есть выбор, и если Фаменский выбирает путь наименьшего сопротивления, то Чаер поступает совершенно иначе. И он счастлив в своей правде. — Ваше право, ваше право, господин. Я могу быть с вами откровенен? Итачи бросил на него быстрый взгляд из-под ресниц, и в его глазах мелькнуло что-то, едва уловимо похожее на удивление и явную заинтересованность. — Разумеется, — мягко сказал он. — Честно, я далеко не самый заинтересованный читатель, и мне не стыдно это признать. Какой толк грезить людскими выдумками, когда можно целиком и полностью посвятить себя реальной жизни, которая происходит с вами каждый миг? О великий Аллах, вы, шехзаде, так увлечены чтением, что совершенно забываете о прелестях реальной жизни, уходя все глубже и глубже в мир книг. — И что в этом плохого? — удивленно спросил шезхаде. Шисуи обезоруживающе, как он надеялся, улыбнулся. — Ну а что хорошего? Господин, вы сын великого султана, и вокруг вас всегда будет столько благ, сколько другим и не снилось. Многие считают вас подобным божеству, поэтому грех не пользоваться таким завидным положением. Если бы будущий наместник немного приубавил пыл, с которым он говорил это, то непременно заметил бы, что ранее сверкающие интересом глаза напротив, сверкнули уже недобрым светом. Сверкнули и потухли. А Шисуи все продолжал: — Все простые смертные завидуют вам, а это значит только одно — нужно заставить их завидовать еще больше, чтобы никто во всей империи не посмел усомниться в могуществе великого султана и его не менее великого сына. В ваших руках власть, это ли не самое ценное, что может быть в жизни? О нет, господин, я вовсе не пытаюсь очернить ваше имя словами о власти и не вкладываю в них ни грамма примитивного чернодушия, совсем наоборот. Власть — плод, доступный лишь немногим, и ваше право распоряжаться им, как душе вздумается. Но не берите все на себя, лучше соберите вокруг себя достойных людей, чтобы и они смогли попробовать сладкие капли, стекающие с вашего плода. Скажите, вас интересуют девушки? Наверное вы еще слишком юны, чтобы рассуждать о подобном, но когда наступит время, то вы непременно заинтересуетесь противоположным полом. И разве не чудесен тот факт, что вы можете получить любую, лишь щелкнув пальцами? Вы не должны делать совершенно ничего, чтобы вам достался самый лакомый кусочек, потому лишь, что вы — будущий султан, и все женщины, что пытаются вить веревки из других, будут ласковыми и покладистыми лишь с вами, потому что вы — единственный, заслуживающий такого. Я человек скромный, мне чужды роскошь и дворцовый лоск, и книги создали для таких как я, но вы же, господин, прошу, не тратьте время на глупые забавы и уделите его другим вещам! Шисуи тяжело дышал, пытаясь отойти от столь пламенного монолога. В подсознании заскреблась мысль, что он был слишком прямолинеен и открыт с шезхаде, но, видя, что Итачи никак не изменился в лице, мысль поспешно уплыла обратно во тьму. — Благодарю, Шисуи, — бесцветно сказал Итачи. — За что, господин? — За твою откровенность. Именно потому, что я сын султана, откровенность для меня — дорогой подарок, поэтому я хочу отблагодарить тебя за это, и сделаю, когда пойму, что твое время настало. Но а сейчас мне пора. До свидания, Шисуи. — Доброго вечера, уважаемый господин Итачи! — прокричал ему вслед Шисуи, но маленькая фигурка уже скрылась за поворотом. Шисуи осел обратно на скамейку и печально посмотрел в ныне пустой проход, думая, что сказал-таки лишнего. Капля шумно разбилась о землю. И больше они с господином Итачи не общались.

***

И сейчас он увидел его вновь. Итачи, на удивление, из маленького нескладного мальчишки вырос в высокого статного мужчину, и Шисуи невольно прошелся беглым взглядом по очевидно что сильному телу, закрытому ослепительно белым кафтаном, повязанным золотой лентой вокруг пояса. Итачи не изменил своей привычке носить необычно длинные волосы, поэтому Шисуи приметил все тот же черный хвост, стянутый лентой под цвет, покоящийся на левом плече султана. Крупные, как гематит, глаза все так же выделялись на бледном лице, все такие же женственные и манящие, с длинными густыми ресницами, будто бы султан подводил их карандашом. Или он действительно делал это, Шисуи не мог знать наверняка. И только резко контрастирующие с бледностью кожи морщинки залегли под глазами, напоминая, что теперь Итачи султан, и вряд ли у него есть слишком много времени, чтобы выспаться. Шисуи поспешно опустил взгляд вниз, иначе столь открытое разглядывание султана сосчитали бы дерзостью, а он не глуп, чтобы так рисковать. Наместник благоговейно поцеловал протянутую сухую ладонь, смотря строго вниз. Он мог поклясться, что султан в этот момент улыбнулся. — Рад видеть вас в добром здравии, великий султан, — мягко прошелестел мужчина и занял прежнюю позицию, выпрямляясь во весь рост. — Взаимно, Шисуи, — сухо ответил Итачи, и они прошли к пока еще пустому столу. — Прошу, присаживайся. Шисуи занял предложенное ему место на мягкой подушке, а сам султан уселся на свой диван напротив него. В зал неслышно вплыли три девушки с подносами, поднося господам вкусные яства. Три служанки наскоро расставили принесенные блюда на стол, который за пару секунд преобразился до неузнаваемости, и также неслышно вышли, не дожидаясь приказа султана, который даже не велел им наполнить тарелки и бокалы. — Какаши, — обратился султан к своему слуге, которого Шисуи не мог видеть в силу ракурса, но догадывался, что тот стоит возле входа, — оставь нас наедине. Дверь с тихим стуком закрылась. — Как прошла дорога? Быстры и могучи твои лошади, ответственны и мудры твои возницы, удобен и хорош ли путь ко дворцу? — буднично спросил Итачи, и Шисуи заметил, что его тарелка наполнилась кысыром, непременно самого высокого качества, но все-таки это был самый обычный кысыр. Мужчина подивился этому, потому как он не знал еще ни одного мужчину, который бы начинал свою трапезу с такого незамысловатого блюда. Итачи, словно прочитав его мысли, ответил: — Не жалую жирную пищу на ночь. Шисуи, опомнившись, тут же ответил: — Разумеется, повелитель. Свой путь сюда я мог бы сравнить с восхождением простого смертного на недосягаемый Олимп — настолько прекрасным показался он мне. Ехать в столицу — одно удовольствие. Итачи кивнул. — Даже из такого далеко места, откуда прибыл ты? Кажется, ты добирался неделю. — Две, — исправил его Шисуи, — моя повозка затратила четырнадцать дней на дорогу, повелитель. — Путь неблизкий, но оно того стоит, поверь мне. — О, могучий султан, имею достаточно наглости, чтобы спросить, имеете ли вы ввиду что-то конкретное или просто насмехаетесь над своим преданным слугой? — чуть нахмурившись, переспросил Шисуи. Ах да, читатель не имеет никакого представления о том, что Шисуи-паше, наместнику далеких земель, было нужно в столице. Все дело в том, что чуть меньше месяца назад, его секретарь получил письмо, которое тут же передал своему господину. В письме говорилось о том, что великий султан Итачи хочет, чтобы Шисуи-паша нанес личный визит во дворец. Зная, что такого рода письма могут вызывать жуткий мандраж у всех подчиненных, человек, который составлял это письмо от лица султана, добавил, что Шисуи ожидает награда за верную службу и желательно бы ему поскорее оказаться в столице. Шисуи отправился на следующий день. — Конечно, — быстро, будто бы даже не по-настоящему, улыбнулся султан Итачи. — Ты, насколько мне известно, уже шесть лет несешь мне верную службу, и к моей великой радости, твоя, Шисуи, область, является одной из самых спокойных, но в то же время неуязвимых зон во всей империи. Казалось бы, что настолько далекое и неприметное место обязательно окажется смутным, оно и было так когда-то, но когда тебя назначили наместником, дела пошли в гору, и я не мог оставить это незамеченным. Ты действительно с честью несешь данную тебе власть, и это похвально. Мне бы хотелось отблагодарить тебя за это. — В самом деле, — пробормотал Шисуи, чувствуя как во рту пересохло. Рука потянулась к граненому стакану, наполненному вином, и Шисуи сделал маленький глоток чуть кисловатого напитка. — Это очень радостная весть для меня, о великий султан! Я рад и дальше с гордостью нести свою службу, поверьте, я делаю все... Итачи остановил его слабым махом руки. — Мне это известно, — сказал он, — не стоит утомлять нас обоих громкими речами. Хорошо ли вино? — Просто потрясающе, — тут же ответил Шисуи, и будто бы подтверждая свои слова, сделал еще глоток. Он бросил взгляд на бокал султана, к которому тот не притрагивался еще ни одного разу. — Чудесно, — кивнул султан, — а вот мне оно не нравится. Слишком кисло. Шисуи почувствовал, как непривычное чувство робости затапливает его изнутри, неприятным щекочущим чувством проходясь по всем внутренним органам. Это было смело. Очень смело. Он, сам того не ведая, не согласился с султаном, и это действительно было очень неприятное чувство. Впредь ему не стоит бросаться словами направо и налево, ведь он прекрасно осознает, что его болтливость "не по делу" может сыграть с ним злую шутку. Вдох-выдох. Казалось, что Итачи насмехается над ним, потому как он, подперев щеку рукой, с пару секунд молча наблюдал за внутренними терзаниями его подчиненного. Черные глаза пытливо сверлили съежившуюся, ставшую такой маленькой, фигуру Шисуи. — О, как жаль, — наконец, ответил он. — О чем ты сожалеешь? — прищурившись, спросил Итачи, и Шисуи снова накрыла очередная волна робости, так, что он даже начал немного запинаться. — Мне пришлось по вкусу это вино, и я сожалею, что вы не можете восхититься им так же сильно, как я, — спешно ответил он. Итачи моргнул, и через секунду его бесстрастное лицо исказила широкая, какая-то даже ирреальная улыбка. — Шисуи, — вымолвил он, — внутри меня разливается тепло от того, что ты все еще нетерпим к лести. — Повелитель? — Это было так давно, что, кажется, уже и не правда, но я помню все события нашего с тобой детства очень отчетливо, и образ буйного подростка из хорошей семьи надолго врезался мне в память, Шисуи. Ты умел не соглашаться, спорить, где-то даже и дерзить, но проделывал все эти недопустимые вещи под соусом вежливости, завуалировано идя против меня или же моего мнения. И хоть мы и не обсуждали это в открытую, я сердцем чуял, что ты не переносишь лесть. И я не ошибся. — Вы правы, султан, — решил ответить откровенностью на откровенность Шисуи, — я действительно не любил и не люблю лесть в любой ее форме, и этого у меня не отнять. Но мне самому, простите за бесконечные повторы, очень льстит тот факт, что такие незначительные мелочи нашли место в вашей памяти, повелитель. — Не могли не найти, — ответил султан. Они выпили еще вина. — Мне бы хотелось обсудить с тобой еще множество вещей из прошлого, но это подождет. Я вызвал тебя сюда, чтобы лично сообщить приятную новость. Отныне ты будешь находиться ближе к дворцу и начнешь служить в соседнем от столицы городе. Шисуи обомлел. Это он сейчас серьезно? Итачи, великий султан всей империи, только что лично сказал ему, что он отныне служит у него под боком? Шисуи что... — Нет, это явь, — насмешливо продолжил Итачи. Он что, мысли читает?! Хотя, скорее всего, все то, о чем Шисуи думает, было написано у него же на лице. — Великий султан, это честь для меня — быть полезным вам. Обещаю, что я оправдаю ваши ожидания, и скоро наша великая империя заиграет новыми красками! — пламенно пообещал он. — Но что будет с моим прежним местом? — Удивительно, что ты и в минуты радости думаешь о своих корнях, — снова улыбнулся султан. — Не беспокойся, я уже нашел на твое место достойного человека, который сможет поддерживать уровень, заданный тобой. — Султан, благодарю вас, вы очень добры ко мне! Клянусь, что отныне рядом с вами будет находиться самый преданный и верный из всех ваших слуг! — Полно бросаться обещаниями, Шисуи. — Мой буйный характер, перешедший мне от отца Кагами по воле великого Аллаха, толкает меня в пучину эмоциональности и несдержанности в такой важный момент. — Я понимаю, — кивнул султан, — что должен чувствовать человек, оказавшийся столь близко к султанскому двору и не осуждаю тебя за твои чувства. Однако предупреждаю тебя, что ты будешь хорошим наместником ровно до тех пор, пока будешь держать свой непокорный характер в узде. Если же однажды посмеешь дать слабину — подведешь меня и всю империю. — Что вы, султан! — горячо отвечал Шисуи. — С этой самой минуты все то внутри меня, что будет мешать моей службе вам, будет уничтожено раз и навсегда. — Тогда я могу доверять тебе, Шисуи, — одобрительно ответил Итачи, вполне удовлетворенный ответом своего подданного. Они еще обменялись несколькими ничего не значащими фразами, и ужин подошел к концу. Тут же в зал вошли уже знакомые девушки, чтобы наскоро собрать грязную посуду, остатки кушаний и фужер с недопитым вином. — Достопочтенный повелитель желает завершить вечер в личном гареме? Низкорослая девушка с черными волосами и голубыми глазами, которые выдавали в ней крашенные волосы, замерла подле приоткрытых дверей, смотря пол в ожидании ответа султана, который, впрочем, последовал незамедлительно: — На сегодня это будет лишним, — твердо ответил он. — Совсем забыл сказать, — тут же оживился Шисуи, — повелитель, скоро в ваш дворец прибудет еще одна повозка от меня, в которой находятся девушки самого лучшего качества. Слухи о вашем богатом гареме уже много лет волнуют умы миллионов ваших верных слуг и рабов, но все же я прошу принять от меня столь скромный подарок. Я уверяю вас, ни одна из них вас не разочарует, и эти дамы станут жемчужинами в вашей богатейшей коллекции. Итачи лишь сухо кивнул, и, велев тут же подоспевшему Какаши проводить Шисуи до покоев, удалился отдыхать. — Шисуи-паша, — обратился к нему седовласый, когда они, оставшись в одиночестве, направились к комнате Шисуи. — Что вы хотели? — зевнул Шисуи, позволив себе некую фамильярность со слугой султана. Сегодня был слишком длинный день. — Повелитель Итачи возлагал большие надежды на встречу с вами. Не разочаруйте его, господин Шисуи, — ровным тоном ответил он, и они продолжили путь в полном молчании. "Не разочаровать султана? — еще раз подумал Шисуи, уже лежа на мягкой перине. — Нет, Какаши, я вовсе не собираюсь разочаровывать могучего господина Итачи. Кажется, он все-таки вырос достойным султаном, и я сделаю все, чтобы стать ему достойным слугой".