Pietas

Восход солнца — воистину чудесное состояние природы, в котором человек, — случайная пташка, — может, задержав дыхание от восторга, наблюдать за становлением нового дня — процессом таким же сакральным и таинственным, как рождение живого человека. По сути дела, в рассвете и рождении нет никакой разницы. Человек из плоти и крови еще более эфемерен, но в то же время естественен, чем плавучий по небосклону солнечный шар. Так в чем различие между новым днем и новым человеком, он решительно не понимал. Откровение природы, божественное таинство горящих звезд, вонючая дорожная пыль, трепетание зеленой листвы под ветряным рукавом — процессы и явления совершенно естественные. Некоторые наблюдатели, гордо именуемые эстетами и творцами, склоняют голову пред величием небесного свода, отводя глаза от своей святыни, без которой они якобы и не представляют своей жизни. И те же самые люди, добровольно отворачивающиеся от света и здравого смысла, предпочитая разглядывать естественную грязь под своими ногтями, зачастую забывают о том, что есть в мире нечто куда более непонятное и необъятное, в практически извращенном смысле этих слов, но самое что ни на есть естественное, которое всю жизнь находится прямо у них под носом. Но как эти маленькие глазки смотрели лишь в природную пустоту, глухие уши внимали пению птиц и шелесту трав, а сухой рот красноречиво исторгал из себя похвалу и восторженное трепетание, так и это бестолковый рассудок не мог понять столь простых вещей. Весьма наивно на все лады хвалить природную мощь, принижая людскую суть на ее фоне, при этом забывая о человеческом с ней единстве — по крайней мере, в начале начал. Орочимару никогда не был глупцом. Стало быть, за сорок два года, проведенных в равной степени среди людей и деревьев, он смог понять, как работает если не все мироустройство, что слишком несовершенно само по себе, то хотя бы существенная его часть. Та, которая включала в себя человеческий фактор. Бессмысленный и непредсказуемый — по мнению многих, но совершенно обычный и непритязательный — в мыслях Орочимару. Мнение его казалось противоречивым и самую малость безумным, — от него веяло духом юношеского нигилизма и исконно старческой мудрости вместе, — ровно до тех пор, пока Орочимару не объяснял смысл своей теории, опираясь на богатый жизненный опыт прошлого и собственные умозаключения, которые зачастую за счет своей запутанности казались гениальными. Многим оно сначала казалось, но потом они убеждались в его безумии наверняка. Он считал поклонение природе бессмыслицей и дурью, что держатся лишь за счет суеверий и людской несостоятельности да отсутствия просвещения. С одной стороны, мужчина был прав, а эти самые людские несовершенства легко объяснялись. Откуда в головах бедолаг, которых с юных лет учили поклоняться небесам и целовать золотистый песок, взяться бы мыслям иного толка? О том, что жалкие куски географии, пусть даже не лишенные красоты и грации, не заслуживают совершенно ничего, кроме как равнодушного принятия. Принятие — хорошее чувство. Простое и доброе, не таящее в себе двойного дна и намека на большее. Принятие просто было — констатированное и холодное, и именно этих душевных интонаций и заслуживала природа. Зачем же ей больше? Но с другой стороны, существовало мнение, которое Орочимару поддерживал куда активнее, нежели первое. Мужчина был рожден человеком. Выпущенным из лона своей матери, которая в свою очередь вышла из его добропорядочной родственницы, и так далее — цепочка кончалась лишь на первых людях, которые существовали на планете за тысячи лет до него. Смысл был совершенно в ином — человек не мог соревноваться с природой только лишь по одной причине. Ввиду его собственного страха, телесной и умственной слабости, которые сформировались под гнетом природных катастроф и нежелания знакомиться со своим телом и разумом. Не потому, что человек был хуже, чем кусок пня или камня, а потому, что он получился существом разумным, что одновременно стало для него и спасением, и проклятием. Орочимару считал, что любой человек был полезнее песка или гальки. Хотя бы потому, что внутри тела, даже самого бестолкового и непритязательного, находился другой мир, скрытый от большого плотным кожаным мешком, и как раз то, что происходило внутри этой мало изученной вселенной, интересовало его куда больше, чем любое природное явление. Человек — дитя природы. Но природа — не дитя человека. И раз она смогла бы отказаться от паразитирующих существ, в роли которых и выступали люди, то чем хуже были они, двуногие мыслящие создания, раз век за веком продолжали носиться у нее на побегушках? Природа — злостная сука, которая, как наглая муравьиная матка, берет на себя слишком многое, вынуждая сотни других работать на нее. Человек — паршивый предмет для наблюдения, откровенно говоря, однако, с какой стороны не посмотри — любой мешок с кровью и костями был куда более занимательным, чем остальное вне его. Правильнее было сказать, что Орочимару интересовал человек как существо, обособленное от природы, однако, он, ввиду широты своих умственных горизонтов, не мог отрицать их связь. Но в его приоритетах было эту связь разорвать, а не поощрять, сетуя на величие матери-природы. Он знал, что был лучше этого, сильнее и разумнее, поэтому в его силах собрать подле себя таких же интересных людей с увлекательными телами, чтобы подвергнуть их пристальному вниманию. Изучению, углублению, погружению. Ах, мир науки был воистину великолепен! Прелесть его также заключалась и в том, что наука — дитя сугубо человеческое. Ветер дул по законам физики, которую прописали человеческие руки, извлекшие знания из человеческих мозгов. Разве это было не чудесно? Именно, что ветер дул по тем правилам, которые установили и объяснили люди, но никак не наоборот. Орочимару всегда хотелось больше. Больше правил, больше законов, больше способов обмануть или нарушить их, после чего установить свои собственные. В этом была его отличительная особенность, которая выделяла его на фоне остальных так называемых ученых, основной целью для которых почему-то всегда являлся именно природный мотив, а уже во вторую очередь — человеческий. Но Орочимару, по правде говоря, плевать на это хотел — его разум был заточен под вещи, отличные от злости и презрения к подобным персонам. Но и любви к ним, ясное дело, он не питал. Орочимару не питал любви ни к чему. Ему было абсолютно все равно на происходящее вокруг него события — на случай этого существовали случайные зеваки, образованные от нечего делать люди и базарные бабы. Только она, его верная спутница, дочь и помощница, разжигала в его каменном (какая чепуха!) сердце искру, которую при большой наивности можно было спутать с любовью. Его наука, его темная философия, его ядро человеческого существования. Заниматься любовью с красивой женщиной — следовать правилам и канонам, установленным матерью всего сущего еще много веков назад. Забираться внутрь тела красивой женщины своим остро наточенным скальпелем — правило его жизни, которое было установлено им самим и никем более. Собственная состоятельность, если не сказать, что величие, невероятно ему льстили, а в некоторые моменты здорово давали в голову, и без того кишащую идеями разной степени гениальности, вынуждая Орочимару чувствовать опьянение собственным делом. Оно не лишало его рассудка, отнюдь нет. Оно наполняло его изнутри. Болезненного вида молодые люди в то время были зависимы от особого нюхательного порошка или от морфина, в то время как он, знававший жизнь, был зависим от этого острого чувства, что горячей волной проходилось по его худосочному телу и фонтаном било прямиком в мозг. Его стремления к свету для остальных представлялось падением в бездну. Насколько оно ужасало сердца случайных граждан, настолько и восхищало их же, наполняя их нутро черными чувствами безумного фанатизма и преданности, которые можно испытать лишь один раз в жизни. Орочимару испытывал невероятно много всего каждый день. К его избраннице, к его невесте, к его вечно далекой и неприступной возлюбленной, что своими длинными ловкими пальцами, следуя всем законам анатомии, точно и аккуратно вспорола его грудную клетку, обхватила его сердце, поместив в свою нежную руку, и принялась окрашивать его алую кровь в цвет, обратный белому. Только человек с черной кровью, темной душой и светлой головой мог бы понять его. Разумеется, настолько, насколько Орочимару позволил бы. Раньше он мечтал быть понятым и услышанным. Его юное существо было опутано греховной гордыней, желанием привнести в этот скучный правильный мир свое семечко, кинуть его в плодородную почву и ждать рядом, считая дни и недели до момента, когда из удобренной его темнотой и желанием учить почвы вырастет что-то по его образу и подобию. Ему потребовалось много времени, чтобы понять, что грезы его бессмысленны и наивны. Ему, почти что тридцатилетнему мужчине, следовало перестать искать понимания в стаде баранов и обратить свое внимание на свежую кровь, исключительно такую, процесс окрашивания который был бы ему интересен. Что же, сейчас любой уличной собаке было известно его имя. Была ли причина в его незаурядном интеллекте, свежести преподносимых идей или просто-напросто в культе загадочной личности, но факт оставался фактом: Орочимару заметили. Если бы его сердце было чуть более открытым и чувствительным к мирским эмоциям и чувствам, то оно наверняка сгорело бы на костре горячего и всеобъемлющего признания к другим умам, которые доверили себя в его скользкие от крови руки, в надежде познать его темную философию и на своем примере. Но Орочимару, по факту, было все равно на своих последователей. Воспитанный жестокостью отца, закаленный последующим сиротством и бродяжничеством, мужчина знал, что ориентироваться надо на того, кто идет впереди тебя, а не снижать шаг, дабы позволить приспешникам догнать cвою спину. Именно это помогло ему в прошлом, когда он, потерянный гениальный мальчик, остался ни с чем другим, кроме как с огромными амбициями завоевать этот мир. Более того, не просто завоевать, — политические интриги были ему противны, — перестроить его под себя. Жизнь под его началом была бы восхитительна. Следуя не самым гуманным принципам, он бы создал идеальное для себя общество, контролировать которое не составило бы никакого труда, однако сам Орочимару не был бы пастухом для стада овец, потому что такое понятие как "стадо" обошло бы его совершенный мир. В нем существовали бы лишь люди, состоящие из плоти и крови, — красной и сочной, — начиненные здоровыми крупными органами, чьи тела были бы обременены наличием самого важного из них, — головного мозга, — и Орочимару был уверен, о, всеми фибрами своей души, что каждый экземпляр из его коллекции был бы потрясающе хорош при вскрытии. Но вскрытие — финальный этап, необязательный апогей для особенного образца, исследование которого не ограничилось бы методом наблюдения и внешнего познания. Эта учесть была бы уготовлена для самых счастливых (читай: интересных), и Орочимару улыбался бы своими желтыми зубами, скальпелем, — продолжением себя, — разрезая черепную коробку. Тем не менее, сейчас он был здесь. Орочимару отвел взгляд от окна кареты, в которое смотрел около трех минут, не утруждая себя морганием (его тело было слишком хорошо для хлопанья ресницами, хотя мужчина никогда не отрицал свою потребность в этом, просто не считал это занимательным), и посмотрел перед собой. Убранство кареты, в которой он ехал, нельзя было назвать роскошным или премиальным. Впрочем, оно вполне соответствовало для человека его уровня, а Орочимару не требовал от этой поездки большего. По крайней мере, не сейчас. Цель его прибытия в столицу каждый раз была вполне однозначной, так что предвкушение от ее достижения перекрывало недостаток позолоченного убранства внутри. Откровенно говоря он, челеби, должен был путешествовать еще скромнее — в его карете были раскиданы парчовые подушки с серебряными нитями, а под ногами расстилался персидский ковер с замысловатым цветочным узором довольного приличного качества. Сам же он сидел на удобном диване, чья обивка под рукой ощущалась бархатным кафтаном. Но он не был простым челеби — его имя шло далеко вперед титула, поэтому Орочимару мог себе позволить ежегодную поездку в столицу с наибольшим комфортом. А роскошь... роскошь нельзя препарировать, ею нельзя заполнять банки с формалином в его подвале, а рассматривать ее под увеличительным стеклом просто смеху подобно. Именно поэтому не сказать, что Орочимару был сильно в ней заинтересован. Она была необходима ему, чтобы производить впечатление на других, вверять их в чувство зависти и восхищения, после чего, пользуясь своим положением, ломать и выбрасывать, предварительно использовав в своих целях. Пейзаж за окном был все так же уныл, но Орочимару заметил, что он немного сменился. Совсем недавно они проносились по песчаным дюнам, мчась навстречу обжигающему даже при рассвете ветру и колючему песку. Мужчина не мог чувствовать его хлесткие удары на себе, но он с легкостью думал о них как о реальных ощущениях, просто наблюдая в маленькое окошко кареты. Сейчас же к величию золотых волн добавилась кустарниковая растительность, что говорило о том, что они приближаются к какому-то селению, возле которого люди имеют деревья. Он не раз бывал уже в этих местах, поэтому с легкостью прикинул, провожая глазами очередной куст с торчащими стеблями, что до столицы осталось всего ничего пути. "Я, так сильно презиравший эстетику природы, доберусь до города в то же время, как солнце доберется до своего зенита, — хмыкнул про себя челеби. — Не смеется ли этот славный город надо мной?" Остаток пути Орочимару подумывал вздремнуть. Он тонко чувствовал и отслеживал любые свои физические потребности по двум причинам. Первая заключалась в том, что мужчина крайне трепетно относился к своему здоровью, поэтому давно заимел привычку слушать свои внутренние ритмы. А вторая была куда более сакральная и ему подходящая — он находил начало своего плотского желания, чтобы пресечь его на корню. Он изучал анатомию много лет, практически всю свою жизнь, поэтому хорошо представлял, что и как ему нужно делать, чтобы стать более совершенным. По такому принципу он и научился моргать один или два раза в несколько минут, остальное время держа свои ядовито-зеленые глаза открытыми. Но уснуть у него так и не получилось. То ли дело было в духоте, которая царила внутри тесной кареты, то ли в колючем ощущении того, что вот-вот должно что-то произойти, то ли просто в том, что Орочимару больше не хотелось спать. Он поудобнее откинулся на большую подушку, лежащую у него под поясницей, и задумался — чего ему следовало ожидать от этого визита? Он бы солгал, если бы сказал, что абсолютно каждый приезд в столицу даровал ему фонтан новых ощущений и гору еще теплых тел в личное пользование, но, тем не менее, поездка во дворец великого повелителя была событием довольно интригующим, обычно таящим под собой какие-либо приключения. И каждый раз Орочимару уезжал обратно в свою провинцию с мыслями о том, что столица — удивительный город, который в корне отличается от остальной местности буквально всем — даже своими жителями. Обычно их нутро было более изнеженным, но, несмотря на это, жизненно важные органы функционировали на порядок хуже, чем у жителя далеких земель. Да и выглядели они так, будто бы предварительно были потасканы беззубыми собаками со двора, которые сочли нужным истрепать мягкие ткани, оставив от них одни только названия и слабые нервные импульсы. Почему же Орочимару не желал остаться здесь навсегда, иметь под боком самую современную лабораторию и заниматься наукой смежной с медициной? Он знал, что врачебных дел мастера высоко ценились здесь, и он, обладая недюжинным талантом и изобретательностью, быстро бы нашел уважение среди людей. Ответ был прост и банален, хотя, наверняка не понятен любому другому случайному человеку — Орочимару не хотел находиться под крылом у султана. Его мало интересовали политические интриги, потому что он считал себя выше этого, но одно он знал точно — султанская теплота, кто бы там ни был на престоле, не смогла бы обогреть его хладный рассудок. Более того, доброта и великодушие, обычно щедро даруемые людям с султанского плеча, работали на нем в совершенно обратную сторону. В моменты, которые Орочимару должен был получать поддержку и одобрение, он ощущал на себе лишь непонимание и презрение. И дело было не в том, что прошлый султан, отец Итачи, был против его деяний — отнюдь нет, он одобрял медицину как таковую, а порицал людское невежество и темноту населения. Но в его сердце было слишком много войны и слишком мало места для науки — его отдушины. Поэтому поддержка с его стороны была едва ли не издевкой для Орочимару, который нежно и трепетно относился к своему делу. По своей натуре будучи человеком хитрым и прозорливым, он умудрялся тянуть золотники с султанской казны во благо своих экспериментов, при этом не имея близких отношений с султаном, ограничивая связь между ними лишь перепиской и отчетами, которые предоставлялись визирю и казначею. Когда же великий шехзаде Итачи получил титул султана, то ситуация едва ощутимо, но все-таки изменилась. Господина Итачи нельзя было назвать ни человеком войны, ни человеком науки — он был где-то между и, откровенно говоря, Орочимару даже казалось, что взгляд того косил в сторону нетленного искусства больше, нежели в суровую политику. Но он, в отличие от своего благородного отца, был внимательным и чутким мужчиной — Орочимару почувствовал это сразу, стоило им один раз встретиться глазами, и, кажется, что его недолюбливал. Ввиду заботы о самом себе и своих промыслах, мужчина считал разумным держаться от его трона подальше, хотя соблазн подойти к нему был крайне велик, однако он не мог отрицать — повелитель Итачи был душкой, чье правление благосклонно отразилось на финансировании его затей. А еще великий султан слыл большим коллекционером — его дворец манил Орочимару, и раз в год он летел в него так, будто бы был пчелой, что завидела ароматный цветочный бутон. По этой причине ежегодные поездки в столицу за последние несколько лет стали для него благом, которым он, не забывая про осторожность, с удовольствием пользовался. Султан Итачи был воистину хорош. Уголки губ Орочимару дрогнули, когда он подумал о том, что великий правитель будет лично приветствовать его во дворце. Во многом, конечно, из-за уважения к положению челеби, а не к нему самому (Орочимару было прекрасно известно, что Итачи его недолюбливает), но его настрой хуже от этого не становился — наоборот, мужчина был чрезвычайно доволен любой встречей с султаном, вопреки тому, что он привык бегать от трона. Он предвкушал встречу с султаном, и видит бог, что Орочимару получит лучшие из всех доступных ему эмоций. Прошло еще несколько часов, которые Орочимару провел за чтением незаурядной книги из своей библиотеки (благо, что зрение позволяло ему читать в качающейся повозке), после которых на раскрытой странице Орочимару заметил странного вида блик. Он чуть улыбнулся, позволяя фарфоровой маске на своем лице стать более живой, и отложил книгу в мягком переплете — его вниманием завладело озеро, которое являлось путнику при въезде в столицу. Гидросфера и все, что с ней было связано, интересовали Орочимару еще меньше, чем политика или природа в целом, поэтому он не вдохновился этим полным живостью пейзажем, но с удовольствием отметил, что они вот-вот прибудут на место. После многих дней в дороге эта новость действительно радовала его. Не сказать, чтобы Орочимару скучал внутри своего временного пристанища, потому как постоянно читал и думал о вечном, но ощутить под своими ногами вымощенную дорогу столицы было сейчас очень желанно. Его лошадям хватило еще двадцать минут, после чего карета въехала, чуть задержавшись у ворот со строгой стражей, в город. Главной улице не привыкать встречать иностранных гостей, поэтому она была широка, светла и, что уж скрывать, шикарна. Орочимару видел все это не в первый раз, но каждый свой приезд он удовлетворенно осматривал вылизанные улочки и переулки, видневшиеся с основной дороги, подмечая то, что город цветет при правлении султана Итачи. Волновало ли его это? Ничуть. Испытывал ли он гордость за внутреннюю политику своего повелителя? Ни капельки. Доставляли ли эгоистичное удовольствие ему мысли о том, что великий султан, птица такого высокого полета, успевает работать внутри своего государства и принимать его к себе? Да, пожалуй. Попасть к великому султану было ох как непросто, — это было вполне естественно для наместника бога на земле, — но Орочимару ехал по столице с легкой душой, думая о своих личных делах и заботах, лишь изредка позволяя себе подумать в сторону того, что ему невероятно сильно повезло быть здесь в эти минуты. Аптекарские лавки, встреченные его экипажем по пути ко дворцу, вызывали у челеби сразу две эмоции. Первая упиралась во всю ту же злополучную гордость, которую неплохо было бы испытать, воочию видя плоды царствования султана Итачи, — ведь мужчина старался во благо его специальности, щедро поощряя его труды звонкой монетой. Вторая же была плодом мозга человека, погрязшего в науке, и заключалась она во вполне логичной закономерности, которая мгновенно становилась ясной и так и просилась на язык — с чего бы быть такому спросу? Люди болели во все времена, во все времена они пытались лечить друг друга, но в любой из периодов умирали пачками, так и не получив правильного лечения. Они жили не в каменном веке, поэтому смертность в последнее время была очаровательно низкой по сравнению с прошлым, однако наличие лавок с лекарствами красноречиво намекало на то, что люди искали свое спасение в медицине. Находили ли они его? Вопрос, очевидно, что спорный и затрагивающий вещи гораздо более глубокие, чем смерть по вине недуга. Но одно он знал точно, подумал Орочимару, провожая взглядом очередную лавку с травами и настойками, в этом городе происходит что-то воистину великое и ужасное, сотворенное могучей рукой султана. Ах, как это было великолепно! В первый раз, когда он посетил столицу под управлением нового повелителя, его встречал сам великий визирь Какаши, о котором Орочимару знал не понаслышке, и это приветствие заставило его черные брови взлететь вверх — жест был крайне неожиданным и можно даже сказать, что совсем не султанским. Будто бы у великого визиря не было других дел, кроме как встречать заскочивших на огонек челеби. Впрочем, если султан Итачи хотел польстить Орочимару, то у него это удалось. Но Орочимару предполагал, что дело в ином: визирь, что было очевидно, пользовался доверием у султана, поэтому всех важных лиц сначала представляли ему, а потом уже султану, даже в случаях, когда присутствие Какаши было вовсе не обязательным. Переживал ли султан за свою собственную безопасность или просто не желал тратит время на недостойных — непонятно, но Орочимару все устраивало. Однако, его приезд в столицу был не первым по счету, поэтому честь свидеться с господином Какаши обошла его стороной, но, впрочем, он и не возражал. Какаши Хатаке был хорош, имея столь высокий и уважаемый титул, но на этом его достоинства заканчивались — едва ли мог быть ему интересен. Именно по этой причине челеби, пребывая в наилучшем расположении духа, спокойно и вежливо приветствовал дворцовую стражу, которая предварительно осмотрела карету, извозчика и его самого. Никакой угрозы для султана и его подопечных не было обнаружено, поэтому мрачного вида страж, придирчиво осматривающий его платье, тихо хмыкнул в свою густую бороду и наказал молодому слуге сопроводить господина до залы, в которой Итачи собирался его принимать. — Сколько лет, сколько зим, мой молодой повелитель! — воскликнул Орочимару, завидев пред собой фигуру султана, восседавшего в высоком кресле посреди комнаты. От того, насколько он был рад видеть господина Итачи, на его сухом и обычно усталом лице неожиданно расплылась улыбка, которая делала его еще более жутким типом, добавляя к безумному огню внутри его глаз нотку сумасшествия иного порядка. Султан Итачи не выглядел так воодушевленно, как Орочимару, который с большим удовольствием целовал подол его летней накидки, который простирался вниз по его фигуре и немного путался у ног в дорогих туфлях. Более того, на его красивом лице застыло выражение, которое при желании можно было толковать как досаду: уголки губ дрогнули , опустившись вниз, будто бы Итачи терпел на себе приветствие своего слуги. — Не скажу, что рад тебе, Орочимару, — бесстрастно ответил султан, заглядывая в воодушевленное лицо челеби, который отстранился от него и занял расслабленную позу стоя, отчетливо и неприкрыто наслаждаясь обществом господина, — но мне приятно видеть тебя в добром здравии. — Отчего же ваша немилость ко мне, мой повелитель? — притворно удивился Орочимару, картинным жестом прикладывая сухие ладони к груди. — Разве я был плохим слугой вам все это время? — Если бы я мог любить всех, кто мне служит, то я был бы самым доверчивым и наполненным человеком. — Что вы, повелитель, — начал убеждать его мужчина, — мелкие блошки не стоят ни крупицы ваших чувств и ни миллиметра вашего сердца, оставьте же это! Любите тех, кто заслуживает этого, и тогда вы поймете смысл истинного счастья. Итачи с неприкрытой неприязнью посмотрел на Орочимару. Он видел его пару раз, когда еще был шехзаде — этот странный мужчина пугал его. Он не был похож на задумчивых лекарей из книг и романов, влюбленных в свое дело ученых или порядочных граждан, которые готовы отдать свою жизнь не только за султана, но и за другого близкого человека. И дело было отнюдь не во внешности, что и смущало многих других людей — Орочимару был откровенно хорош собой. Длинные черные волосы, блестящие от масла и мягкие как шелк, струились по мужественным плечам, которые всегда были расправлены, выставляя на всеобщее обозрение идеальную осанку и демонстрируя высокий стройный стан. Мужчина следил за собой, поэтому его руки с удивительно длинными для мужчины ногтями никогда не знали грубой работы, пахли хозяйственным мылом и чем-то едва уловимым, напоминающим тяжелое железо, а весь облик, облаченный в светлые ткани, не вызывал мгновенного отвращения. Приятно было и его лицо — Орочимару, несмотря на свой колоссальный жизненный опыт, выглядел младше своих лет — его идеальная светлая кожа не была исперещена морщинами, а желто-зеленые глаза горели яркими фонарями, оказывая на людей чуть ли не гипнотический эффект. Немалую роль играли и тонкие губы, которые могли изобразить тысячу насмешливых улыбок. Они были постоянно активны, так как Орочимару, имея безукоризненный контроль над мимикой, позволял одним им немного двигаться, изгибаться и снова возвращаться в спокойное положение, сводя своего собеседника с ума. В общем и целом, Орочимару мог быть весьма привлекательным мужчиной, если бы осознавал свой биологический пол и следовал его заветам: челеби же брал иным, сидящим глубоко внутри его странных глаз, в одно и то же время заставляющим людей убегать от него в ужасе и тянуться как можно ближе. Орочимару Итачи не нравился, и он не собирался этого скрывать. Каждая их беседа искрилась напряжением, которое исходило от обоих собеседников, но двое мужчин слишком хорошо владели собой, чтобы сорваться на крик или оскорбления, но вот взгляды запретить было невозможно. Итачи посмотрел на Орочимару с полной уверенностью в том, что тот зря отнимает его время этими бестолковыми разговорами. — Будешь указывать мне, что делать? — с неприкрытой угрозой спросил Итачи, сцепляя руки в замок на груди, будто бы защищаясь от пронзительного взора челеби. — Не думал ли ты, господин Орочимару, что превышаешь свои полномочия, пытаясь капать мне на мозги? Превышение полномочий строго карается нашим законом — тебе ли не знать. — Никак нет, повелитель, — отреагировал мужчина. — И в мыслях не было навязывать вам свою правду! Мной руководит лишь огромная любовь к вам — ничего более. — Оставь эти речи на другой раз, — Итачи устало махнул на него рукой. — У меня нет никакого желания слушать твою лесть. — Как прикажете, — прошелестел он. Все-таки Итачи не зря родился во дворце. Он с пеленок впитывал дворцовое лицемерие, которое сквозило здесь изо всех щелей и от всех людей (особенно при его отце), и чтобы не погрязнуть в этой дурно пахнущей трясине, он научился ограждать себя от потоков лживых похвал, фальшивых улыбок и мокрых поцелуев. От Орочимару ему хотелось отгородиться, потому что этот человек имел дурной склад ума и, не сомневаясь, считал себя правым в любой жизненной ситуации. — Мы встречались с тобой год назад, верно? — султан дождался утвердительного кивка и продолжил. — Я не ждал этой встречи, но мой титул требует терпеть твое хитрое лицо каждый год, поэтому я должен спросить — передал ли твой поручный отчеты за распоряжение сорока тысячами золотников, что я выдал тебе? — Вы слишком суровы к простому челеби, повелитель, как обычно... — Прекрати, — раздраженно прервал его Итачи, — будь ты простым челеби, ты бы не стоял сейчас в этой комнате с целью получить уже не сорок, а пятьдесят тысяч — не отпирайся, я вижу это в твоих глазах. — Рад, что вы думаете обо мне больше, чем хотите сказать, — медленно растягивая рот в улыбке, ответил Орочимару. Если бы он не стоял пред великим султаном, то сторонний человек смог бы услышать в его голосе подобие на заигрывание. — Раз уж я непростой челеби, то отвечу вам по совести: ровно восемь свитков с подробной отчетностью уже переданы вашему казначею, мой повелитель. Я не утерял ни монеты, потратив вашу казну на благие дела. Настроение Итачи чуть улучшилось, когда он услышал об этом. Орочимару еще ни разу не был пойман на обмане, — иначе бы уже давно был приговорен к смертной казни, — и, несмотря на недоверие со стороны султана, судить его было не за что — он ответственно подходил к выданному ему капиталу, что не могло не радовать султана, который, скрепя сердце, выдавал ему деньги из налогов простых людей. Орочимару не был бы собой, если бы не заметил смягчение в карих глазах мужчины. Зрение челеби было настолько хорошим, что он мог видеть отражение своей светлой одежды в его взгляде, поэтому прочесть иные эмоции было не так уж трудно. — Ваша помощь очень важна мне, повелитель. Я живу на этой земле куда дольше вас, поэтому знавал многое, но такой невиданной щедрости и инициативности по отношению к делам научным, я не встречал еще никогда. Орочимару вновь упал на колени, не пощадив свои ноги, и прикоснулся губами к его подолу. Итачи позволил ему это сделать, но его первым желанием было оттолкнуть от себя старого змея, который находился слишком близко к нему. Однако преданность челеби, пусть даже и наигранная, отчасти ему льстила. Итачи редкий раз принимал это чувство, позволяя Орочимару себя задобрить, но именно сегодня он не был настроен ругаться с ним — Орочимару отнимал слишком много эмоционального ресурса и человеческого запала, который мужчина хотел бы сохранить для более приятных и интригующих дел. Он обещал самому себе заглянуть к ней вечером... — Повелитель, — едва ли не прошипел Орочимару, который послушно отодвинулся, так как уловил движение ноги султана, отстраняющее его от себя, — хотели бы вы лично услышать о ходе моей работы в своей лаборатории? Я уверен, что вам, человеку ученому, будет любопытно... Итачи остановил его одним движением руки. Раздражение из его глаз не пропало, но сейчас в них появилось еще чувство, которое родственно жалости или снисходительности. Каким бы мерзким типом не был Орочимару, и как бы не были ему противны его прикосновения и сладкие речи, тот все еще оставался потрясающим специалистом, который действительно старался на благо того, что не трогало остальных. — Пожалуй, что да, — сухо ответил султан. Орочимару все еще стоял перед ним на своих двоих, а Итачи сидел, что указывало на разницу их положений. Султан не любил чувствовать это, — даже если перед ним был не самый приятный человек, — поэтому встал со своего удобного кресла, напоминающего трон, и предложил мужчине пересесть на тахту, которая находилась чуть поодаль. Вернее, что Итачи устроился на тахте, заняв удобное положение, а Орочимару все равно остался чуть ниже его, располагаясь на удобной подушке. Но такое расположение было более-менее комфортным для них обоих, а если говорить отдельно про Орочимару, то он едва ли не мурлыкал, прищуренными глазами разглядывая лицо султана, изо всех сил пытающееся казаться спокойным. — Много времени от этого года я потратил на изучение человеческой природы, повелитель. Я, знаете ли, большой поклонник плоти и духа, нежели отвлеченных от этого вещей. Даже просто исследовать человека как делать операции на самом себе — рискованно, но увлекательно, а результат окупает все потраченные ресурсы и встреченные проблемы. Определенный интерес для меня сейчас представляет кровь. — Кровь? — переспросил султан. — Что же в ней может быть интересного? — Как минимум, ее циркуляция по венам — разве не занимательный процесс? — Для тебе не секрет, что больше остального я заинтересован в экономике и политике, нежели в анатомии и физике. Потому что обязываюсь это делать, а держать все другие науки в голове мне неподвластно, ведь я всего лишь человек. — Именно поэтому я здесь, мой добрый великий султан! — живо откликнулся Орочимару, и Итачи заметил в его глазах блеснувшую искру, которая могла вспыхивать только внутри настоящих ученых. — Всем известно, что кровь образуется в самом богатом органе нашего организма — печени, но эта константа волновала меня не первый год. Слишком неточными казались мне проведенные исследования. Печень — важный винтик в механизме нашего тела, но является ли он ключевым? Не совсем понятно, почему был сделан такой вывод — методы прошлого скупы и туманны, мне хотелось бы верить в них, но я, человек современный, опираюсь на то, что я вижу пред собой с учетом развития анатомии как науки. — Хочешь подвергнуть под сомнения исследования на эту тему? Похвально. — Уже подверг, — самодовольно подтвердил Орочимару. — Благодаря вашей поддержке, мой повелитель, мне стало гораздо легче заниматься своей работой. К сожалению, я могу работать только с трупами преступников и бездомных людей, которые уже давно отошли в мир иной, поэтому скорость моего мышления не могла быть предельно быстрой — причина в недостатке материала, из которого я получаю данные. Мне потребовалось три года моей жизни, чтобы в полной мере изучить это. — И каковы успехи? — поинтересовался Итачи. Орочимару довольно улыбнулся, обнажив желтеющие от кофе зубы, и с полным удовлетворением в голосе ответил: — Совсем скоро мир узнает правду. — Великий султан всегда впереди планеты всей, — флегматично сказал мужчина, смотря куда-то поверх плеча челеби, — не так ли? Мне хотелось бы узнать о твоих достижениях. Считай, что твоя деятельность заставляет меня менять гнев на милость — только в вопросах твоего профессионального дела, не обольщайся. Внутри ты все так же... впрочем, неважно. Не похоже, чтобы Орочимару задевали такие слова. На самом деле, он был слишком умен и изворотлив, чтобы заводиться от подобного рода выражений, а несдержанность и вовсе считал дурным тоном, поэтому из всего монолога Итачи уловил лишь фразу, содержащую в себе похвалу, поэтому не упустил возможности продемонстрировать султану выгоду их союза. — Я знал, что вы не будете равнодушны, повелитель — не в вашем это характере. Нет в мире вещей важнее и фундаментальнее, чем наука, верно? — Орочимару вновь улыбнулся — взгляд его смеялся. Он обращался к султану, потому что знал, что в его жизни не было иной, более волнующей его сердце спутницы. Итачи криво ухмыльнулся. Осознавать, как внутри тебя рушится каменная стена, которая оберегала твое нежное нутро годами, всего лишь из-за одного взгляда черных глаз его новоявленной негодницы, было страшно, но еще более неприятно и даже болезненно было слышать о своих прошлых заслугах и манерах от других людей. Они с Орочимару никогда не были близки настолько, чтобы тот смог с уверенностью говорить о нем — это было довольно дерзко и глупо с его стороны, даже учитывая его патогенную скользкость. Но, тем не менее, его выводы были близки к правде. Были. По крайней мере, еще неделю назад. — Закрой рот и прекрати высказываться о том, что тебе недоступно и не дозволено, — медленно ответил султан. Орочимару, не ожидавший такой реакции, молчал, прищурив глаза. — Кажется, что тебе было велено говорить о пользе, которую ты, человек моего государства, приносишь этому миру. — Разумеется, мой повелитель, — без пререканий согласился Орочимару. Лицо его выглядело серьезным, но в глубине прямо смотрящих глаз Итачи все равно разглядел улыбку, которую можно было истолковать как насмешку — это ему не понравилось. Черные брови чуть нахмурились, и Орочимару, который внимательно смотрел ему в лицо, тут же убрал насмешку из своего взгляда, заменив ее на кривое подобие уважения и трепета. — Так вот, путем долгих исследований мне удалось выяснить, что кровеносная система человека является замкнутой и... Вчерашняя беседа с Александрой не должна была стать такой — до болезненного ощущения внутри теплой и заигрывающей, нежной и острой одновременно, располагающей его трепещущее сердце и растворяющей его хладный рассудок. Не должна. Но, отодвинув в сторону все предрассудки, она стала таковой, и после блаженного часа, проведенное наедине с этой девушкой, Итачи понял, что капкан захлопнулся с обратной стороны. Он, глупый зверек, сам вверил себя в руки коварной охотницы и, довольно виляя хвостиком, запрыгнул в клетку, откуда целым и прежним не возвращался ни один мужчина. Это было безумием, но... оно просто было. Притаилось в глубине его сердца и с каждой новой минутой, что султан думал о ней, все больше и больше обозначало свои права на власть над его телом и душой. Она была действительно отвратительна и хороша одновременно. Гремучая смесь из ужасного характера и удивительно точного и острого ума таилась внутри высокой женской фигуры — статной и воистину королевской, выделяющей ее обладательницу буквально за версту. Хотя, откровенно говоря, Итачи мало интересовала ее фигура, осанка или овал лица. Гораздо внимательнее и трепетнее он относился к чарующим ноткам низкого бархатного голоса, который говорил эти ужасные грубые вещи; к выражению темных глаз, говорящих будто бы на всех языках мира сразу — на непонятном ему языке чувств в том числе; к отрицающему все и вся складу ума, который так и норовился толкнуть ее в чан с неприятностями. Александра была хороша ровно настолько, насколько и отвратительна. Вчера он планировал развеять чересчур хорошее мнение о ней — вытянуть ее на беседу за чашечкой чая, в которой девушка бы раскрыла себя как человека обычного, немного глупого и много дерзкого, но этого не произошло. Первое впечатление, до сих пор не отпускавшее Итачи, не изменилось в худшую сторону — ни на один грамм. Наоборот, все то страшное и непонятное, что начало терзать его изнутри, словно удвоило свои усилия. Да так, чтобы со временем преобразоваться в чувства совсем иного толка, нежели в начале. Это было волнительно и неясно, местами даже пугающе, но до того обнадеживающе и сладко, что следующим днем Итачи даже спокойно терпел встречу с ненавистным ему змеем, постоянно отвлекаясь на мысли о своей... знакомой. До чего же прекрасное у нее было имя! Очень ей подходящее — ее мать как в воду глядела, когда выбирала для своей девочки имя Александра. Кончики пальцев пробирала легкая судорога, когда мужчина думал о том, что сможет увидеть ее сегодня. Не хотелось мелькать перед ней слишком часто, дабы не выдать свой чрезмерный интерес (хотя Итачи полагал, что Александра уже давно поняла, что султан имеет на нее некоторые виды, но вряд ли определила, какие), но соблазн был слишком велик. Он сомневался, что девушка умела играть в шахматы, потому что обучение игре не включалось в программу подготовки будущих султанских наложниц, но сам Итачи волей-неволей мысленно возвращался к этой игре снова и снова. Они словно шахматные фигуры. Пока неясно, окрашены ли они в один цвет, — оттенок их общего безумия, — или занимают противоположные клеточки, но смысл оставался прежним: они были игроками одной большой игры и актерами одного погорелого театра. Выдержка, которую Итачи взращивал в себе годами, была все еще при нем — как и логика, поэтому мужчина краем одурманенного сознания понимал, что знает объект своего внезапного влечения еще слишком мало и будто бы не взаправду, поэтому ему следует попридержать коней и получше озучить тайны и загадки Александры. Либо, чтобы пропасть окончательно и бесповоротно, либо, чтобы разочароваться и никогда больше не прикладываться к запретному плоду. Третьего не дано. Может, поговорить с Конан? Она была мудрой женщиной, до попадания в гарем сведшей с ума не одного мужчину, поэтому она могла бы объяснить ему тонкости женской души. Итачи тут же засомневался вслед за своими мыслями: женской — могла, а вот души Александры... Впрочем, навестить уважаемую Конан было занятием благородным — уже говорилось, что султан время от времени наслаждался ее обществом. Но Конан не была Александрой. Ино не была Александрой. Роксана не была Александрой. Фатия не была Александрой. Целый мир уже не был тем, в чем так крепко и отчаянно нуждался султан. Была ли сама Александра Александрой — вопрос, подвешенный в воздух, но Итачи всецело говорил это дело визирю. Какаши свои обязанности знал и никогда еще не подводил его, поэтому пока пепельноволосый мужчина был под тяжестью приказа от султана, Итачи не о чем волноваться. Вскоре он будет знать все о его прошлом, чтобы решить, как вести себя в настоящем и стоит ли рассчитывать на будущее. Орочимару насмешливо улыбнулся, намеренно повторяя фразу про истинное значение вен в человеческом организме два раза. Его поверхностная догадка подтвердилась — повелитель не слушал его. Челеби мог бы списать невнимательность султана на плохой день, монотонность своего повествования или общую неприязнь господина Итачи, но не стал этого делать, потому как знал, что причина его отсутствия в беседе более щепетильная. О, это было очевидно. Орочимару не зря всю свою жизнь положил на изучение человеческого тела и его возможностей — от его глаз не укрылся ни жар чуть смуглого лица султана, ни дрожь предвкушения в его кистях, ни отсутствующий взгляд черных глаз, явно обращенных к лучшей жизни. Ситуация становилась интересной. Орочимару и подумать не мог, что однажды доживет до этого дня. Но вот он, повелитель Итачи, сидит перед ним, одним своим положением распространяя в воздухе сладковатый аромат влюбленности, который обуславливается игрой гормонов во взрослом организме. Мужчина специально закашлялся, не переживая о неестественности этого жеста. Итачи вздрогнул, возвращаясь из сладких мечтаний на грешную землю и чувствовал себя явно сконфуженно, хоть и пытался это скрыть. — Так все это интересно, — нараспев сказал челеби, опуская взгляд на свои белые ухоженные руки. Наслаждаться ребячьей растерянностью уважаемого господина было приятно, но чревато последствиями. — Вы услышали смысл моего открытия. Уверен, что оно найдет отклик у всех челеби в государстве и за его пределами. Что уж говорит про челеби! Каждый гражданин, обучавшийся медицине, будет благодарен вам — в первую очередь, за поддержку науки, и мне самому, который в эту самую науку активно и вкладывается. — Я в самом деле могу гордиться твоими успехами, Орочимару, — холодно похвалил его Итачи, однако не стал скрывать, что ему было действительно приятно слышать такое. — Ты проделал большую работу над своим собственным телом, чтобы потом без последствий работать с чужими. "Вы даже не представляете, — подумал Орочимару, -какую работу над собой я проделал в действительности". Они курили кальян на вине и молчали. Орочимару, с хитринкой поглядывая на правителя из-под тонких бровей, размышлял о том, что текущий приезд в столицу не оставит его без впечатлений и пищи для размышлений на весь следующий год. А Итачи... он старался ни о чем не думать, потому как это было чревато мыслями о той, кто не отпускала его двадцать четыре часа в сутки. Даже во снах она, манящая своей неприступностью и дерзостью чертовка, следовала за ним по пятам. — Советую тебе остаться на двадцать или даже тридцать календарных дней, — сказал Итачи, нарушая задумчивую тишину между ними. — Благодарю, повелитель, — Орочимару склонил голову в легком поклоне. — За это время ты сможешь поработать с дворцовыми лекарями и челеби — тебе будет полезно послушать о столичных делах. Я знаю, что ты ни во что не ставишь моих ученых с добрыми именами и светлыми намерениями, но приказываю тебе — будь добр, прояви лояльность, открой моим людям свой багаж знаний и будь готов вложить в него новые элементы. — Разве когда-то я поступал иначе, мой господин? — притворно удивился Орочимару, картинным жестом вскинув брови. Итачи еле сдержал себя от желания закатить глаза. Султан не стал провожать его из приемной залы в покои — это дело передалось в руки слугам, а сам он остался в гордом одиночестве, сидя на украшенной парчой тахте. Следовало бы заняться делами, коих накопилось немало, — титул обязывал, — а вечер посвятить робким, пытающимся не казаться таковыми, мечтаниям о своей... о своей Александре. Юный молодой человек, сопровождавший Орочимару к его покоям на это время, не внушал как доверия, так и опасения. Это был худощавый парнишка с козлиной бородкой, который от его внимательного взгляда задрожал как неспелый плод на сильном ветру. Челеби не составило никакого труда обольстительно улыбнуться ему (хотя, он был уверен, что эта самодовольная ухмылка выглядела угрожающе пред другим человеком) и сослаться на знание дворца, чтобы добраться до своей комнаты самостоятельно. Провожающий недоверчиво глянул на него из-под рыжеватых бровей и, встретив немигающий взгляд Орочимару, быстро ретировался, напоследок кинув ему заискивающую фразу об удачном пребывании здесь. Мужчина довольно и словно даже сыто улыбнулся, останавливаясь посреди коридора. По счастливому стечению обстоятельств он был пуст, однако Орочимару слышал быстрые и сбивчивые речи прислуги буквально за следующим поворотом. Ему нужно было явиться в условленное место, которое, как он прикинул, находится в абсолютно противоположном направлении от его новоявленных комнат. Он действительно неплохо знал дворцовые переходы, потому как бывал тут не один раз, поэтому хорошо представлял, что путь от его покоев до маленькой каморки в тени большой мраморной колонны с вырезанными мотивами из Корана займет у него по меньшей мере пять или шесть минут. Впрочем, у него не было причин или отговорок не посещать ее. Ведь встреча со старым другом была гораздо желаннее аудиенции с султаном.

***

Какаши, возможно, думал слишком много — он не замечал за собой такой пагубной привычки раньше, но сейчас песчаная лавина из мыслей накрыла его по самую седую макушку. Ему было тридцать два года, два из которых он занимает наиболее почетную и важную должность при дворе — он великий визирь, продолжение мудрейшего господина Итачи, его сердце и легкие, наполненные кислородом. И видит Аллах — Какаши растерян как к ребенок, когда оказывается в ситуации, которая по воле судьбы абсолютно нормальна для подавляющего большинства. Детей редко учат любить, потому что превыше всего нужно разучить законы выживания — а когда уже приспособишься к жестокости этого мира, можно будет поговорить и про такие тонкие и возвышенные чувства как любовь. Какаши никто не учил любить, и вот — ему тридцать два, он одинок, а его сердце знало лишь любовь к великой империи и султану Итачи — самые светлые из всех чувства. Господина Итачи тоже никто не учил любви — не дело это для юного шехзаде, в голове которого должен властвовать лишь закон, не подкрепленный никакими любовными переживаниями. Но если Какаши смог вырасти и не утратить сердечную прохладу, используя этот орган лишь для качания крови и сочувствия к проблемам государства, то господин Итачи избрал другой путь. Это не было ужасно или плохо, — отрицать человеческую природу и силу инстинктов попросту глупо, — но определенно вводило Хатаке в смятение, даруя неприятное липкое ощущение катастрофы, которое теперь ходило вслед за ним. Волновался ли он зря, испуганный тем, что ему самому неведомо — пока неясно, но кое-что было очевидно для Какаши, главного визиря этой империи. Благополучие султана — превыше всего. И если господин Итачи хочет тратить свое время, силы, эмоции на эту девушку, жертвуя при этом собственным комфортом, то так тому и быть. Все, что в силах Какаши — стать ветром, безмолвно присутствующим рядом, поддержать его полет и в случае непредвиденного обстоятельства мягко опустить на землю, восстановив для господина не только его собственное равновесие, но и уравняв суть привычных ему вещей. Следовало написать Шисуи, который только вчера отправился на службу. Как известно, по приказу султана он приступит к своим обязанностям в области, не столь далекой от столицы. Не придется тратить неделю или даже две на одну лишь дорогу туда, а письмо настигнет этого города еще раньше, чем пассажирская повозка. Султан поручил ему разузнать все об этой девушке, об Александре, поэтому самым очевидным для него решением было бы обратиться напрямую к Шисуи-паше, который и преподнес повелителю это милейшее создание. Какаши решил не ходит вокруг да около, поэтому содержание письма было коротким и четким, ясно передающим настроение самого Хатаке. Он писал:

"Уважаемый Шисуи-паша! Тучи сгустились над столицей — первым громом же уже стало мое обращение к вам. Приказываю вам в письменной форме в условиях строжайшей секретности передать мне все данные об Александре — воспитаннице госпожи Цунаде. Прошу вас быть быстрым в своих действиях и не сомневаться насчет того, что ваша помощь еще будет нужна двору. С наилучшими чувствами, великий визирь Какаши Хатаке."

Письмо было отправлено в тот же день. Какаши лично выбрал арабского скакуна, на котором восседал самый ловкий и незаинтересованный в чужих секретах гонец. Стало быть, что ответ они получат меньше, чем через неделю. Ожидание могло бы не быть мучительным, но отголоски неприятного, сосущего из него соки чувства прослеживались на протяжение всего времени, что он думал об этом. Впрочем, его дело — служить господину Итачи. Какаши мысленно ударил себя по лбу, расхаживая по богато отделанным коридорам, когда в очередной раз подумал о том, что ему нужно больше доверять великому султану. Итачи не ребенок. Откровенно говоря, едва ли когда-то позволял себе им быть. Какаши собственными глазами наблюдал процесс его взросления, и если чувство любви, что играет в нем — апогей становления его личности, то так тому и быть. Нельзя поддаваться панике, которая диктована ему лишь чувством удивительности происходящего и забывать о том, что господин Итачи — султан, вставший у руля огромной империи в двадцать три года. Этот мужчина действительно мог многое, — мог в великие вещи, — поэтому самым правильным решением для визиря будет отпустить эту ситуацию и понять чувства господина, который, возможно, впервые в жизни почувствовал себя живым человеком. Какаши чуть улыбнулся, думая о том, что шехзаде вырос. Сначала он состоялся в политике, а сейчас решил испытать себя в гораздо более тонком деле... что же, его право. Хатаке не может напрямую помочь ему в этом, — не в его компетенции и душевном равновесии, — но готов сделать все, чтобы это новое для господина Итачи чувство стало наиболее комфортным и дарующим лишь счастье и удовлетворение, подкрепляя богатый духовный мир султана еще и трогательной романтикой. Не сказать, чтобы визирь верил в любовь — но он верил в повелителя. И это было самым главным в их отношениях. Чтобы душа Какаши успокоилась и вошла в относительно ровное положение, ему требовалось сделать еще кое-что, тоже невероятно важное — потому что в этой странной истории было две стороны, и если визирь попытался быть уверенным относительно султана, то вторая половина вопроса вызывала у него сосущее под ложечкой чувство, которое стремилось задавить те спокойствие и преданность, которые брали в нем верх при мыслях о господине Итачи. Александра была воистину удивительной девушкой, и мысли о ней вводили его если не в трепет, то в некоторую неприязненную боязливость, которую иногда испытывают мужчины, встречая недоступную для них девушку, отличающуюся от других. Какаши не солгал, когда сказал господину, что эта девушка ему приглянулась. Несмотря на то, что чувство искренней любви еще не было узнано им (и вряд ли когда будет), он знавал симпатию, интерес и жар в нижней части тела, который иногда брал верх над его разумом, вынуждая мужскую часть Какаши выйти наружу. Александра была великолепна — Хатаке не должен говорить ей комплименты в подтверждение этому, ведь наиболее удачную похвалу ей преподнесла сама природа, наградив такими внешними данными и отправив в нужные руки госпожи Цунаде. Ее лицо было, пожалуй, не слишком изящным, напоминающим лик лесной феи, однако в нем определенно прятались аристократическая грация и манера, что вкупе с правильными чертами делали ее неотразимой. Но раз господин Итачи положил на нее свой глаз, то Какаши обязан был лишиться любых прав на нее — хотя, смотря правде в глаза, он так и не смог бы их заиметь. Мужчина был слишком благороден, чтобы завладеть женским телом насильно, не учитывая при этом ее собственное желание (впрочем, согласие часто было лишь формальностью, потому что все девушки были не против оказаться близко к такому великому человеку), а вот желание в темных глазах Александры он явно не увидел. Что, откровенно говоря, оказалось наиболее приятным исходом их так и не начавшейся истории, потому что эта юная красавица сейчас принадлежит повелителю — никому иному. А вот Какаши принадлежит право сделать все, чтобы Александра была мила с султаном. По крайней мере, он, используя свою власть при дворце, может попытаться повлиять на ситуацию так, чтобы угодить и Итачи, и самой девушке. Александра делит комнату еще по меньшей мере с тремя, а это шикарный минимум, девушками. Какаши не был уверен в том, что господин Итачи достаточно удовлетворен этим фактом, а на самом деле ему бы хотелось, чтобы его будущая избранница почивала в личных покоях, будучи неприкосновенной даже для женских взглядов. И главный визирь вполне мог пойти навстречу невысказанному желанию султана, — он знает его тысячу лет! — и улучшить условия жизни той, что навеки поселилась в султанском сердце. Ему следовало бы переговорить с Кабуто или с властной старой калфой, без ведома которой во дворце не шелестела ни одна шелковая накидка, чтобы те проводили Александру в ее новые покои. И видит Аллах, Какаши бы хотел с ней побеседовать. Наскоро наказав юркому слуге отыскать Кабуто и вызвать к себе в кабинет, Хатаке неспешным шагом направился к своим комнатам. Встречавшиеся ему на пути слуги словно маленькие мышки разбегались от него в разные стороны, потому что слишком уж сосредоточенным и хмурым он выглядел. Хотя и надеялся, что все делает правильно, волнение не отпускало его. Наоборот, стало чуть сильнее, когда перед ним возник главный евнух, который, как казалось, не был удивлен их встречей. — Великий визирь Какаши, — учтиво приветствовал он седовласого мужчину, быстро целуя кончики его пальцев. — Приветствую тебя, Кабуто. Понимаешь ли ты, какое дело привело меня к тебе? Кабуто не мог знать обо всем происходящем во дворце, а в дела, так или иначе связанные с благополучием султана, он и подавно не был посвящен. Но Какаши всегда считал Кабуто догадливым и находчивым малым, к тому же, очень внимательным, так что евнух мог вполне догадываться, зачем господин Хатаке желал его видеть. Однако он ответил: — Нет, великий визирь. — Приказываю тебе предоставить Александре-хатун, — джарийе, подаренной Шисуи-пашой, — наиболее удобную для проживания комнату. Аллах, этой девушке лучше бы жить в наиболее комфортных условиях. Кабуто никак не изменился в лице, и Какаши с удивлением заметил, что новость о дарении личной комнаты обычной джирайе не вызвала в нем большого интереса. — Будет исполнено, уважаемый господин Какаши. Это все, в чем я обязан слушаться вас сегодня? — Это очень важное поручение, поэтому прошу отнестись к нему со всей ответственностью. — Разумеется, — кивнул Кабуто. — Александре-хатун будет предоставлена наилучшая из всех имеющихся комнат. Я лично прослежу за этим. — И, Кабуто, — окликнул его визирь, когда слуги уже открыли дверь для его удаляющейся спины, — сообщи мне о ее покоях. — Обязательно, господин Какаши, — ровно отозвался мужчина. — Обязательно. А сейчас ему следовало поспешить по делам, которые внезапно образовались в двух совершенно противоположных направлениях.

***

Ино была слишком хороша и юна, еще не испорчена возрастом и отчаянием, поэтому гневный румянец, обычно шедший девушкам в ее положении, не придавал ее лицу большей привлекательности. Наоборот — отталкивал от себя стороннего наблюдателя, который, заглядывая в залитые хрустальными слезами ярости и печали, мгновенно обжигался жаром ее щек и смущенно отводил взгляд. Гнев не был к лицу этой девушке — слишком белоснежен ее лик, чтобы быть измаранным в краске. Но в эту секунду Ино было, откровенно говоря, все равно на собственную привлекательность. Впервые в жизни чужая привлекательность, холодная и абсолютно ей противоположная, вызывала в ней куда больше эмоций, чем своя собственная. Это было чувством диким и непонятным, чья природа одновременно пугала и приводила ее в бешенство, но, тем не менее, оно было. И, мысленно глядя в насмешливые темные глаза напротив, блондинка медленно, но верно доходила до точки, которую принято называть отчаянием. Александра-хатун была отвратительна. Ни одна ее манера, шутливо или даже издевательски продемонстрированная людям, не равнялась с тем, что могла бы продемонстрировать Ино — видит Аллах, что она была совершенством! В насмешке и грубости не было ни интереса, ни эстетики. И девушка искренне считала неотесанными дураками всех, кто бы думал иначе — в чем смысл их жизни в таком случае? В сатире и фальши? Одни только слова, исторгаемые изо рта этой мерзавки, были ей отвратительны, не говоря уже о той реакции, которой ей удавалось этими бездарными провокациями добиваться. Ино не могла себе представить, как она может быть воспитанницей дома той же женщины — уважаемой госпожи Цунаде, которая своей сильной, но мягкой рукой сделала из нее кого-то большего, чем человека. Она сделала ее женщиной, превратив неловкий прозрачный росток в ароматный бутон, чьи лепестки переливались всеми оттенками радуги, чья сердцевина хранила в себе душистую пыльцу, и чей стебель был столь тонок и изящен, что казался призрачной сказкой на фоне этого грязного мира. Где же она сейчас? Где ее мечта, которой она грезила с малых лет, ради которой поднималась с постели и раз за разом становилась наиболее прекрасной версией себя? Что же стало с юной девчушкой, уже тогда выделявшейся на фоне остальных девочек своей первозданной красотой и огромным желанием заявить о себе не только в пределах этой тесной комнаты, а в масштабе целого государства? Она все еще была здесь, — вот же, сидела на узкой деревянной лавочке прямо сейчас! — но ее физическая оболочка выступала лишь жалкой обманкой на фоне собственной растерянности и досады, что липкими лапами опутывали ее. Но вперемешку с этими не самыми приятными чувствами Ино ощущала в себе все то же желание, что зародилось в ней годы назад, которое сейчас отчаянно и кроваво боролось с волнами самоуничтожения и такой постыдной зависти, которые накрывали ее при виде Александры-хатун. И девушка пока не знала, какая из двух ее половин окажется сильнее. Плакать при остальных наложницах, которые хоть и не присутствовали рядом с ними прямо сейчас, но спали здесь же, было даже не ниже ее достоинства — этого варианта не существовала априори! Поэтому блондинка, чуть дернувшись от своих нелегких мыслей, вернулась в окружающее ее пространство, которое было невероятно роскошным и... чужим. Пока еще да. — Сестрица Ино, — осторожно позвала ее Сакура, которая по привычке все еще держалась рядом с ней. Они воспитывались вместе, и за те долгие годы в доме госпожи Цунаде, успели неплохо подружиться, сохраняя светлый трепет своих отношений и внутри султанских стен, — о чем ты думаешь? — Не знаю, — немного помолчав, отозвалась блондинка. Ее голубые глаза, по последней моде подчеркнутые черным каялом, отражали в себе больше, чем ей хотелось бы, поэтому она, изогнув пухлые губки в улыбке, уставилась в обратную от Сакуры сторону. Сакура слишком хорошо ее знала. — Сложно сказать, потому что наши комнаты в то время, когда мы предоставлены сами себе, уже неплохой предлог для мыслительной деятельности — кажется, что сами стены вкладывают в голову разного вида думы. Сакура всегда отвечала не сразу. Гаремные стены или свобода дворцового парка — девушке было все равно на условия фона, потому что мысли в ее голове, которые появлялись с прочтением новых книг или старинных свитков, не покидали ее ни на минуту. У нее была привычка брать паузу, какое-то время прокатывая на языке фразы и замысловатые выражения, а потом уже отвечать. Из-за этого диалог с ней походил на медовую каплю, еле стекающую вниз по серебряной посуде, но, несмотря на это, все равно очень сладкую и желанную. — На твоем лице написано то, что ты не хочешь произносить вслух, сестрица, — мягко указала ей девушка. — Оставь это, Сакура, — досадливо оборвала ее Ино. — Не стоит. Розоволосая девушка мягко кивнула, не став возражать давней подруге. В комнате, в которой они проводили большую часть дня, не занятую разными дисциплинами, было всего пять спальных мест. Никто не возражал против дуэта Ино и Сакуры в одной спальне, поэтому они девушки не расставались с самого своего прибытия, однако были вынуждены делить помещение еще с тремя девушками. Что, впрочем, воспринималось как благо, ибо условия их воспитания у госпожи Цунаде были более стесненными. Да и близость к султану и его важным подданным грела сердце сильнее, чем холод толстых стен в их прежней обители. Сейчас им повезло. Они обе закончили свои занятия раньше положенного, и добрая калфа, в чьих мутных от старости глазах теплилась симпатия к девушкам, позволила им продолжить чтение в своих комнатах, тем самым сделав поблажку и без того способным девушкам. Ино не нравилось находиться среди жеманных девиц, которые как одна претендовали на милость султана, поэтому она с легким сердцем поднялась со своего места и, блестя расшитым антери, удалилась прочь. Сакура присоединилась к ней через минуту. — Скажи мне, Сакура, — вдруг обратилась к подруге Ино, — почему оно работает против нас? — Что именно? — Не притворяйся, будто не понимаешь! — возмущенно ответила блондинка, но, мгновенно придя в себя, гораздо спокойнее добавила. — Наше же предназначение. "Ино всегда была такой, — подумала Сакура, с хорошо скрываемой жалостью глядя на блондинку пред собой, которая всю свою жизнь лелеяла мечту войти в султанскую семью, которой было очень больно и несладко понимать, что ее грезы вряд ли обратятся в реальность, — слишком эмоциональной и доброй, чтобы притворяться бездушной и расчетливой женщиной. Стоит лишь песчаной крупице упасть без ее ведома, так она тут же расстроится из-за того, что ее песочный замок вот-вот рухнет. И вот сейчас, когда великий султан Итачи только лишь подумал в сторону Александры-хатун, она готова рвать на себе волосы, пораженная индивидуальностью другой девушки. Бедняжка". — Предназначение не будет работать против тебя, сестрица Ино, если ты будешь думать проще, — Сакура пожала плечами. — Ведь согласись, что никто не обещал тебе райскую жизнь во дворце, помнишь? Госпожа Цунаде и наши уважаемые воспитательницы низкими и уверенными голосами говорили нам, что жизнь бок о бок с великим султаном еще не гарантирует нам шикарную жизнь, полную любви и беззаботности. — Я это знаю, — вздернув верхнюю губу вверх, сказала Ино, — но мало ли, что говорили нам старые девы. Они не могут знать меня настолько хорошо, насколько себя знаю я сама. И если я решила, что мое предназначение стать законной женой султана и родить ему сына, то так тому и быть. Но сейчас моя же мечта идет против меня. О Аллах, это ужасно. Сакура провела кончиком пальца по корешку книги с древними арабскими притчами, которую держала в руке. Шероховатость старого переплета отлично воспринималась рецепторами ее руки, ровно как и эмоциональность Ино воспринималась ею словно обыденность. Она верила в свою подругу, но была готова к другому развитию событий. В отличие от самой Ино. — Будь по-твоему, — согласилась Сакура. — Но в погоне за осуществлением своего предназначения не потеряй настоящую себя. — Еще чего! Знаешь, я... Дверь в спальню открылась, и мелькнуло лицо черного евнуха, провожавшего юную госпожу. Александра вошла в комнату и, бросив привычный презрительный взгляд на обеих девушек, направилась к своей кровати, которая находилась дальше всех от входа. Разговоры двух девушек тут же смолкли, потому что не одна из них не хотела беседовать при Александре, а понижать голос до шепота и еле размыкать губы было слишком унизительно. На удивление, Александра, которая явно слышала шум от их беседы, ничего не сказал в ответ на их внезапную тишину. Она молча проследовала к своей застеленной кровати, после чего присела на нее и, ненадолго оставаясь в таком положении, затем легла, прикрыв глаза. Ее черное антери разметалось по постели, зрительно увеличивая объемы ее фигуры. Ино, зная, что Александра не видит ее, презрительно скривилась. — Негоже джарийе после непродолжительного занятия так утомляться. Выдержка, Александра-хатун, это залог пригодности хорошей женщины для очень многих вещей, — ядовито улыбаясь, выговорила Ино. Расстояние между ними было около двадцати футов, поэтому ей волей-неволей приходилось говорить громче, чтобы девушка могла точно все расслышать. Но Александра молчала. Казалось, что она действительно не услышала язвительных слов Ино, потому что ни один мускул ее расслабленного лица не дрогнул в ответ на это. Ино и Сакура переглянулись, причем вторая смотрела на подругу с осуждением. — Негоже джарийе, которая хочет выбиться из чего-то посредственного, открывать рот с целью выговорить свои скоропостижные выводы. Тебе бы тоже прилечь и помолчать, Ино-хатун, умнее казаться будешь, — наконец, ответила брюнетка. — Да как ты смеешь мне дерзить? — огрызнулась Ино. — Положение моего тела никак не влияет на способности моего рассудка. — Твоя правда, — лениво согласилась Александра, приоткрывая один глаз. — У тебя и там, и тут — минусовые значения, с какой стороны не посмотри. — Твоя язвительность губит только тебя. — Когда говоришь такие вещи, не забывай и сама в них верить — убедительнее будет, Ино-хатун. Ино улыбнулась. Сакура, которая осталась за бортом этого конфликта, сглотнула. Она знала взгляд, которым она наградила Александру. Именно такими глазами ее сестрица смотрела на тех, кто мешал ей самой думать о себе исключительно наилучшие вещи. Более того, сейчас выражение ее глаз казалось ей еще более пугающим, даже жутким — в ее голубых озерах плескалась чистая неразбавленная ненависть, которая вынуждала ее тело двигаться само по себе, а язык — говорить очень неприятные вещи, кипящие в ярости и зависти. — У меня есть вещи, в которые я верю, Александра-хатун, — приторно затянула Ино, — и поверь мне, моя вера крепка как алмаз. Только вот я одна понимаю, в чем их смысл, и какие это вещи. Уж никак не ты. — Аллах, ну почему все так уверены в том, что они уникальны? — тихо пробормотала девушка, открывая второй глаз. Она не утруждала себя поднятием с кровати, поэтому Ино могла тихо беситься, смотря в ее запрокинутое лицо, не встречаясь с ней взглядом. Может быть, это было и к лучшему, но... — Почему каждая блоха в империи берет на себя роль властителя всей этой жизни и живет с уверенностью, что жизнь подчиняется ей, а не наоборот? — закатив глаза, сказала Александра, задав, по сути дела, риторический вопрос. — Что? Александра отмахнулась от нее как от назойливой мухи, решив промолчать на недоумевающий тон Ино. Эта девчонка мало ее интересовала, хотя порой Александра забавлялась, глядя в голубые глаза наложницы, прожигающие в ней дыру своей открой яркой ненавистью. — Твоя самоуверенность могла бы поразить любого, но боюсь, что во всей империи, нет, на всем белом свете не найдется человека, который будет глупее тебя, — с ненавистью выплюнула Ино. — А гениальность глупца способны понять лишь ему подобные. Но знаешь, у тебя все шансы покорить эту вершину, куда еще не ступала нога человека мудрого, чтобы после секундного триумфа сорваться в пропасть. — Откуда в тебе столько яда, сестрица? — наигранно удивленно спросила брюнетка, приподнимаясь-таки на локтях. Сейчас девушки сверлили друг друга взглядами, и Сакура, все еще сидящая подле кровати Ино, почувствовала жар, исходящий от ее тела. Да, девушка была очень заведена происходящим, и Сакура понимала, что до добра такое состояние не доведет. — Не думаю, что такие опасные и сильные животные как змеи или пауки поделились бы им с тобою — много чести. Впрочем, мне плевать. Можешь говорить мне, что хочешь, — твои слова словно капля дождя в весеннем ливне, которая совершенно не отделима от миллиарда себе подобных, — поэтому они не могу меня задеть. И, ох, если бы ты понимала, что говоришь. — Много чести! — воскликнула Ино, всплескивая руками. — Да что ты знаешь о чести, ты, падшая женщина?! Александра усмехнулась. Слишком многое было скрыто в этом коротком движении губ, но Ино была слишком разгневана, чтобы это заметить. А вот Сакура краем глаза уловила томность и печаль в холодной усмешке девушки. Но с чего бы? — Верно, — ничего не выражающим голосом ответила она, продолжая в упор смотреть на доведенную до края блондинку. — Я ничего не знаю о чести. Именно поэтому я в тысячу раз честнее тебя. — Что за бред ты несешь! Александра тяжело вздохнула. По крайней мере, Сакуре, что внимательными зелеными глазами наблюдала за ними двумя, так показалось. Было очевидно, что девушке не доставляет никакого удовольствия этот вынужденный спор и столкновение двух интересов, объединенных под одним началом. Она долгие секунды черными глазами сверлила возмущенное личико Ино, не торопясь отвечать на ее претензии. — Так вот, Ино-хатун, пока для тебя понятие чести это то, что нужно знать, а не ощущать — ты никогда не добьешься своего. Верю, что пойдешь по головам неугодных тебе и, возможно, сумеешь забраться повыше некоторых, однако путь обратно тебе заказан — поверь, он будет куда страшнее и болезненнее. — Если бы я спрашивала советов у паршивых девиц, чье воспитание не смогли урегулировать хотя бы до приемлемого уровня, то я была бы здесь по твоему мнению? Ты, упрямая и до ужаса наивная... В пылу этой ссоры растворились и шаги в коридоре, неуслышанные Ино, но отчетливые для Александры. Девушка напряглась, пропуская мимо ушей тираду блондинки, пытаясь по манере походки понять, кто приближается к их покоям. Не многим людям была открыта сюда дорога — таковы правила, но если в случайно выбранное время кто-то направлялся к гаремным комнатам, то явно не просто так. Александра насторожилась, совершенно незаинтересованными глазами рассматривая красивое, но перекошенное от плохо сдерживаемого гнева лицо Ино. Сакура, находившаяся от него чуть поодаль, выглядела будто бы виноватой — импульсивность подруги ей претила. Но, откровенно говоря, Александре было плевать на беды и радости обеих девиц — подходивший к двери интересовал ее куда больше. — Господин Кабуто? — удивленно воскликнула Сакура, впервые за этот день заговорив при Александре. Ино, которую прервали на полукрике, и чья гневная речь наверняка была слышна за стеной, стыдливо примолкла, впрочем, выглядела скорее раздосадованной от того, что ей не дали договорить, нежели от стыда. — Доброго дня, — в дверном проеме показался старший из всех евнухов, единственный светлокожий мужчина здесь, — уважаемые госпожи. Александра-хатун, Ино-хатун... — Сакура, — вежливо подсказала ему розоволосая, ничуть не обидевшись на забывчивость Кабуто. Мужчина холодно улыбнулся и поприветствовал девушку, после чего мгновенно потерял к ней интерес. Как только наложницы завидели на пороге евнуха, они сразу поняли, для кого он пришел. Только вот зачем? Снова сопроводить ее к султану? — Александра-хатун, как ваше самочувствие? — спросил слуга, складывая руки в приветственном и явно располагающем к дружелюбному диалогу жесте. — Отвратительно. — Рад слышать, — кивнул он, не обращая внимание на холодный и явно провокационный ответ Александры, словно только это он и ожидал услышать. — Великолепный повелитель ожидает вас в... — Аллах, опять? — простонала брюнетка, не стесняясь закатить глаза перед Кабуто. Сакуре пришлось своей маленькой ладонью с силой сжать бедро Ино, незаметно для остальных присутствующих, чтобы та вновь не полезла на рожон и не высказала уважаемому евнуху все, что она думает об этой вопиющей несправедливости. — Какого черта он... — Александра-хатун, вам не следует сквернословить в стенах гарема... — Мне плевать, — фыркнула девушка, наконец, поднимаясь с кровати. Ее антери, довольно свободный и полностью скрывавший фигуру, никак не помялся от лежания на кровати, так что, несмотря на спонтанность ситуации, можно было сказать, что девушка выглядит великолепно. — Аллах не будет мил с грешниками, но не в моем положении судить вас, Александра-хатун, — согласился с ней Кабуто и, глядя на нее серыми глазами, предложил пройти с собой. Хотя на такого рода предложения нельзя было ответить отказом, евнух все равно предоставлял Александре хотя бы иллюзию выбора, словно бы она в праве была решать, с кем и куда ей следует идти. Девушке совсем не льстило подобное обращение. Наоборот, в очередной раз, не менее болезненный от количества повторений, указывало на ее зависимое положение. Она всегда была в зависимом положении. И даже сейчас, будучи одной ногой у султанского трона, она не чувствовала ничего, пусть даже отдаленно напоминающего свободу. Ее нахождение здесь — дорога, выстланная кровавым месивом и горечью многих людей, но это дорога к свободе — та, на которую она стремилась ступить с самого детства, которая проворной тропинкой убегала из-под ее дрожащих коленок и сильными подземными толчками, намеренно вызванными грубой отцовской рукой, выбивала почву из-под ее израненных ног. Ей нужно быть сдержанной, чтобы впоследствии стать собой. Ей нужно быть мудрой, чтобы заложить бурлящую кровяную лужу тяжелыми кирпичами. Ей нужно быть кем угодно, только лишь не собой, чтобы раньше времени не сгинуть в бездне. Ей снова будет нужно сыграть. Александра улыбнулась, сменив гнев на милость. Ее лицо, озаренное улыбкой, стало еще краше, а походка, которой она проследовала к двери, явно показывала благосклонное, а, может даже, довольное расположение духа девушки. — Не так, чтобы я была в восторге от этого, но кто я, чтобы отказать? — не убирая с лица самодовольную усмешку, столь красящую ее, девушка вышла из комнаты, позволив Кабуто придержать дверь. Мужчина сухо кивнул двум девушкам, оставшимся внутри, после чего дверь захлопнулась, предоставляя Ино и Сакуру лишь сами себе. "Как мне следует вести себя с ним? — с липким чувством тревожности думала девушка, следуя за высокой фигурой Кабуто, которому была отведена честь сопроводить любимцу к своему повелителю. — Нет, все не так. Я хорошо представляю себе, /как именно/ мне необходимо подать себя, чтобы избежать неприятностей, но... нет, снова не то! Я думала, что даже в султанском дворце нет вещей, способных смутить меня, а то и свернуть с положенного Аллахом пути, но, какова же ирония, одна /вещь/ все же нашлась. Мне казалось, что план мой идеален, но я не учла одну очень важную деталь — султан вне этой чертовой системы. Невозможно одному планировать то, над чем целые миллионы не имеют никакой власти". — Сумасшествие, — голос султана резанул по ушам. Таким тоном не обращались ни к тому, кого отчаянно желали видеть, ни к другому, чье присутствие было желаннее всего на свете. Это был голос, предназначенный лишь ей одной — слишком много было вложено в это короткое слово, произнесенное вместо приветствия. Александра угрюмо молчала, в невежливом и дерзком жесте скрестив руки на груди. Как и в прошлые их встречи, она не спешила упасть пред ним на колени, без страха запачкав темный антери, и не целовала брезгливо вытянутую вперед руку. Она не сделала ничего — стояла подле прикрытой двери, которая в очередной раз отделяла их двоих от остального двора, и смотрела будто бы сквозь султана. Словно он был чужим для нее. — Сумасшествие, — снова повторил мужчина, осторожно заглядывая в равнодушное лицо брюнетки, — видеть тебя уже в третий раз. Если она не нервничала, то зачем было это быстрое и неловкое движение — легкий взмах руки с птичьими косточками, которые уцепились за ее худую поясницу? — Взаимно. Итачи предложил ей присесть, и Александра, не на удивление, согласилась. Как только она очутилась на мягком пуфе, набитом пером лучшей птицы, она мгновенно ощутила на себе всю прелесть общения с наместником бога на Земле — казалось бы, такая физиологическая чепуха, но мягкость ее сидения здесь изрядно отличалась от гаремной. В этом был определенный смысл, только Александра не могла еще определиться, нравился ли он ей. — Я бы мог спросить про твои дела или заговорить о другой ненужной чепухе, но не стану этого делать. — Отчего вдруг? — А зачем мне это? — ответил вопросом на вопрос Итачи. Девушка заметила, что сегодня он пребывает не в лучшем расположении духа. Да и отсутствие зеленого чая с восточными сладостями указывало на то, что формат их сегодняшнего диалога будет отличаться от вчерашнего. Неизвестно только, в какую конкретную сторону. — Во-первых, ничего не может быть скрыто в стенах этого дворца — даже твое собственное настроение, поэтому для меня нет необходимости выуживать это из тебя. Просто глупости. И вторая причина еще проще и яснее, чем первая. Странно, что ты спросила. — Хотите сказать, что вам наплевать? Так просто? — Нет, — мягко не согласился Итачи, хотя Александра, сегодня особенно внимательно смотрящая по сторонам, приметила, что его мягкий ответ является скорее проформой, чем истинным состоянием души. — Немного не так. Вторая причина заключается в том, что мне хотелось бы послушать тебя. — Послушать? — недоумевающе переспросила она. — Не повторяй то, что слышала. Считай это приказом, а у тебя нет выбора, когда я говорю так. — То есть, я не могу отказаться? Уклониться от выполнения ваших... приказов, султан? — Я уже сказал тебе, чтобы ты перестала повторять очевидные вещи. Посредственность тебе не к лицу — она прибавляет возраста. — Как жаль, — ухмыльнувшись, протянула она. — Очень жаль. Чем я могу порадовать вас, господин Итачи? — Нет в мире вещей, которые ты бы могла совершить, чтобы порадовать меня, — просто ответил он. И эта короткая реплика, впрочем, таила в себе некоторое лукавство. — Тем не менее, сегодня у меня есть настроение дать слово тебе. Я давал его вчера, давал даже больше, но это не то, о чем я хочу говорить сейчас. — Доверие к людям, которые абсолютно того не заслуживают, однажды погубит вас. — С чего ты решила, что я доверяю тебе? — удивился султан. — Это совершенно не так. Одно дело — отдавать человеку право вести разговор или дело любого другого толка, но быть вовлеченным в это, может, даже больше, чем лицо, пользующееся доверием. Но совершенно другое — вверить себя и важные жизненные течения в руки второму человеку, отдав ему не столько контроль над ситуацией, сколько самого себя. Посуди сама, какой у нас исход. — Смешанный, полагаю, — флегматично отозвалась Александра. — Или третий. В котором доверия не существует вовсе. — Верно, — кивнул султан. — Однако не уводи меня от желаемого, а себя — от приказа. — Что мне нужно рассказать вам, султан? — Правду. — Правды не существует. А те, кто так усердно ее ищут, самые прожженные лжецы на свете. — Тем не менее, ты боишься ее, — уточнил Итачи. — Надо же, вы запомнили мои вчерашние слова. Не ожидала. Именно потому, что никто на свете еще не сумел познать ее, она пугает меня. Ни больше, ни меньше. — Никто на свете не сумел встретить морское чудовище или летающего в небе человека. Почему же ты не страшишься кого-то из них? — Вы провоцируете. — А ты лжешь. Что с того? Доверие (или его отсутствие) в том числе включает в себя игру по чужим правилам. — Не находите ли вы, что этот диалог лишился смысла, так и не успев его приобрести? — глухо, все так же безэмоционально спросила Александра. Не похоже было, что ее действительно интересовал ответ на этот вопрос. — Нахожу, — согласился Итачи. — И в этом есть только твоя вина. Александра-хатун, исполняй же приказ. Они оба замолчали. Глаза, по оттенку так сильно похожие друг на друга, встретили друг друга впервые за этот день. Однако, несмотря на их схожесть, мысли, плавающие в глубинах этих омутов, разнились совершенно полностью. — Нет в истории моей жизни ничего такого, что было бы вам, господин, интересно услышать. В ранней юности попала в дом к госпоже Цунаде и жила там, обучаясь разным культурам и наукам, чтобы однажды в день, похожий на сегодняшний, сидеть перед вами. Скука смертная, не над чем и повздыхать, — притворно загрустила она, прижимая сухие ладони к груди. — Насколько искусственна твоя скорбь, настолько и скудна твоя правда, — сказал султан. — Годы подле трона научили меня распознавать неоткровенность и чувствовать любую неловкую ложь. — Ваше чутье вас подводит в этот раз. — Отнюдь, — спокойно возразил Итачи, с неудовольствием замечая, что Александра вновь отвела взгляд. — Мой глаз не настолько замылился под тонной бесконечного притворства (искреннее уважение великому визирю и остальным), чтобы я смог пропустить такую щекотливую обманку. А, уж тем более, поверить в свою несостоятельность. — Что вы хотите от меня услышать? — продублировала свой вопрос девушка, и мужчина, внимательно приглядывавшийся к ней, с легким ознобом понял, что она тревожится. В ее словах была какая-то вымученная дерзость, а в движениях — скрытый протест, и все указывало на то, Александре максимально неудобно находиться рядом с ним. Она не выбирает стратегию скрытого флирта или открытого отвращения, как это случалось с ними в прошлые разы. Она просто... не выбирает. Возможно, она думала, что, сбросив маску самоуверенной глупой девицы, она станет ему неинтересна, и султан быстро откажется от дальнейших свиданий. Аллах, как же она ошибалась! — Чтобы наш разговор окончательно не превратился в блуждающую по миру актерскую группу со смеющимися шутами, я не буду задавать тебе тот же вопрос, — осторожно, но вполне миролюбиво сказал мужчина, следя за реакцией девушки. Вряд ли ему показалось, что она позволила себе облегченно вздохнуть. — Будем считать, что ты выполнила этот приказ. Мне не хочется обжигать твое лицо и свою правую руку тяжелой пощечиной, откровенно говоря, поэтому в этот раз я закрою глаза на твое увиливание. Но будь уверена, что правда дойдет до моих ушей — от тебя ли самой, либо от совершенно постороннего человека. Живя, как ты вчера говорила, в огромном механизме, работая в команде с миллионом таких же винтиков, не забывай, что если один из них подчиняется мне, то я могу властвовать над всеми. Закон командной работы. — Султан, — сказала вдруг наложница, перед этим выдержав тяжелую минутную паузу, — оставьте свою доброту тем, кто действительно в ней нуждается. — Доброта и добрая воля — разные вещи... Александра вскинула тонкую руку с обнаженными запястьями вверх, кончиками пальцев практически касаясь приоткрытых в удивлении губ султана. Этот жест в ту же секунду показался ей лишним, почти интимным, поэтому она скоро одернула руку. Девушка долгую секунду смотрела на свою ладонь, почти клейменную касанием к лицу Итачи. После чего, едва заметно дрогнув, соединила ее с другой, чистой, ладонью опуская их на свои колени. — Наверное, — негромко сказала она. — Однако жизнь часто стирает границу между самыми противоположными вещами, что уж говорить про наименее очевидные. Султан ответил ей долгим, проницательным взглядом. Атмосфера между ними была такой, какую им еще не приходилось чувствовать на себе. Быть может, именно об этом писали дамские романы, — чувство трогательного смущения и жгучего стыда, боязни сделать что-то неправильно и полном принятии существа друг друга, — потому как иное объяснение происходящему Итачи не мог дать. Это было волнительно и горестно одновременно — они обменивались быстрыми взглядами из-под ресниц и долго молчали, иногда срываясь на бестолковые споры и громкие глупости, после которых схлестывались в молчаливой баталии, сверля друг друга полными от непонимания глазами. Александра проиграла ему в шахматы. Хотя, надо сказать, что разноцветные фигуры, которые они складывали в шелковые мешочки со своей стороны, не сильно отличались по своему количеству — он буквально вырвал свою победу. — Вот же черт! — сквозь зубы выругалась изрядно распаленная этой игрой девушка. Стало быть, она рассчитывала оставить победу за собой. — Я никогда раньше не проигрывала в шахматы! — Правда? — с легкой улыбкой спросил султан, любуясь видом раздраженной и особо очаровательной сейчас девушки. Александра чуть стушевалась, когда поняла, что ее разочарование не должно было быть таким ярким. — Да. — Ты расстроена? — склонив голову набок, спросил Итачи, хотя уже видел ответ на этот вопрос — она была расстроена той сладкой печалью, которая окутывает любую девушку, когда та уступает близкому человеку в любимом деле. Чувство, само по себе противоречивое, но следующее по пятам за каждым, чье сердце... — Никак нет. Следующий раунд будет за мной, султан, — ослепительно улыбнувшись, сказала Александра, и Итачи показалось, что она борется с желанием подмигнуть ему. А, может, искорки в ее глазах были плодом его воображения. — Как знать, — пожал плечами он. Итачи обратился к шахматной доске, собираясь убрать лежащие фигуры обратно внутрь — Не зря меня считали лучшим... — Александра запнулась, и страшная тень, невидная глазу султана, пробежалась по ее лицу. Она быстро исправилась, — лучшим игроком, лучшей играющей в шахматы девушкой. — Довольно похвально для девушки твоих лет, — согласился султан, захлопывая открытую для фигур доску. — Спасибо тебе за взятую с трудом партию. — Еще чего, — фыркнула она, — это ваша первая и последняя благодарность, так что не вводите себе в привычку. Не вводите себе в привычку совершенно ничего, — намного тише добавила она, и Итачи ответил ей удивленным взглядом. Они коротко прощались, стоя у дверей, и, выходя прочь из шикарной султанской залы и следуя в свои новые покои, Александра надеялась, что легкое прикосновение господина к своей спине на прощание ей просто почудилось. Как и тяжелый взгляд Кабуто, который снова сопровождал ее, упершийся поверх ее поясницы.