Pietas

Ночь испустила свое последнее, еле ощутимое дыхание, которое безуспешно пыталось укрыться от своей неминуемой участи в тени тихо журчащих громоздких фонтанов и аккуратно постриженных кустов, и, ровно до следующей половины дня, скрылась где-то за горизонтом. Еще сонные жасминовые деревья, едва слышно шелестя ветками, встречали выползающий из-за сизого горизонта рассвет, который только-только отвоевал свои права у коварной ночи, и сейчас несмело, с испугом, исполненный детской робостью, пытался протолкнуть пару шаловливых лучиков сквозь еще витавшую ночную дымку. Ранний летний рассвет, зевая и потягиваясь после ночных объятий, расплывался томной негой, словно розовая пенка у топленого молока. Прошло еще немного времени, и к первым осторожничающим лучам добавились еще несколько, а потом еще и еще, и вскоре уже осмелевшие дети солнца вереницей выныривали из-за пушистого, похожего на вату, облака цвета нежной фиалки. Своим ярким появлением они тут же затмили уже едва видные синие звезды, которые без боя уступили им право красоваться на безмолвном небосклоне. Туман, маленькими холодными каплями витавший наверху, плавно опустился вниз и осел на каждой ровно постриженной травинке в султанском саду, дав самому себе обещание остаться здесь еще на часок-другой, покуда сиреневые облака не разойдутся окончательно, явив миру ослепительный огненный шар, который тут же высушит их. А пока можно было наслаждаться красотой и тонко уловимой магией раннего утра. Озорной ветер, тоже пробудившийся после тихой ночи, ласково потрепал кроны деревьев, прошелся по рядам с аккуратно высаженными цветами, пощекотал своим присутствием декоративные кустики. Потом взлетел к безучастным облакам и, насвистывая несложную мелодию, погнал их к горящему малиновому горизонту. Полыхающий всеми оттенками фиолетового, розового и медово-оранжевого рассвет разлился над простирающимся внизу султанским садом, и нежно лизнул куполообразные верхушки белоснежного дворца. Багряный, полыхающий в своем неподражаемом великолепии, рассвет призвал новый день, обещавший привнести много нового в жизнь людей, обитающий под этим широким небом. Вместе с природой, которая потихоньку отходила от ночной дремы, проснулся и султан Итачи. Он долго лежал с закрытыми глазами, положив руки под голову, и бережно лелеял остатки смутно-приятного сновидения, терзающего его в эту ночь. Он, сколько себя помнил, с самого детства каждую ночь видел сны: самые-самые разные. Иногда хорошие и приятные, такие, после которых на языке еще долго остается кисловатый привкус разочарования от того, что утро наступило так скоро, а иногда нечто смутное, пугающее и вымораживающее его сознание до нервной дрожи, что заставляло султана не раз подскакивать на постели, обливаясь холодным потом. Но чаще всего это было нечто среднее, промежуточное, даже скорее похожее на реальную жизнь. Слишком хорошо, чтобы быть правдой, и слишком плохо, чтобы посчитать это сном. Обычно Итачи не запоминал подробный сюжет увиденного сновидения, просто банально не мог упомнить всех подробностей, затерявшихся на подкорках сознания, но вот свои ощущения он понимал прекрасно, и, разумеется, уже давно научился толковать их. Именно сегодня ему было немного душно, но эта духота не ассоциировалась у него с липким, как застывшая кровавая лужица на простыне, кошмаром. Скорее наоборот, с нечто таким, из-за чего волей-неволей хотелось задерживать дыхание, чтобы не отвратить, не спугнуть от себя прочь столь чудное ощущение. Голова, насколько Итачи мог судить, не поднимаясь с кровати, не была наполнена утренней легкостью и ощущалась более-менее наполненной, несмотря на то, что он пробудился пару минут назад. Слабое ото сна обоняние едва-едва улавливало запах чего-то пряного, возможно цветочного. Если быть откровенным, не слишком приятный для него аромат, хотя как он знал, любимый многими. Итачи улыбнулся, все еще не открывая глаз, пытаясь ухватить последние минуты блаженной неги, которая еще не сошла с его полусонного сознания. Ах! Скорее всего сегодня ему снилось то же, что и обычно. Единственная в жизни вещь, заставляющая великого султана задерживать дыхание и даже трепетать от неудержимого душевного порыва — это свобода, та, о которой он грезил и в радости, и в горе, та вещь, которая в отличие от сотен других, существующих в мире, никогда не будет покорна ему. Что за прекрасное было бы чувство! Голова ощущалась тяжелой из-за того, что во сне, заполучив после стольких лет желаемое, Итачи, словно малый ребенок, совершенно потерял рассудок и, возможно, совершил парочку довольно бесстыдных вещей, воспоминания о которых хоть и были захватывающими, вызывали терзания его неспящей совести, отчего и возникла легкая головная боль. Скорее всего он танцевал до упаду, смеялся до боли в животе, или нет, постойте! наверное, он-таки осуществил мечту своего далекого детства и отправился в кругосветное путешествие на пиратском корабле, где его слегка укачало от непривычки, поэтому и возникла та крупица неприятных ощущений. А запах, тот самый запах, что раздражал слизистую своей заманчивостью, наверняка являлся запахом специй чужеземных купцов, с которыми они повстречались, делая остановку в порту. И едва слышимый цветочный запах исходил от женщины неподалеку, которая стояла на пристани и держала в руках целую охапку пахучих нарциссов, продавая их за жалкие копейки. Итачи бы непременно взял все, чтобы хоть как-то ее обрадовать, и пусть, что в руках сложно уместить такое количество бутонов и стебельков, а от навязчивого запаха кружится голова, главное, чтобы та милая женщина с добрыми карими глазами по пути домой заглянула бы в бакалейную лавку, чтобы купить своему ребятенку или даже двоим или троим большой имбирный пряник и пачку ароматного зеленого чая. И так было абсолютно правильно... но султан уже проснулся, поэтому вскоре ему пришлось открыть глаза. Солнце, насколько он мог судить, встало совсем недавно, а это значит, что ему удалось проспать чуть дольше, чем обычно, и сегодня его день будет наполнен хоть какой-то бодростью, которой обычно ему так не хватало. Точно, часов шесть, не больше — Итачи судил по тому, насколько причудливы и ярки солнечные блики на стене напротив. Обычно в такое время рассветное небо особенно красиво, поэтому недурно было бы подняться с пуховых перин и прошествовать к окну, что Итачи и решил сделать. Ноги привычно утонули в мягкости любимого ковра, не зря брошенного у кровати, и Итачи на секунду прикрыл глаза, наслаждаясь его ворсистостью, но тут же с приоткрытого окна повеяло утренней прохладой, поэтому он не стал боле тянуть, облачился в шелковый халат, висящий рядом, и подошел к окну, сильной рукой открывая его настежь. Негоже ему, великому султану не менее великой империи, так восхищаться видом, который он имел удовольствие наблюдать каждый божий день. Но тем не менее он восхищался, искренне и открыто, своими владениями, которые виднелись из окна: огромным султанским садом с ровно высаженными дорожками из причудливых растений, его рощицами и плантациями, гигантскими круглыми клумбами и родным с детства лабиринтом, виднеющимся вдали; мраморными фонтанами, что никогда не прекращали свое мелодичное журчание, пестрыми павлинами, которые свободно разгуливали то тут, то там, прекрасной беседкой, возвышающейся посередине, словно вишенка на торте. Это не могло не завораживать, и будь он хоть трижды султан в этой чертовой жизни. Итачи вдохнул полной грудью все еще немного озоновый утренний воздух, обеими руками опираясь о массивный подоконник своих покоев. Как бы не было прекрасно в его роскошных покоях, султан желал выбраться в сад, чтобы воочию рассмотреть те утренние прелести природы, что были доступны ему. Самое время для прогулки. Мужчина, не долго раздумывая над сложностью своего наряда, прямо в ночной сорочке вышел в коридор и плавной походкой, не страшась показаться кому-то в таком виде, проследовал в соседний коридор, где располагалась его обширная гардеробная. Не стоило выбирать камзол слишком тщательно для утренней прогулки в гордом одиночестве, поэтому султан остановил свой выбор на насыщенно-зеленом, под цвет травы в саду, одеянии. Вообще-то, ему следовало позвать слуг, которые, как известно, никогда не спали, чтобы те помогли ему одеться. Но сегодня у Итачи было особенно вольное настроение, поэтому он решил пренебречь устоявшимся веками обычаем, и оделся самостоятельно. По правде говоря, мужчина не часто изменял течение великой султанской жизни и не имел строптивой привычки (увы!) идти против системы, которую его предки выстраивали веками, однако те маленькие вольности, которые он, скрепя сердцем, на котором было выжжена его неминуемая участь, позволял себе, были особенно приятны и дороги ему. Уверенно идя по многочисленным извилистым переходам своего дворца, Итачи встретил пару десятков слуг, которые почтительно приветствовали его, не удивляясь столь раннему подъему своего повелителя. Как славно, они не знали, что султан имеет дурную привычку просыпаться еще задолго до рассвета, уделив сну лишь пару часов. Просто Итачи не любил в это время высовывать нос из покоев, предпочитая тратить драгоценные часы тишины и одиночества на чтение или сочинение стихов. Но сегодня все иначе, и его выход на улицу стал нетерпимым желанием, и было бы глупо отказать себе в этом. Выйдя, наконец, на улицу, Итачи на секунду остановился на крыльце и окинул внимательным взглядом свои владения, которые в силу высоты крыльца находились ровно перед ним, и он мог увидеть все как на ладони. Юный садовник, который и в ранний утренний час не оставлял своей работы, издалека заметил могучую фигуру господина, которая находилась ровно против света, и его большое сердце невольно затрепетало от молчаливого восторга, который тот испытал, лишь издалека глядя на великого султана. Аллах, как же повелитель Итачи был прекрасен в лучах ласкового утреннего солнышка! Юноша, застыдившись своих откровенных мыслей, уткнулся обратно в землю, впрочем, не сумев проигнорировать некоторую резь в глазах, которая появилась после разглядывания ослепительного облика его, то есть их, господина. Надо же. Минуло уже много лет, но сад, что для Итачи в десять, что в двадцать пять лет, все еще оставался местом, куда хотелось возвращаться, поэтому он приподнял уголки губ в улыбке, сходя с широкого крыльца на главную дорожку, выстланную мелким белоснежным гравием, что тихонько шуршал под ногами его роскошной обувки. Султана, который ежедневно принимал важнейшие для империи решения, сейчас волновал только лишь один вопрос: следовало ли ему свернуть возле этой статуи прекрасной нимфы и очутиться возле красиво посаженной композиции из цветов или пройти дальше, вглубь, и провести время, сидя на удобной скамейке со спинкой, наблюдая за причудливыми брызгами фонтана напротив? Этот выбор, казалось бы незначительный, но такой важный, и волновал его сознание сейчас — дела двора, столицы, всей империи блекли в этот момент перед красотой его личного сада, пред сильнейшим желанием разорваться на множество частей и очутиться везде и сразу, чтобы плавный поток его мыслей не прерывался на множество отдельно живущих частиц, а наоборот, слился с возможностями человеческого тела, позволяя султану сделать то, что хотелось бы. Утро, хоть и прекраснейшее время суток, все еще оставалось для него слишком печальным, ведь только тогда Итачи мог посвятить время своим мыслям, не отвлекаясь на проблемы государства, правление и любимые книги, которыми зачитывался каждый вечер. Это было время его полнейшего уединения, и, к сожалению, почему-то каждый раз его желанное одиночество приводило его к огромной, беспросветной тоске. "Что значит, быть султаном?" — спрашивал маленький шезхаде, мальчик с огромными умными глазами, у своего отца, когда тот еще был жив. "Ты поймешь, — мощным басом отвечал мужчина, запомнившийся Итачи не сколько лаской и любовью, вызванными кровным родством, сколько своей властью и твердым, несгибаемым характером, — когда станешь старше, ты обязательно будешь спрашивать это у себя раз за разом, и по мере твоего взросления твой ответ будет изменяться. И когда меня уже не будет рядом, ты задашь себе этот вопрос в последний раз, и только тогда, Итачи, ты доберешься до истины." Итачи двадцать пять, его отец мертв уже три года, а он чувствует себя последним дураком, простолюдином на вычурной ярмарке, который не понимает суть и назначение многих роскошных вещей там, и он все еще не понял то, что завещал ему предыдущий султан. Сегодня ему бы не помешало послушать плеск фонтанов — наконец решил мужчина и уверенно прошелся дальше, уже отсюда слыша этот звук, родом из его детства. Итачи, как никто другой, знал, что скамейки в роскошном саду никогда не застаиваются десятилетиями, и их постоянно модернизируют, а то и заменяют уже потрепанную временем и непогодой на новую, еще по-праздничному красивую. Но султан отчего-то был уверен, что скамейка, которую он видел сейчас — та самая, почти что ровесница этому фонтану, чуть ли не единственная его детская подруга, которая видала его и в горе, и в радости, и часто в печали, как оно и было сейчас. Мужчина замер пред ней: совершенно обычная, хоть и очень красивая, скамейка вносила в его сознание, его пылкую, но изо всех сил сдерживаемую душу, чувство хоть и приятной, но оттого не менее болезненной ностальгии по временам, когда его времяпровождение в саду не ограничивалось получасом в рассветных сумерках, а составляло больше, ох, куда больше часов в день; когда он был совсем еще ребенком, а скамейка, чертова мебель в саду, по ощущениям, была ближе ему, чем те люди, которые называли себя его семьей. Сейчас уже ничего не может быть, как прежде. Самые близкие ему люди мертвы, он сам уже три года носит титул великого султана, и все те жизненные устои, которые тот вынашивал в свой голове годами, начиная с самого раннего детства, рухнули, как карточный домик, когда Итачи, совершенно не готовый встать у главы огромной империи, оказался там, где должен быть по умолчанию. Казалось, что это шутка. Серьезный, но такой глупый розыгрыш, ведь за двадцать два года он так и не смог свыкнуться с мыслью, что он — шехзаде, второй по важности человек в стране, и скоро, совсем скоро... Но это мифическое "скоро" наступило слишком внезапно, и тогда, когда гонец принес весть о смерти его отца, Итачи понял, что вот он — момент, когда его прежняя жизнь вот-вот должна обратиться в прах, чернилами стечь с книги его жизни, чтобы он смог, наконец, перевернуть страницу и начать все с чистого листа, с честью неся самый важный статус, дарованный именно ему. И все, это был конец его прежней жизни, давно не детской, но все еще немного наивной, бьющей энергией и интересом ко всему, и скверное начало другой, когда начинаешь носить маску настолько часто, что кажется, скоро, совсем скоро она сольется с твоим лицом, и тогда наступит конец. Итачи Учиха кончится как личность, растает под давлением ответственности, и в свет выйдет другая его подноготная — породистая, величавая до дрожи в коленях, сильная. Мерзкая и лживая насквозь. Но как бы Итачи не опасался такого будущего, этого не произошло. Водоворот новых обязанностей не затянул его внутрь, не высосал из него ту самую, истинную его натуру, но каждый день исправно прокручивал его, кружа голову и путая мысли, оставшиеся в черепной коробке от "прежнего" Итачи. Не султана. Мальчишки из самой родовитой семьи. И казалось, что может удерживать его на плаву, если все то, чем он и жил когда-то, потеряно или уже невозможно? Что заставляет его раз за разом открывать глаза и приводить в порядок собственные мысли, не позволяя им течь в другом, отвратительно "султанском" направлении? Скамейка. Для кого-то это лишь предмет ландшафта, абсолютно неинтересная и может даже безвкусная, обыденная и пресная. Но только не для него. Нет. Итачи с малых лет привык видеть красоту в деталях, и на душе у него теплело, когда он вспоминал, что несмотря на все, он оказался верен хотя бы одной своей прежней привычке. И в том, кроме него самого, была заслуга пресловутой скамейки, что день и ночь стояла на улице, в саду, что уже много лет покорно служила ему, слушала душевные излияния и молчаливо поддерживала. Именно поддерживала — Итачи знал, о чем говорит. И великий султан, повелитель всея империи, покорно склонял перед ней драгоценную голову, так же бессловно благодаря ее за услугу, которая была так проста, но и сложна одновременно. Благодаря ее за искусство поддержки, сочувствия и радости, за искусство, непокорное многим живым людям — просто быть рядом. Стало припекать. Благо, что султан все же расположился пред фонтаном, чья живительная влага, хоть и не являясь питьевой, спасала его от духоты нового дня. Читатель может задаться вопросом, почему Итачи, сидя в гордом одиночестве, не взял с собой книгу, чтобы как-то поднять настроение и с пользой провести свободное время? Все просто. Книги — прерогатива вечера, они уже давно являются для него вестниками грядущей ночи, бессонной, томной и тянущейся, словно патока. Они были для него тем, чем обычно являются самые прекрасные девушки для требовательных господ — усладой, личным эдемом, которых не существовало, пока на город не опустится черная пелена сумрака. И утро — совсем не то время, когда ты хочешь уединиться с книжкой, наоборот, для Итачи это было время, когда он мог почувствовать себя наедине с самим собой, а мысли с восходом солнца начинали звучать особенно громко. "Кажется, на другой стороне сада притаилось маленькое круглое озеро с уточками", — подумал султан. Что за иллюзия неведения, ведь Итачи знал султанские обширные владения, как свои пять пальцев. И завтрашним утром он обязательно посидит в тени деревьев, высаженных вокруг пруда. — Доброе утро, повелитель. Итачи не вздрогнул, когда за его спиной раздался спокойный монотонный голос его слуги. Султан знал, что Какаши сейчас стоит позади него, бодрый и идеально собранный, словно и не человек, которому нужно тратить время на сон, и ждет его ответа, чтобы выйти из тени и предстать перед своим господином. — Доброе, Какаши, — поприветствовал его султан, и на скамейку опустилась еще одна фигура. Разумеется, Итачи оказался прав — Какаши Хатаке так и сиял свежестью, несмотря на всегда бесстрастное лицо. — Вам снова не спится? — миролюбиво спросил он. И такое обращение — норма. Но только для человека, который был с ним с самого начала, с детства учил придворным законам и хитростям, подставлял свое плечо и в горе, и в радости, был верен и предан султанскому двору. Поэтому немудрено, что спустя много лет вылизанного официально-делового общения, Какаши иногда мог обратиться к великому султану чуть более неформально, чем остальные. — Ты знаешь, — отстраненно кивнул султан. — Султан Итачи, не следует ли мне обратиться к лекарю, чтобы он выписал вам успокаивающие травяные растворы для лучшего сна? Итачи горько усмехнулся. Знаем — плавали. — Ты и сам все знаешь. Это бесполезно. Когда на него, двадцатидвухлетнего юношу, неожиданно свалился величественный титул, он не раз был вынужден обращаться к дворцовому лекарю, потому как сон в то смутное время решил покинуть его окончательно, и после бессонной недели, когда уставший донельзя новоиспеченный султан уже пугал весь двор своим внешним видом, Какаши первым забил тревогу. Сон более-менее наладился, а Итачи, в одиночестве сидя в своих покоях и расчесывая волосы, понял, что безумно благодарен Какаши. И если бы не его чуткость и забота о господине, кто знает, когда по своей сути терпеливый и неприхотливый, даже к своему здоровью Итачи решит обратиться к врачу. Тогда ему помогли, но когда проблема вернулась, Итачи снова встретил ее с травяными настоями, надеясь, что будет лучше. Но оно не было. Султан — не привилегия, а должность, требующая от человека огромной ответственности, и если вдруг шезхаде, получивший этот титул, не готов нести ее, то империи быть беде. Никто не может сказать наверняка, хорошим или плохим окажется тот или иной правитель, поэтому рядом с ним всегда должен быть человек, чей сильный, гибкий характер и твердая рука помогут султану в трудную минуту: советом ли, действием или просто ощущением близкой связи с кем-то. Он непременно должен быть уважаем в обществе, умен, воспитан, и самое главное, полон любви — не безумной и пылающей в своей страсти, но сдержанной и преданной — к своему повелителю и ко всей империи в целом. Для Итачи таким человеком стал Какаши. Какаши Хатаке — сын великого полководца, Сакумо Хатаке, служившего султану верой и правдой, из-за чего юный мальчик Какаши и оказался во дворце. Все свое детство он прогуливался по широким коридорам дворца, ступал по шикарным коврам, любовался гобеленами и мозаикой в саду. Все это, все эти султанские чудеса восхищали мальчика, и отец, который прекрасно замечал восхищение своего сына, начал постепенно, но очень навязчиво прививать ему любовь ко двору. Он надеялся, что умненький сынок в будущем, возможно, займет его место, и станет правой рукой уже другого султана, когда самому Сакумо уже будет пора на покой. И хоть отец с сыном проводили вместе мало времени, из-за занятости первого, они были очень близки, и их схожесть, как внешняя так и внутренняя, не могла не бросаться в глаза человеку, который так или иначе был знаком с этим семейством. Да, они были похожи. Но все-таки являлись разными людьми, и общая кровь не могла течь в жилах точно такого же человека, поэтому со временем Какаши понял, что он не хочет занимать место своего отца. Да, ему хотелось остаться при дворе, и он был уверен, что сделает это, но отдать всю свою жизнь на военную службу, пусть это и было очень смело и почетно — не его стезя. Он не хотел ссориться с отцом, все-таки Какаши искренне любил и очень уважал его, но когда Сакумо прознал о том, что стремление его сына к службе — лишь его мечты, то вышел из себя. Впервые на памяти Какаши, которому тогда было всего шестнадцать, отец кричал на него так, что стены, которыми так старательно восхищались оба, дрожали от этой звуковой волны. А Какаши, в котором всю жизнь воспитывали уважение да почтение, кричал на него в ответ с не меньшим запалом. А потом Какаши ушел. Просто вышел из комнаты, хлопнув чертовой дверью с такой силой, что сам удивился, как та не слетела с петель. Ушел успокаиваться и приводить себя в состояние привычной гармонии, чтобы через какое-то время вернуться и снова повторить тот же разговор. Он верил, что Сакумо обязательно поймет его, рано или поздно, нужно лишь подобрать нужные слова и ждать. Ведь все это было не просто так. У Какаши была мечта, отличная от отцовской, но не менее грандиозная. Он хотел стать правой рукой господина. Не военным полководцем, как отец, который хоть и был близок с султаном, все равно оставался для него лишь оружием, пешкой в этой игре, важной, но легко заменимой. Какаши хотел иного: приблизиться к будущему султану, юному очаровательному шехзаде Итачи, и стать его опорой, поддержкой, верным советником и, быть может, даже товарищем, чтобы в трудные времена быть рядом, чтобы вести страну вперед, охраняя спину своего прекрасного господина. Он хотел озвучить это отцу, тем более, что у подростка были все шансы на то, чтобы сменить сейчашнего главного визиря — Данзо Шимуру , который прислуживал султану на данный момент. Но им так и не удалось поговорить. Сакумо отправился в очередной завоевательный поход, и Какаши оставалось только смиренно ждать его возвращения, готовя нужные слова, работая над тем, чтобы отец — пример всей его жизни, поверил в его мечту. Но Сакумо не вернулся через месяц, его отряда не было видно и через год. Какаши уже начал забывать, что должен сказать своему отцу, и в чем была причина их ссоры, но факт оставался фактом — его отец был далеко, и их расставание все еще нельзя было назвать приятным. Остыли оба, это наверняка. Какаши теперь с предвкушением хотел рассказать отцу, что он вплотную занялся экономикой и арифметикой, подтянул историю государства и всего мира в целом, занимается спортом и даже порой встречается в библиотеке с шехзаде. Их было сложно назвать приятелями, разница в десять лет давала о себе знать, но Какаши тепло относился к семилетнему мальчику, который интересовался книгами, а сам Итачи, в свою очередь, был хорошо настроен к нему. Если так пойдет и дальше, то Хатаке был уверен, что наступит тот день, когда он получит должность главного визиря при дворе. Ведь он делал все, что было в его силах. Пятнадцатого сентября, отмечая свое восемнадцатилетие, гонец принес весть султану о том, что отряд под главенством Сакумо Хатаке потерпел поражение. Полководец мертв. Смерть отца не сломила его. Люди приходят, людям свойственно и уходить из жизни, даже самые любимые и близкие, которые клялись вечно быть рядом, однажды тоже подчинятся этому неоспоримому жизненному закону. Сакумо Хатаке ушел в полном расцвете своего могущества, и это могло значить только одно — его путь на этом закончен, и сейчас эстафета оказывается в руках у нового поколения, и со стороны Сакумо предстал Какаши. Пусть их мнения и стали разниться, а отношения в последнее время были ни к черту, Какаши все-таки любил своего отца. Всем своим сердцем, хоть иногда и не показывал этого в открытую. Но несмотря на то, что после трагической погибели отца, Какаши, по всем канонам раскаяния, должен был одуматься и занять противоположную позицию — он остался верен своим убеждениям. Отец, величайший полководец всей империи, важная боевая единица султанского двора, непременно бы мог им гордиться. Ах, если бы только он был жив! Но он не был. И Какаши остался совершенно один в этом огромном мире, и, наверное, единственная причина, по которой он твердо двигался дальше, не позволяя грустным мыслям затуманить его ясный взор — мечта. И это не было пустыми словами, потому как едва схоронив отца, Хатаке (уже единственный со своей фамилией) принялся за ее исполнение. План его действий был прост до смехоты и сложен до ужаса. Подружиться с кем-то — казалось бы, что Какаши никогда не был забитым ребенком, и этот вопрос не должен был вызывать у него сложностей. Но он все-таки вызывал. Потому что господин Итачи, единственный наследник великого султана, был не абы каким ребенком со двора, и перемолвиться с ним парой словечек — уже та еще задача. У Какаши не было цели подлизаться или выслужиться перед юным господином, нет, он, отчасти следуя жизненным заповедям покойного отца, не любил преклоняться пред другими, пусть даже те и занимали гораздо более высокое социальное положение, нежели он, просто этот пункт ну никак нельзя было упустить. Итачи хоть и знает его, но Какаши очень сомневался, что тот имел хоть какое-то представление о нем, как о личности. Сынок какого-то там вояки — не более. И это надо было срочно исправлять. Местом их встречи, как и пару лет назад, стала библиотека — и Хатаке, и маленький Учиха любили проводить свое время за книгой, поэтому немудрено, что Какаши, который явился сюда, чтобы погрузиться в очередной исторический трактат, встретил здесь шехзаде. Итачи обычно сидел в глубоком кресле в самом углу библиотеки, и это место было неким подобием отдельной читальной комнаты, потому как ограждалось массивным книжным шкафом и не было заметно со стороны входа, поэтому, чтобы выловить наследника из фантастических миров в реальный, нужно было пройти через все, далеко не маленькое, помещение. Какаши об этой его привычке знал, поэтому совершенно не ожидал того, что во время изучения истории нового мира, рядом с ним опустится тоненькая мальчишечья фигура. Итачи смотрел на него настороженно, казалось, вот-вот и сорвется с места, словно напуганная лань. Будто и впрямь испуган, хотя Какаши, всю свою жизнь проведший у султана под боком, прекрасно знал, что сын повелителя империи не может быть просто-напросто зашуганным ребенком! Нет, впечатление определенно ошибочно — Итачи вовсе не зашуганный, скорее осторожный. Да. — Доброго дня, великий господин, — учтиво поздоровался Какаши, глядя на ребенка из-под массивного свитка, который все еще держал перед собой. — Доброго, — поприветствовал его в ответ шехзаде. — Как тебя зовут? Итачи не мог не знать, что его имя Какаши, но он все равно спросил его об этом. И Хатаке пока не мог понять, что это — элементарная вежливость, что само по себе удивительно, учитывая то, кто перед ним сидит; или же невнимательность и откровенно говоря ужасная память, раз шехзаде не удосужился запомнить имя единственного сына самого великого недавно погибшего полководца, считай друга его отца. Какаши склонялся к первому варианту, потому как каждому было понятно — малец далеко не глуп, хотя делать такие выводы из одной навсего фразы было бы глупо. — Мое имя Какаши, господин. Итачи кивнул сам себе и открыл уже было рот, чтобы, как пепельноволосый подумал, представиться, но Хатаке перебил его: — Ваша великая персона не нуждается в представлении, господин. — Не такая уж и великая. — Не преуменьшайте свои заслуги, господин, — покачал головой Какаши. — Это ты не преувеличивай их... Между ними завязался непринужденный диалог, который длился от силы минут пять, после чего Итачи, словно опомнившись, извинился перед Какаши и поспешно ушел. Хатаке, отложив все свои свитки на близстоящий столик, удивленно смотрел в пустой проход, где недавно скрылся шехзаде. Все-таки он был удивительным человеком, даже в свои семь или восемь лет. Не сказать, что Какаши и Итачи стали хорошо общаться, они с трудом дотягивали даже до приятелей, но старший нутром чувствовал, что начало положено, и дальше — больше. Они не разговаривали на личные темы, не делились сокровенным и не были особо близки духовно, но Какаши мог поклясться, что нравился Итачи. По неизвестным причинам. Вроде бы он действительно тогда, в библиотеке, не сказал и не сделал ничего такого, чтобы юный наследник пропитался к нему симпатией, но тем не менее Какаши с чего-то вдруг стал у него на хорошем счету. Удивляло ли это его? Конечно. Было ли ему слегка досадно за свое бездействие? Возможно. Был ли он рад всему происходящему? Безусловно. Таким образом минуло еще пару лет. И вот Какаши двадцать, и этот возраст хорош тем, что люди вокруг уже не считают тебя за ребенка с шалившими гормонами, и, наконец, начинают воспринимать все твои слова и стремления, которые подкрепляются действиями, всерьез. Хотя нельзя сказать, что несколько лет назад кто-то относился к нему с откровенным пренебрежением, но что-то такое, не особо приятное, все же чувствовалось, поэтому Какаши был крайне воодушевлен тем, что пересек эту чертову возрастную черту. Осталось еще поседеть для полноты картины, что могло вскоре грозить его платиновой головушке, потому как на голове Сакумо не осталось ни одного пигментированного волоса в двадцать два. Годы шли, цель все еще маячила перед ним, но надо было сказать, что с каждым прожитым днем она становилась все ближе и ближе, казалось, протяни руку вперед — вот она, такая горячая и такая желанная. Сердце трепыхалось в редких сладких мечтаниях, а рациональность разума и несгибаемая твердость характера проталкивали Какаши Хатаке все вперед и вперед. И вот, ему двадцать семь, он окончательно седой, а за спиной — уже не одна должность. Начиная с помощника многочисленных дворцовых экономистов и заканчивая почетным титулом хазнедара. Не сказать, чтобы ему не нравилась эта работа, но Какаши, уже за довольно небольшой отрезок времени, добившийся этого, понимал, что казначей — не его потолок. Ему хотелось большего. Того, к чему он шел на протяжении десяти лет. Того, к чему, рано или поздно, он обязательно дойдет. В тридцать лет он добился звания визиря. Нет, не главного — Данзо Шимура, доживавший восьмой десяток, вовсе не собирался на покой, да и султана, кажется, все устраивало. Несмотря на то, что Какаши все еще не достигнул своей конечной цели, он был беспрекословно счастлив — желанное звание все еще маячило перед ним, но теперь рядом был человек, в том числе ради которого Какаши и пошел на все это. Шезхаде Итачи было двадцать, и вся та рассудительность, вежливость, сдержанность, присущая восьмилетнему ребенку, возросла вдвое, и сейчас он уже не был ланью, скорее лесным оленем — быстрым, умным и ловким. Достойным, чтобы в будущем возглавить целую империю. Так считал Какаши. Так считал великий султан. Так считали все люди, так или иначе знакомые с Итачи Учихой. И на душе было тепло от того факта, что Какаши, будучи еще подростком, не ошибся в своем выборе — шезхаде оказался человеком, которому действительно хотелось служить, и чью спину он прикрыл бы ценой собственной жизни. Их теплые отношения, зародившиеся еще в детстве, с течением времени не растеряли своей искренности и дружелюбия, и Какаши, который в свободное от должности время проводил с Итачи, напитывался от него мотивацией на год вперед и, возвращаясь обратно на государственную службу, трудился в два раза усерднее, чем мог бы себе позволить. Работа на износ — так себе затея, но Какаши, познавший глубину светлой души Итачи Учиха, решил во что бы то ни стало ускорить процесс становления главным визирем, правой рукой султана, чтобы гарантированно остаться рядом с ним, когда тот займет место своего отца. Какаши не был в него влюблен. Итачи привлекательный, Итачи умный, от него за километр разит воспитанием и неприкрытой добротой, но те чувства, что испытывал Хатаке, были далеки от романтики. Он уважал его, ценил как друга и господина, восхищался чертами его характера настолько, что пожелал всю жизнь провести рядом, но все же это не было любовью. Если только чуть-чуть. И то исключительно светлой и отеческой, такой, которую обычно любящий отец испытывает к своему первому сыну, радуясь его успехам и переживая его неудачи. Буквально на его глазах маленький мальчик вырос во взрослого мужчину, и процесс становления личности шехзаде действительно восхищал. Итачи не был прихотлив, избалован и не имел пристрастия к спиртному. Он занимался спортом и много времени проводил в библиотеке. Молодой мужчина уважал своего отца и почитал память давно умершей матери. Он благосклонно относился к слугам и искренне любил свой народ. И это при том, что Итачи был, наверное, самым "золотым" ребенком на этой планете. Какаши считал Итачи удивительным человеком в свои восемнадцать лет, и в тридцать его мнение осталось тем же. Служить такому господину — великая честь. Первый указ, который Итачи издал, став султаном после смерти его отца, это назначение Какаши его личным слугой и главным визирем империи. Данзо Шимура был отстранен от должности, хотя это и противоречило законам государства, Итачи не пожелал видеть рядом с собой старика Данзо, которого, если быть честным, всегда недолюбливал. Вот Какаши, который был верен ему на словах и подкреплял это действие, был действительно этого достоин. "Если ты меня сейчас видишь, отец, то будь уверен — я стану самым великим визирем за все существование нашей многолетней империи, я смогу превзойти всех предыдущих, как смог забраться так высоко, благодаря собственному упорству. И не посрамлю нашу фамилию, Сакумо Хатаке..." Итачи смолчал, когда Какаши присел на скамейку рядом с ним. Места было не так много, поэтому мужчина мог ощущать теплоту чужого плеча, находящегося в паре сантиметров от его собственного, и сиди рядом с ним сейчас не Какаши, султан бы непременно возмутился нарушению личных границ, которые очень ценил и оберегал, но это всего лишь он, самый преданный слуга, которому было позволено сидеть рядом с могучим повелителем и через тончайший шелк одежды чувствовать ответное тепло, исходящее от него. Лицо Какаши было спокойно. Впрочем, как и всегда — идеально расслабленные мышцы и немного рассеянный, но отчетливо-твердый взгляд перед собой, слегка поджатые тонкие губы — не маска, просто привычная ипостась для него. Итачи на самом деле знал, что Какаши, хоть и прикидывается бесчувственным и безэмоциональным человеком, внутри — словно вулкан, извергающий лаву из самых разнообразных эмоций. Что уж говорить, свой привычный отстраненный и якобы равнодушный вид Итачи перенял в свое время именно от этого старшего мальчика, который, насколько он помнил, всю жизнь ходил с таким лицом. Итачи должно было это оттолкнуть, ведь он всеми фибрами своей души ненавидел притворство, чопорность и, будучи большим поклонником театра, откровенно презирал актерскую игру множества людей вокруг. Но он почувствовал что-то такое, что заставило его повременить с негативным посылом и повнимательнее приглядеться к нему. И тогдашний шехзаде понял, что Какаши вовсе не притворяется — он такой. И это сыграло не последнюю роль в формировании характера Итачи. Султан Итачи — многогранная личность, чьи многочисленные поверхности оформились не без помощи обстоятельств извне и других людей. Какаши, Шисуи, отец, даже погибшая очень давно мать — все эти люди вложили внутрь Итачи что-то свое, положительное и не очень, что в будущем прошло через всю его сущность, пустило свои корни глубоко-глубоко внутри и в итоге дало свои плоды, которые не изжили себя и сейчас, когда Итачи уже двадцать пять. Они продолжали раз за разом, действительно, словно ростки, пробиваться через толщи души султана, и если бы социальное положение, в котором он находился и будет находиться всю оставшуюся жизнь, позволило, то они непременно бы дали свои бутоны — обязательно багряно-красные, бордовые, уходящие в насыщенный коричневый цвет, испускающие сильный, но в то же время ненавязчивый запах, увенчанные короткими острыми шипами, так, чтобы вся человеческая суть Итачи нашла свое отражение в них. Великий султан — образ исключительно собирательный, и империя может спать спокойно, потому как Итачи в двадцать пять — все тот же десятилетний, пятнадцатилетний мальчик, только набравшийся с возрастом ума и опыта. И Итачи был бесконечно благодарен Какаши, который, словно надежный бассейн, помогал своей пластичной формой течь, но и не давал драгоценным потокам расплескаться, в нужный момент удерживая их внутри и собирая каждую капельку воедино, вновь восстанавливая безупречно ровную гладь. И Хатаке был человеком, с которым султан мог обсудить все, что его волнует в любое время дня и ночи. Утро, как уже было сказано, время для того, чтобы подумать. Но Итачи проснулся достаточно давно, чтобы успеть совершить этот привычный ритуал в одиночестве и сейчас поделиться своими мыслями с визирем. Мужчины находились в ненавязчивом молчании, покуда Итачи не спросил: — Скажи мне, Какаши, что ты думаешь по поводу империи? — Что вы хотите от меня услышать? — Ты и сам знаешь, что. "Разумеется. Господин мог хотеть только одного — правды". — Вам известно мое мнение, султан. И я был бы глупцом, если бы плохо отзывался о империи, к чьей главенствующей верхушке я имею самое прямое отношение. За те два года, что вы занимаете пост великого султана, страна преобразилась: в лучшую сторону, конечно. Вы внимательный господин, поэтому от вашего зоркого взгляда никогда не ускользнуть ни одной проблеме. А если какая-то особо вредная и найдется, то я знаю, что придет время, когда вы доберетесь до нее, и от былых неприятностей не останется и следа. — Лестно слышать такое. Но я спросил тебя не об этом. — Что вы имеете ввиду? — снова переспросил Какаши, не удивляясь такому ответу. Итачи всегда любил разговаривать загадками, поэтому зачастую его слова могли быть поняты двусмысленно. — Ты скорее описал меня, как правителя, но я задал вопрос про саму империю. Империя — не только ее султан, это двор с его законами, вся территория с каждым охваченным закоулком, и люди, населяющие ее. Какаши немного подумал, перед тем как дать максимально правдивый ответ: — Султан Итачи, — седовласый визирь улыбнулся уголком губ, — я знаю вас с самого детства. Сначала — как мальчика, потом — как шехзаде, ну а сейчас я имею честь наблюдать за великим султаном. И я беру на себя право судить о том, что на протяжении многих лет отражалось в ваших глазах — любовь, мой великий султан. Любовь к своей семье, ко двору, к империи и каждому человеку в ней. Вы любили, да и до сих пор любите окружающих вас людей даже больше, чем самого себя. Раньше вы учились на износ, сейчас же полностью посвящаете себя работе. И я, как приближенный к вам слуга, могу гарантировать, что огонь в ваших глазах не погас со временем. В разные периоды его питали самые разнообразные факторы, но одно оставалось неизменным — огонь горел. И я могу быть уверен в том, что это пламя не потухнет и завтра и послезавтра. — Может быть, ты и прав. Но все же я считаю иначе. Как можно говорить о пламени, о любви, если люди в моей империи все еще несчастны? — задумчиво произнес Итачи, в отчаянии закусывая костяшку пальца. — Вы совершенно себя не жалеете. — Я работаю над развитием своего государства. — Не стоит жертвовать собой, повелитель, ради тысяч других, которые никогда не узнают и поймут вашей жертвенности. — Отнюдь, Какаши, — спокойно возразил брюнет. — Я вовсе не жертвую собой. Разве можно приносить себя в жертву, занимаясь любимым делом? Но согласись, что страна неидеальна, несмотря на то, что я бросаю все свои силы. — Процесс совершенствования не быстр, господин, — скупо ответил Хатаке. — Разумеется, я знаю это. Два года минуло со смерти отца, и скажи мне, Какаши, что изменилось? Для жителей моего государства не произошло ничего такого, просто один владыка отошел от дел, и на его место встал другой человек, который, впрочем, отличается от первого только лишь именем. Люди по сути своей невнимательны и пренебрежительны к хорошему — этого не отнять. Они никогда не обратят внимание на положительные изменения, а если и сделают это, то поблагодарят Аллаха и никак не относящиеся к делу обстоятельства, нежели обратят свою благодарность на султана. Другое дело, если случилось что-то дурное — все, от мала до велика, разгневаются на султана, обвиняя его в своих бедах. Я знал это, когда заступал на престол. Но знать и ощущать на себе — разные вещи, и я не могу, да и не хочу смириться с этим, — твердо сказал Итачи. — Вы не правы, господин, — возразил ему старший мужчина. — Люди бывают слепы, но они отнюдь не глупы. И они знают, кого надо благодарить за зерно в их амбарах, за вымощенные мостовые и мирное небо над головой. Просто не научены выражать это. Вы ведь для них сродни божеству, поэтому увидеть вас воочию — уже чудо, не говоря уже о личном разговоре, тем более ради какой-то там благодарности. Я часто бываю в городе, и могу вас заверить, что люди говорят, шепотом, но все-таки толкуют о том, что их жизнь изменилась в лучшую сторону. И в этом только ваша заслуга. Стране повезло иметь такого султана. — Ты говоришь очень громко, — усмехнулся султан, — но очень прямо. Именно это я и ценю в тебе, Какаши. Мне хочется тебе верить, но я не могу. Я не могу считаться великим султаном, пока в моей стране происходят убийства, грабежи и разбои. Люди идут на это не из-за хорошей жизни, верно? А это значит, что усилия, которые я прикладываю, все же доходят не до всех, а особенно это касается отдаленных провинций. Люди несчастны. И я не могу спать спокойно, осознавая это. — У вас большое сердце, господин, — со всей искренностью произнес Какаши. — Я знаю о вашей внутренней чувствительности, но прошу, скажите, почему вы так печетесь об этом? Несмотря на маленькие недостатки, страна процветает, наша военная составляющая одна из сильнейших в современном мире, да и уровень жизни весьма далек от плохого. Почему вы не можете принять все, как есть, и не пытаться прыгнуть выше головы? — Ты не прав, — мягко поправил слова визиря султан. — Я не пытаюсь прыгнуть выше головы. Но если можно сделать лучше, не разумно ли сделать все для того, чтобы покорить новые высоты? Я всю свою жизнь стремился к идеальности во всем, и факт корявой неидеальности моего же государства огорчает меня. Я не привык делать что-то "не так", не совсем идеально, и это — черта моего характера, привитая моим покойным отцом, храни Аллах его душу. — Это, разумеется, отличная черта, но султан, если ставить себе изначально недостижимые цели, то не глупо ли расстраиваться из-за невозможности их достигнуть? — В мире не бывает недостижимых вещей. Аллах создавал нас людьми для того, чтобы мы хотели чего-то от этой жизни, и если бы мы не могли получить желаемого, то стал бы Бог создавать нас именно такими? К чему же было все это? Я твердо уверен в одном: не бывает недостижимых целей, бывают лишь неправильные методы. — Вы так думаете? — удивленно приподнял светлые брови Какаши. — Что же. — Я не глупец, Какаши.., — горько усмехнулся Итачи и, видя, что слуга пытается вставить свое слово, остановил его жестом руки. — Помолчи. Я знаю, что несмотря на все, народ любит своего султана. Но султан — всего лишь образ, то есть люди по-сути обманывают сами себя, служа и поклоняясь человеку, который с самого начала лживый от макушки до пяток. — Вы не лживый человек, господин. — Я — нет. Но султан — да. И понятия моей личности и занимаемой мною должности далеко не тождественные, к сожалению. Я не могу быть тем, кем я хочу быть, и я должен притворяться тем, кого будут бояться, уважать, любить. Что значит, быть султаном? Когда-то мой отец, прошлый султан, говорил мне, что истина откроется, как только я займу его место. Хах. Пока что, быть султаном — бесконечно притворяться и трястись за судьбу государства и всех жителей. И я отнюдь не злоупотребляю своим положением, ведь если бы я сделал это хотя бы раз, всему тому, что так долго строил мой отец и мои предки, пришел бы крах. Это осознание убивает меня, Какаши. Я хочу сделать так много, но понимаю, что очень ограничен в своих решениях. Это очень странное чувство. — Мне никогда не понять вас, господин. Оно и неудивительно. Но одно я могу сказать совершенно точно — вы рождены, чтобы быть султаном. — Ты правда так думаешь? — удивился Итачи. — Занятно. — Да, — кивнул Какаши. — И я могу объяснить. Народ начнет жить хорошо только тогда, когда во главе встанет человек, который хочет для него лучшей жизни. — Мало одного лишь желания. — У вас есть власть. А это бесценно, если ты хочешь изменить мир. Итачи хрипло рассмеялся: — Ах, нет, Какаши, я вовсе не хочу менять мир. Тем более под себя. Скажи, ты ведь изучал историю Франции? Какаши слегка опешил от такого странного вопроса, но тут же ответил: — Конечно. — Иначе и быть не могло. В таком случае, ты есть красный кардинал, в чьих руках сосредоточен существенный кусок власти. Ты не управляешь страной, но все-таки имеешь к этому самое прямое отношение. А я в этой ситуации являюсь монархом, только чуть более инициативным, чем Людовик. И такое положение вещей меня не устраивает. — Если мне не изменяет память, то во времена правления Людовика XIII, страной фактически управлял Ришелье, за которым стоял его отец Жозеф? Вы находите уместным сравнивать себя с монархом, который за время своего правления не принял ни единого самостоятельного решения? — Все верно. — Но... Но Итачи снова не дал визирю договорить. — Моя идеология далека от мышления Людовика, это очевидно. Но чрезвычайна близка к отцу Жозефу. — Вы хотите сказать, что...? — прошептал Какаши. — Да, — утвердительно кивнул султан. — Именно серый кардинал. Тебе ли не знать, что должность султана очень утомляет, но не в том главная причина таких радикальных слов. Султан, как бы нелепо и комично не звучало, есть самое настоящее клеймо, которое дает тебе права, но и накладывает обязанности. А сверху ко всему этому идет то, что я ненавижу больше всего на свете. Ложь. Притворство. Зависть. Лесть. Выслуживание. Поклонение. Слепое обожание. Звучит отвратительно, как по мне. Я хочу сделать жизнь своих людей лучше, но тем нее менее не хочу сталкиваться с такой стороной монеты, пусть это и звучит эгоистично. — Неужели вам бы была приятна роль серого кардинала, участь всегда оставаться в тени? Итачи неопределенно пожал плечами, и на его безучастном лице что-то дрогнуло. — Возможно. Мне не нужно поклонение, обожание толпы, несметные богатства или весь спектр удовольствий. Я хочу прожить эту жизнь так, чтобы после моей смерти, люди, пользуясь приобретенными при моей жизни благами, думали об этом с улыбкой на устах. Мне не нужна слава, Какаши. А занимая должность султана, всеобщей известности и славы избежать невозможно. Но я понимаю, что не будь я султаном, я бы никогда не смог изменить жизнь людей к лучшему. Что мог бы сделать обычный человек? Ничего. И эти два противоречия, где с одной стороны — моя нелюбовь к султанству, а с другой — любовь к народу, просто разрывают меня на части. Удивительно. Какаши взял продолжительную паузу, собираясь с бегающими внутри мыслями. Итачи уже косо на него посматривал, ожидая ответа на свой монолог, когда Хатаке, наконец, сказал: — Вам нужно что-то такое, что будет склеивать две части воедино. — И что же это? — Это не что, — Какаши бросил на Итачи какой-то очень болезненный взгляд, будто прошивающий его насквозь, — а кто. Как бы я не старался служить вам, но я могу быть полезен исключительно в качестве визиря и иногда собеседника. А это — не близость. Не вы ли все время твердите о любви, султан? Не великий Аллах ли вкладывал это внутрь каждого из нас, когда создавал этот огромный мир? Может быть, стоит просто попробовать найти человека, который будет выступать посредником между вашей должностью и народом, который будет нести часть вашей огромной светлой любви в себе. Итачи нахмурился, и Какаши не мог сказать наверняка, было ли это от того, что луч уже окончательно поднявшегося солнца мазнул по его выразительной переносице, или же потому, что слова серванта произвели на него отрицательный эффект. — Глупости говоришь, — в несвойственной ему, даже слегка пренебрежительной, отмахнулся султан. — Глупости. — Господин, прошу у вас объяснений. Будь на месте Итачи человек, который с детства вынашивал в себе чувство гордости и собственной важности, голова Хатаке уже полетела бы с плеч. Но перед ним был Итачи — великий султан, отчего-то любивший противоречия и несогласия. В людях в том числе. — Я знавал любовь, Какаши. Раньше, когда мое тело имело лишь форму ребенка, а разум едва переступал черту типичных подростковых мыслей, я мог ощущать на себе только родительскую любовь. Мог, но не ощущал. И тебе прекрасно это известно. Я не сержусь на своего отца — он великолепный правитель и хороший человек, но к моему большому сожалению, его послужной список не пополнился должностью лучший в мире отец. Вместо любви — равнодушие, холодность — вместо родительского тепла. Скажи, правильно ли это, вот так относится к собственному ребенку? Но я черпал любовь, не полученную от родителя, из книг, не только где добрые мудрые родители одаривают заботой свое чадо, ох, в мою жизнь пришли иные книги — откровенно любовного характера. И я, вместе со страстными смелыми юношами шел на подвиги ради прекрасных недоступных дам, взлетал ввысь и падал вглубь, все сильнее и сильнее кружа в безумном серпантине чувств. Которые были чужды мне. Любовь — прекрасное чувство, когда твое сердце готово всецело познать его. Переживать за чувства чужих тебе людей — лишь крупица от того, что можно испытать самому. Я жадно поглотил эту крохотную частицу, по сути, пародию на любовь, но мое сердце требовало еще и еще и... не получило ничего. Годы шли, все романы, тайком таскаемые мною из библиотеки, были прочитаны, юношеское сердце распахнуто, но никто не спешил занять там место. Шехзаде — вообще, звучит громко, но совершенно бесполезно. Всем этим людям все равно на мои чувства, и никто не хотел дать мне любовь, когда я так сильно в ней нуждался. Минуло еще несколько лет, и, Какаши, я все еще одинок. И ты — самый приближенный ко мне человек, прекрасно об этом знаешь. Я уже перестал нуждаться, перестал ждать, потому как "любовь к султану" — понятие, изначально пропитанное ложью и корыстью. Мне двадцать пять, и мне по-прежнему чужды все, кто хочет приблизиться ко мне в столь интимном плане, потому как я не могу верить им. А любовь, прежде всего, это доверие — полное доверие к своему партнеру. У меня нет и никогда не было человека, которому бы я доверил частичку своей души. И зловредный внутренний голос нашептывает мне, что его и не будет. Увы, но тут не может быть ошибки — либо да, либо нет, и на данный момент я не готов сказать заветное "да" кому бы то ни было. — Я всегда считал астрологию псевдонаукой, несмотря на полную компетентность ваших, султан, звездочетов, — задумчиво проговорил Какаши, и султану показалось, что его тон начал звучать как-то обнадеживающе, — но я на сто процентов уверен в том, что каждый из этих людей, лишь взглянув на далекое ночное небо, предскажет вам светлое будущее и долгую жизнь, которую вы обязательно разделите со своей верной возлюбленной. Повелитель, как давно вы посещали гарем? Итачи призадумался, потому как действительно забыл, как давно он посещал место, где обязывал быть едва ли не ежедневно. — Кажется, что на прошлой неделе. — Вам известно, что в ваши владения еженедельно поступают новые девушки. И все они прекрасны, как одна, поэтому, господин, от себя могу посоветовать вам почаще там бывать. Судьба — сложная штука, и кто знает, возможно всего в нескольких тысячах футов от вас находится ваша возлюбленная? "Как одна", — эхом пронеслось в голове султана. — Кто знает. Ты не сообщил мне о прибытии новых девушек? — Вовсе нет, — вежливо отклонил это предъявление Какаши. — Девушки вашего гостя, уважаемого господина Шисуи, прибыли сегодня ночью. Я, перед тем как найти вас здесь, заходил к ним: всего их трое, но господин Шисуи лично ручался за каждую из них. Они хорошо воспитаны и недурны собой, по крайней мере две из них точно. Итачи, впрочем, без особо интереса спросил: — А что же третья? Султана удивило то, что хронически невозмутимый Какаши, кажется, смутился. По крайней мере, Учиха был точно уверен в том, что темно-серые глаза, обращенные в сторону от него, на долю секунду застыли без движения, а на лице промелькнула тень. — Какаши? — изогнул бровь Итачи, но старший мужчина быстро взял себя в руки. — Великий султан, у меня не было много времени, чтобы провести беседу с тремя юными девушками, но мне в глаза бросился тот факт, что одна из них, брюнетка, необычайно молчалива, но отнюдь не скромна. Видели бы вы взгляд ее жгуче-черных глаз из-под длинной челки — словно хочет моей крови. Интересная особа. — Быть может, ты ей просто понравился? — предположил Итачи. — Господин, я не посмею посягнуть на принадлежащую вам особу... — Зато я посмею передать девушку под твое крыло, если симпатия взаимна, разумеется. Потому что ты ни разу не подводил меня как великий визирь и как добрый товарищ. Одна девушка из целой тысячи таких же — словно одна маленькая капелька в огромном водопаде. Как я могу ее узнать? Какаши прикрыл глаза, воспроизводя в памяти силуэт новоприобретенной наложницы. — Султан, вы проявляете невиданную щедрость! Она довольно высокая. Хрупкого телосложения. Закутанная в одежды так, что ни кусочка тела не видно чужому глазу. Несмотря на бледность, очень хороша собой — точеные черты лица: крупные черные глаза, изогнутые тонкие губы, вздернутый нос, и все это облачается черными лоснящимися волосами. Цвет натуральный — могу вам гарантировать это. "Ничего выдающегося", — подумал про себя Итачи. Что же, у него таких сотни. Сотни таких же брюнеток, похожих одна на другую как под копирку, две или три сотни шатенок, столько же блондинок и рыжеволосых красавиц — девушки любой породы нашлись бы в его обширном гареме. Жаль было только, что такая красота который год простаивала без дела. — Что вы намерены делать, господин? — Нечасто ты выделяешь одну девушку из множества других. Скажи, как скоро гаремный день? Гаремный день случайным образом, по воле звезд, устанавливался ежемесячно. В этот день великий султан был обязан весь день провести в личном гареме, отдыхая от дел империи, занимаясь любовью с высокосортными наложницами, чтобы весь следующий месяц, будучи отдохнувшим и оживленным, трудиться во благо страны. — Завтра, повелитель. — Звезды? — непринужденно пошутил Итачи. — Они самые, господин, — усмехнулся Какаши. Припекало. Итачи заметил, что визирь наклоняет голову вниз, будучи не в силах противиться лучам обжигающего солнца, которое уже вовсю хозяйничало на ясном небосклоне. Самое время, чтобы вернуться во дворец. Какаши, тоже обративший внимание на это, задал султану вопрос: — Прикажете проводить вас в личные покои? — Ну, не сидеть же тебе тут в одиночестве? — добродушно усмехнулся мужчина, и оба одновременно поднялись с лавочки. — На самом деле, — продолжил Итачи, когда они уже вошли под покров роскошной куполообразной крыши дворца и запетляли по многочисленным ходам, — ты можешь не сопровождать меня. — Отчего же? — скорее по необходимости, чем по желанию, спросил Какаши, прекрасно зная, что повелитель сам себе на уме, и как он сказал — так и будет. — Одиночество приятнее. "Одиночество приятнее". Два слова, которые полностью характеризуют натуру великого султана — уж кому, как не Какаши Хатаке, об этом знать. И пусть, что султан Итачи собрал вокруг себя целый двор слуг, под бок усадил главного визиря, пригласил посетить дворец своего старого приятеля Шисуи, заимел шикарный по всем параметрам гарем из отборных красавиц — одиночество, все же, стояло превыше всего. И это некое правило безмолвной тенью проскальзывало вслед за Итачи во всех сферах его жизни. — Как пожелаете, — бесстрастно отозвался визирь. — Я не пойду вслед за вами. — Ты уверен, что я найду нужную девушку? — На самом деле не стоит... — Какаши, — султан очень выразительно посмотрел на своего подданного. — Уверен, мой повелитель. Вы ее узнаете. Вопрос, на самом деле, был риторическим, и султан уже заранее знал на него ответ по одной простой причине. Его гарем, его хваленый гарем, собираемый годами, богатый и роскошный, был... пуст. Нет, сотни и тысячи красавиц вовсе не были чьей-то глупой сплетней или султанской мечтой, все они действительно существовали, были также прекрасны, как о них говорили за глаза, но мало кто знал, что двадцатипятилетний султан не использовал свой гарем по прямому назначению. Целое крыло дворца, отведенное на обустройство гаремных комнат, просто пустовало, а все девушки сутками не вылезали из своих комнат, расположенных неподалеку же. Гарем оживал лишь единожды в месяц, когда султан был обязан целый день отдать на любовные утехи, но Итачи же пошел против всех правил: даже в такой значимый для двора день он умудрялся тайком распускать новеньких красавиц, которые еще были незнакомы с основными положениями дел, по своим комнатам, а сам целый свободный день посвящал чтению, разбору важных бумаг или же просто отдыхал, расслабляя душу и тело хорошим кальяном. У Итачи не было любимиц среди девушек, потому как он было просто-напросто не знаком с подавляющим большинством из них. Среди огромной разномастной толпы султан мог выделить лишь одну женщину, которая оставила отклик в его душе, с которой он, пребывая в особенно хорошем настроении, любил побеседовать о самых разных вещах, в том числе и о любимых книгах. Конан была местной девушкой, чудом попавшей в султанский гарем. Случайность — скажут одни. Судьба — возразят другие. Но так или иначе, Конан, имея нестандартную по меркам красоты внешность, не имея документированного образования, оказалась во дворце. Итачи точно не знал, сколько ей лет, но внутреннее чутье указывало на отметку в тридцать. Конан вовсе не была стара и не выглядела на эту цифру, просто что-то внутри султана, обычно принимаемое за интуицию, говорило ему, что девушка, не достигшая тридцати или хотя бы двадцати восьми лет, не может так здраво и правильно рассуждать на темы, порой неподвластные даже иным мужчинам глубокого старческого возраста. Мужчине было невероятно забавно знать, что многие придворные его дворца считают, что Конан — любимая наложница султана, и если тот хочет получить гарантированное удовольствие, то всегда обращается к ней. Другие же девушки из гарема, находясь в таком же положении как и якобы любимица султана, неистово завидовали обаятельной синеволосой женщине, что смогла, как они думали, покорить сердце султана Итачи. Пророчили, что она станет его женой. Разумеется, все эти дворцовые сплетни были так же далеки от правды, как и сотни других небылиц, которые дотошные слуги любили передавать из уст в уста. Итачи никогда не рассматривал Конан не то что в качестве своей жены — даже любовницы, поэтому все сплетни насчет их отношений оставались лишь нелепицами. Конан была по-настоящему прекрасной женщиной, и он был бы рад от всего сердца влюбиться в нее, но... он так и не смог этого сделать. И она поступила точно также. Так или иначе, если черноволосой незнакомки, заинтересовавшей Какаши, не окажется на месте, велика вероятность того, что Итачи удастся побеседовать хотя бы с Конан. Когда до заветных комнат оставался один лестничный переход, Какаши вежливо откланялся, внемля приказу своего господина, и Итачи продолжил свой путь в одиночестве. Неспешными шагами, заложив руки за спину, султан, приветствуя многочисленную стражу, сидящую тут и там, добрался до самого увеселительного местечка во дворце. Двери раскрылись не без помощи слуг, и Итачи, привычно мазнув по двум мужчинам благодарным взглядом, прошел внутрь богато обставленной комнаты, именуемой личным султанским гаремом. Большое помещение с окнами внушительного размера, зашторенные плотными гардинами для создания манящего полумрака. Справа — невысокий диван со стоящим рядышком кофейным столиком, на котором обычно стояло вино самого лучшего сорта. Чуть поодаль — приторный, как сама атмосфера этого места, кальян. Слева же — ряд дверей, ведущих в комнаты, принадлежащие наложницам и женам султана, коих у Итачи еще не было. Как раз-таки первая от входа дверь вела в огромный общий зал, в котором султан должен был выбирать себе спутницу на ночь, где и были обязаны находиться девушки. Но Итачи догадывался, что комната пустует, хотя если прислушаться к словам Какаши, то три недавно прибывшие дамы сейчас должны были находиться именно там. Что ж, нет абсолютно никакого повода для волнения. Он — султан, воплощение бога на земле, поэтому негоже ему, Итачи Учихе, мяться возле дверей своих же владений. Массивную дверь пришлось открыть собственным трудом, что Итачи и сделал, впрочем, без малейшего усилия. Как и ожидалось, комната оказалась вовсе не пуста. Три фигуры, словно кусочки мозаики, разбросанные по ковру, встрепенулись и во все глаза уставились на вошедшего султана. Итачи, почти физически чувствуя парящее в воздухе напряжение и первичную скованность, толкнул дверь в обратное положение. Она закрылась с тихим хлопком. Две девушки, все еще робея от присутствия самого важного человека в империи, словно цветные бабочки слетелись в одно место и покорно замерли, спрятав блестящие глазки в пестрый ворс ковра, давая рассмотреть себя повнимательнее. Будучи примерно одного, весьма хрупкого телосложения, разодетые в яркие шелковые ткани, девушки и впрямь своим внешним видом напоминали Итачи бабочек — хрупкие, лёгкие, прекрасные. У правой девушки, которая выглядела чуть менее уверенно, чем ее спутница, были необычные пастельно-розовые волосы, струящиеся по худым плечикам и заканчивающиеся на уровни груди, тонкие светлые брови, большие зеленые глаза, которые несмотря на очевидные неловкость и боязнь, отсвечивали мягкими зелеными бликами при комнатном освещении, поджатые розовые губы. Что же, первая была бы довольно милой, если бы не весьма экстравагантная прическа — по мнению Итачи, это было лишним. Девушка предпочла облачиться в ткани ярко-красного цвета, и султан не мог знать, было ли это решение добровольным, но одно было очевидно — девушка в ярких тряпках чувствовала себя несколько скованно, что, разумеется, тут же попыталась скрыть от внимательного взора господина. Быть может, ее антери действительно было выбрано кем-то другим, или же розоволосая, облачаясь в такие наряды, желает немного приукрасить свой настоящий возраст? Безуспешно. Лет семнадцать — больше ей дать было просто невозможно. Итачи, как ему показалось, приподнял уголки губ в обнадеживающей улыбке и обратил свое внимание на вторую девушку, сидящую пред ним. Блондинка с длинными густыми волосами, собранными в тугой хвост на макушке выглядела привычнее для здешнего контингента. Бледный цвет лица, изогнутые брови, точеные скулы. Девушка предпочла подчеркнуть лазурный цвет глаз классическим каялом, что выглядело вульгарно само по себе, и особенно не подходило светловолосым и светлокожим девушкам, чья красота была в трогательной, но прекрасной невинности всего образа. Здесь же эта невинность была грубо перечеркнута черными линиями, начинающимися у самого уголка и образующими изогнутую стрелку, контрастирующую с бледностью кожи и цветом глаз. Смело — могло бы быть, если бы она была одна такая. На девушке была надета блузка из тончайшей шелковой кисеи сиреневого цвета, по верхнему и нижнему краю украшенная незамысловатой вышивкой, прозрачной настолько, что не оставляла совершенно никакого простора для воображения — мягкие груди с темнеющими ореолами сосков отчетливо выделялись на фоне ее бледности. Длинная, впрочем, совершенно прозрачная юбка, прикрывала стройные ноги. Наложницы сидели бок о бок друг с другом, и Итачи, успешно подавив порыв скривиться от досады, в который раз констатировал, что обе ему глубоко отвратительны. — Великий повелитель, — едва слышно оборонила блондинка, подняв взгляд ярко-голубых взгляд на султана. Итачи ответил на него своим обычным, ничего не выражающим взглядом. — Как ваши имена? — Сакура. — Ино. Значит, розоволосая — Сакура, блондинку же зовут Ино. Итачи уже хотел было сказать парочку незначительных фраз и выйти прочь из комнаты, как вдруг заметил, что Ино бросила поспешный, но тем не менее заметный взгляд в противоположный угол комнаты. Глаза султана мигом последовали туда. Ах да. Девушка, столь заинтересовавшая Какаши. Честно признаться, Итачи совершенно позабыл о первоначальной цели своего визита сюда, но приметив девушку в темных одеяниях в самом углу комнаты, на диване, внутри загорелся огонек легкого интереса. Девушка сидела полубоком, поэтому султан мог довольствоваться созерцанием только лишь ее профиля, который, кстати говоря, издалека был вовсе не дурен. — А что же ваша подруга? — с неким ехидством спросил султан, жестом велевший Сакуре и Ино подняться. Сейчас они стояли друг напротив друга, впрочем, Итачи потерял к этим двоим всякий интерес, и все его внимание было направлено на загадочную бунтарку, которая всем своим видом выражала протест и неуважение к повелителю. — Она не подруга нам, повелитель. В голоске блондинки проскальзывало недовольство, что натолкнуло Итачи на мысль, что девица не прижилась и среди своих. — Вам не следовало бы обращать на нее свое великое внимание, — тоненько пропищала Сакура, и Итачи понял, что те искры в ее глазах, почудившиеся ему чуть ранее, были всего лишь вспышкой вожделения. Стоило приглядеться повнимательнее, и все сразу становилось ясно — девушка, именуемая Сакурой, посмела возжелать господина. Смело — могло бы быть, если бы она была одна такая. Ох, Итачи был уверен, что сейчас между ног у нее — горячо и влажно, и осознание этого удвоило интерес к до сих пор молчавшей девушке. — Ты так думаешь? — с очевидным пренебрежением в голосе, мол как ты, наложница, смеешь указывать султану, спросил Итачи. Сакура потупила взгляд. Этого следовало ожидать. Итачи никогда не был склонен к быстрым выводам, не рубил с плеча и обычно подолгу обдумывал те или иные вещи, очевидные на первый взгляд, но что-то внутри него каждый раз вкрадчиво шептало, что все эти девушки одинаковы, несмотря на начитанность и образованность, неглубоки и очевидно глупы, что не стоит возлагать надежду на ту или иную из них, не стоит тратить свое время на то, что в итоге даст лишь разочарование. Конан была первым шагом к исправлению. Когда Итачи понял, что средь этой толпы есть кто-то, действительно заслуживающий как внимания, так и уважения султана, то темные мыслишки все меньше и меньше стали посещать его голову, а вместо них пришла та самая надежда, которую он уже и не ждал. Но время шло, Итачи был вдохновлен девушками, но все это было не то, совершенно не то, в чем он нуждался. Вдохновение было воистину прекрасно. Чувство, легкое как перышко, мягкое как пуховая перина и беззаботное как дитя, было хорошо в сравнении, но, к сожалению, все еще не было тем, в чем Итачи нуждался по-настоящему. А Итачи нуждался в истинном чувстве — сильном, всепоглощающем, таким, чтобы раз за разом ощущать невесомость и со всей силы бросаться назад, вниз, купаясь в фонтане самых разнообразных эмоций, получаемых от этой связи. Что есть красота? Я не совру, если скажу, что Итачи ежедневно купался в том, что другие именуют именно этим словом, но сам султан не видел ничего красивого ни в своей жизни, ни в своих владениях, ни во многочисленных девушках вокруг. Строптивица, сидящая по левую руку, наверняка была сказочно красива, — как и все девушки здесь, — но ее холодность и незаинтересованность в великом повелителе настораживала. Интересовала. Наверняка девушки, подобные этой, уже бывали в этих комнатах, но Итачи не доводилось беседовать с ними. — Простите, великий султан, — тихо прошелестела Сакура, немного не вовремя осознавая, что ее слова слишком резки для беседы с султаном. Взгляд, который розоволосая кинула на султана, был почти что умоляющим, и Итачи не мог сказать наверняка, чего именно она добивается — снисхождения, или же действительно настолько смела, чтобы вот так, почти что вульгарно, высказывать свое желание. — Прощаю, — скупо ответил султан. И вновь взгляд темных глаз оказался в левом углу. — Как зовут третью девушку? — спросил мужчина у этих двоих. Первой, неудивительно, ответила Сакура: — Мы не знаем, повелитель. Она не представилась нам. Итачи уже разомкнул губы, чтобы произнести нечто ехидное в ответ, но хриплый глубокий голос из угла опередил его: — А вам-то какое дело, о могучий султан? — насмешливо произнесла пресловутая брюнетка, все еще не являя султану своего лица. Наглости, с которой эта девчонка произнесла его титул, мог бы позавидовать любой доходяга! Итачи не привык, чтобы с ним разговаривали в таком тоне, поэтому ему потребовалось пару секунд, чтобы справиться с первичным удивлением и тем же спокойным голосом, будто бы ничего не произошло, ответить девчонке: — Обыкновенное любопытство, — он пожал могучими плечами. Любопытство. О да, это было именно оно. Непривычно видеть наложницу, представшую пред ним в столь противоречивом свете, и пусть, что ее слова уже должны были заставить султана вздернуть ее на виселице, Итачи был настроен весьма миролюбиво. Девчонка груба — это факт. Но он уже слишком долго слушал нежные речи, чтобы прерывать ее на таком остром моменте. Следовало бы побеседовать с ней. — Не считаю нужным удовлетворять его, — фыркнула та. Она насмехалась над ним. Девчонка, закутанная в темную ткань, боявшаяся или не желавшая явить ему свое лицо, откровенно смеялась над ним, давая тысячу и один повод для собственной смерти. Итачи не мог объяснить, почему факт столь откровенной дерзости и неуважения к его великой персоне так странно влиял на него. — Отчего же? Удовлетворять любое желание султана — то, зачем ты здесь, — мягко сказал султан. Он всем корпусом развернулся к дивану в углу, так, что растерянные лица Сакуры и Ино оставались остались где-то на периферии зрения. Сейчас его и брюнетку разделяло лишь несколько десятков шагов. — Тошно прислуживать какому-то выскочке, который незаслуженно, по какой-то там крови, отчего-то вдруг возомнил себя самым главным. Если Итачи думал, что в комнате было тихо, то он ошибался. После этих слов тишина стояла такая, что казалось, стоило немного напрячь слух и можно было услышать пение птиц за окном, да нестройный плеск фонтанов в саду. Мысль о том, что пора позвать султанского палача, пролетевшая в его голове, была отброшена в сторону за ненадобностью. Только узрев силуэт в углу комнаты и услышав ее первые слова, султан понял, что не сошлет эту девушку на смерть. Девушки молчали. — Вот как, — в голосе Итачи сквозила усмешка — не такая, как обычно, совсем не присущая ему. — Что же, тебе все равно придется это сделать. — Заставите меня? — последовал незамедлительный, все такой же дерзкий ответ. — Это вполне в моих силах, — бесцветно ответил султан. — Стоит лишь каплю яда добавить в вино или кушанье, и ты сделаешь все, чтобы заслужить мою благосклонность и получить противоядие. Разумеется, Итачи лгал. Он не стал бы травить девчушку ни под каким предлогом. Он сказал это лишь для того, чтобы отследить реакцию строптивицы на его угрозу. — Хах! Можете попробовать. Невозможно боле оставаться в неведении. Султан очень хотел увидеть ее лицо. Немедленно! Мужчина преодолел разделяющее их расстояние за пару шагов, и сейчас девушка сидела прямо возле его ног. Сверху открывался прекрасный вид на густоту черных ресниц, обрамляющих полуприкрытые глаза, и сейчас Итачи чувствовал непреодолимое, странное даже для самого себя, желание тотчас заглянуть в них. — Посмотри на меня, — властно приказал он. Девчонка груба — это факт, но она явно не самоубийца, пусть даже что безумная (хотя, помня ее дерзкие ответы...). И через секунду султан Итачи имел удовольствие наблюдать за подрагивающими ресницами, которые были своеобразным вестником, предвещающим совсем скорую встречу взглядами. Один. Два. Три. Какаши точно не соврал ему. Девушка оказалась потрясающе, просто дьявольски красива. У него было тысячи девушек, и казалось, что все они совершенно точно на одно лицо. Такие мелочи как разрез и цвет глаз, цвет волос или фигура, совершенно не интересовали его, потому как поведение наложниц было до противного одинаково, так что их внешние различия меркли на фоне их общей пресности. Что-то в ней было иное. Что-то такое, заставляющее сердце в груди сделать кульбит, а спину покрыться до жути непривычным липким потом, и пока выразительный взгляд девушки напротив смотрел ему прямо в душу, Итачи понял, что в ней определенно что-то есть. И это открытие было подобно грому среди ясного неба. Султан и его наложница молча прожигали друг друга внимательными взглядами, и на лице обоих не дрогнул ни один мускул, в то время как взгляд девушки бродил по бесстрастному лицу напротив, а мужчина отвечал ей таким же внимательным взором. Кажется, позади зашептались другие девушки, но Итачи не было до них никакого дела. Совершенно. На лице девушки не было ни грамма косметики — только природная, самая что ни на есть чистая красота. Что-то благородное, возможно даже присущее знатным родам было в ее лице, и султан не мог понять что именно: то ли крупные темные глаза, смотрящие вперед так пронзительно, словно их обладательница знала все ваши самые сокровенные секреты; а может, дело было в тонкой прямой переносице или ярко выраженных скулах, которые всем своим видом говорили, что девушка пред ним — красива, безусловно, без единой нотки смазливости, что обыкновенно присуща многим представительницам слабого пола. Нет. Тонкие губы, изогнутые в насмешливой полуулыбке, говорили, громко, почти что срываясь на крик, о том, что девушка абсолютно лишена того возмутительного кокетства, что зачастую становилось причиной многих бед, что счастливая обладательница этих черт прекрасно осведомлена о своей привлекательности, но, ох и ах, совершенно против того, чтобы ею пользоваться. Глупо ли это было — быть может, но Итачи мог сказать только одно: он был совершенно очарован. В ее лице было нечто, отчасти даже мужественное, и султан не мог взять в толк: причиной тому широкая линия подбородка, или же все же взгляд, прежде не увиденный им у любой другой девушки. Другая. Как же неправильно это звучало сейчас, и каким же бесполезным казалось все время "до", покуда пред ним сидела она — хрупкая девчушка с глазами воина. Пауза между ними затянулась, и оба прекрасно понимали это, однако сохраняли молчание. Наконец, спустя пару минут или, быть может, пару-тройку часов, девушка моргнула и, не уводя взгляда, ухмыльнулась уголком губ: — Передумали меня травить, господин? — с неприкрытой усмешкой спросила она, хотя, было очевидно, что вопрос риторический. Если бы Итачи был чуть менее очарован этой странной девицей, он смог бы заметить, что ее голос слегка дрогнул, когда она извергала из себя очередную порцию возмутительных колкостей. Но, увы, не придал этому никакого значения. Она откровенно потешалась над ним, и Итачи был удивлен, поражен, изумлен тем фактом, что за язвительным смехом брюнетки не скрывалось никакого подтекста. Словно... ей и правда весело. Словно она не хочет показательно демонстрировать ровный ряд белых зубов, будто бы не специально становится еще прекраснее, озаряя свое лицо улыбкой. — Отнюдь, — сухо отозвался султан, и, наконец, первым прекратил их игру в гляделки. — Ох султан, мне страсть как хочется вдохнуть ароматные пары мышьяка перед сном! — все еще улыбаясь, высказала она. — Советую тебе следить за словами, если не хочешь, чтобы они однажды обернулись против тебя, — бесстрастно сказал султан. Однако он не был так спокоен, каким хотел выглядеть в глазах наложницы. — Я подумаю над этим, — издевательски кивнула она. — Но знаете... — Как твое имя? — довольно резко перебил ее султан. Впрочем, муки совести не настигли его за это, потому как он был уверен, что девушка выдаст очередную грубость, а бесконечно слушать их он не желал. Он хотел услышать кое-что другое. — Почему я должна говорить вам его, султан? Надо же, даже этот вопрос стал проблемой для их нелепого диалога. — Ты задала совершенно глупый вопрос, — уверенно ответил мужчина. — Ведь сама уже дала ответ на него. — Ошибаетесь, господин, — девушка помотала черноволосой головой. — Титул султана открывает перед вами совершенно все двери, кроме тех немногих, которые не желают скрипеть петлями только потому, что перед ними великий султан. — В твоих наглых словах была бы толика смысла, если бы та самая дверь, не желавшая открываться перед султаном великой империи, была хотя бы немного важна для него. Запомни одну простую истину и все время держи ее в голове, пока с тобой говорит уважаемый господин: ты не существуешь для него. Для него существуют те блага, которые он может получить от тебя или же с твоей помощью, но ты же как личность совершенно бесполезна для каждого, кто к тебе обратится. Не пытайся думать иначе и доказывать мне обратное, ведь эта мудрость проверена не одним поколением до нас, и я, как султан, впитал ее с молоком матери. Итачи, как уже было сказано, не любил лгать и никогда не прибегал к этому, но как известно, суровые времена требуют суровых решений, поэтому ему пришлось выдать общепринятую, но совершенно чуждую ему точку зрения, чтобы добиться от строптивой красавицы ответной реакции. И она не заставила себя долго ждать: — Будь по вашему, — не стала спорить она, но тут же дополнила свой ответ. — Но, знаете, будь я на вашем месте, я бы следила за словами, ведь я не хочу, чтобы они обернулись против меня. Необычной дерзостью, которая должна была караться смертной казнью, было сказать великому султану такие слова. Никто из всех живущих людей на земле не мог даже в мыслях сравнить себя с султаном, а уж тем более произнести столь непозволительные слова вслух. Никто не мог быть на месте султана, кроме самого султана, и это знал каждый человек в империи. Не может же девчонка, подаренная Шисуи-пашой, оказаться настолько сумасшедшей? Самоубийцей? Ему следовало уйти отсюда. Пусть он тренировал свою выдержку долгими годами, но и это не уберегало его от осознания того, что еще немного, и он весьма постыдно будет вынужден повторить свой вопрос. Он ведь все равно узнает ее имя — рано или поздно. И нет, ему не сообщат об этом Какаши или Шисуи, которые наверняка в курсе. Итачи сам узнает ее имя, не прибегая к разного рода пыткам и изощрениям с ядами, которыми он пытался запугать девушку. Незнакомка сама сообщит ему его. Закрывая за собой массивную дверь, султан почти физически чувствовал взгляд черных глаз, прожигающий его правое плечо.