Pietas

Путь в соседний город, куда сейчас был направлен служить Шисуи-паша, показался бы ему, бывалому путнику, одной минутой, поэтому Шисуи решил не уезжать с рассветом, а отправиться после завтрака. Во дворце господина Итачи его больше не держали никакие дела, так что отъезд его стал лишь вопросом времени и его собственного комфорта. Обсудив дела государственной важности с господином Ямато, одним из лучших султанских бейлербеев, Шисуи в очередной раз подивился, что ему выпала честь служить под голубым небом их империи, облака над которой разгоняются всего лишь взмахом вышитого парчой рукава господина Итачи, его давнего приятеля. На его лице расплылась самодовольная улыбка, когда он подумал о том, что не зря заприметил этого мальчика, читающего свои книжки шехзаде, и не просто так проявил к нему высокие чувства, основанные исключительно на благородных душевных порывах, не имеющих под собой основу из лжи или корысти. Получилось бы у него, сына наместника не самой роскошной провинции, обрести божье благословение и белоснежным журавлем воспарить под этим лазурным небосводом? Или же его участь — быть серой пичужкой, маленькой и грязной, тарахтящей в такт ругани базарных баб? Шисуи было по обыкновению сложно ответить на вопрос, диктуемый госпожой Судьбой — самой коварной женщиной, матерью и убийцей всего сущего. Он не мог знать наверняка — купаться ли ему в песке под визг дворовых мальчуганов или же цепкими мощными лапами хватать мышиную холку, маячащую перед острым взглядом. Но, несмотря на неразрешимость некоторых вопросов, мужчина смог решиться на то, что имеет сейчас. А имел он великую ценность. Более дорогую, чем сотня рубинов, и более редкую, чем бусины черного жемчуга. Он имел свою жизнь. Но, ведомый человеческой жадностью и биологическими инстинктами, Шисуи хотел бы иметь чашечку ароматного кофе перед своим отбытием. Он бы с удовольствием трапезничал с султаном, но господин Итачи, с которым он виделся минувшим днем, довольно сухо оповестил его о жеребцах, которые приготовлены для его отъезда, и не решился оказать ему честь присутствовать на проводах. Хотя, о каких проводах может вестись речь? Ценный подчиненный, запрыгнувший (а вернее даже, закинутый) на более высокую ступеньку султанской иерархии, отбывал на свое новое рабочее место. Естественно, что у великого султана было слишком много дел, чтобы присутствовать при этом. Чутье подсказывало Шисуи, что это их не последняя встреча. Если бы паша знал, при каких обстоятельствах он увидит великого султана в следующий раз, то тюрбан на его голове послужил бы отличным прикрытием для множества седых паутинок, разбегавшихся по его черным волосам. Не было причины отказывать себе в чашечке черного молотого, тем более, что султан представил его своим слугам как уважаемого гостя, так что честь для них — услужить господину напоследок. Было бы грубо с его стороны прокрасться на кухню и потребовать своего, поэтому Шисуи, встречавший это утро на пороге своей комнаты, выловил мальчишку-слугу и весьма вежливо попросил подать кофе себе в комнату. По последней архитектурной задумке софра, на которой по обыкновению подавалось кушанье, была прямо там, что для Шисуи, жившего на расстоянии четырнадцати дней от столицы, являлось едва ли не дерзостью. Но то был дворец Итачи — там царили его правила. Вскоре принесли кофе. Чашнигир, проскользнувший в его покои вслед за двумя слугами, приятно польстил паше, и тот со снисходительной улыбкой позволил ему промочить губы своим напитком. Эта процедура была вполне естественна для султана, чья жизнь постоянно висела на волоске из-за черной зависти и палящей ненависти некоторых персон, однако не каждому паше было дозволено испытать трепет низших созданий на себе. Раболепных, кротких, слизывающих жидкий яд с золотых пальцев. Но минутный триумф горделивого сознания был прерван коротким стуком в дверь. Шисуи, сидевший на взбитой подушке, встрепенулся в непонимании того, кто мог пожаловать в его комнату. Коротким движением головы он приказал слуге отворить дверь и отставил столовую утварь от себя в ожидании гостей. — Доброе утро, Шисуи-паша. В залитую утренним светом комнату неспешно вплыл Какаши. Шисуи поспешил подняться на ноги, чтобы достойно приветствовать этого важного человека. Надо сказать, что ему было отчасти совестно и даже страшно, потому как он не проявил должного уважения перед великим визирем в их первую встречу. Более того, вел себя вольно и недостойно. Будь он на месте визиря Какаши, то отдал бы приказ вздернуть заносчивого грубияна, однако слуга был под стать своему повелителю — до пугающего мягок. — Приветствую вас, великий визирь. Они со всей учтивостью приветствовали друг друга, но напряжение, витавшее в воздухе, не дало им расслабиться и с легким сердцем начать беседу. Да и о чем им было беседовать? Великий визирь при султанском дворе — невероятно важная должность, требующая от занимающего ее максимального внимания и огромной ответственности за каждый шорох, что случался в этих стенах. Вряд ли у него было много свободного времени, которое он предпочитал тратить на трапезы. Но вот, Какаши здесь, он отпустил двух слуг, которые спешно вышли из комнаты, оставив мужчин наедине. — Вы уезжаете с минуты на минуту, не так ли? — легко улыбаясь, спросил Какаши, когда они вместе присели на отоманку, стоящую подле большого окна. На красивом лице визиря гуляла тень улыбки, одна его глаза — цвета майской грозы, имели выражение человека, который настроен серьезно. Улыбка не могла ввести его в заблуждение. Шисуи внутренне содрогнулся. — Это так. Жеребцы, любезно одолженные для меня великим султаном, бьют копытами в ожидании моего присутствия в карете и своей работы. — Взглядом, обычно сурово выискивающим жизненные и государственные несовершенства, я осмотрел их — это прекрасные скакуны, который в один миг доставят вас до соседнего города. — Для меня честь осознавать то, что вы потратили на это свое время. Мне стоит извиниться перед вами, визирь Какаши. Ради Аллаха, простите мне мою грубость, в которую я окунул вас при первой встрече. Я не знал, что предо мной вы, великий визирь, поэтому позволил себе обращаться с вами как с дворцовым пажом. "Интересно, Шисуи-паша думает это, ведомый чувством искреннего раскаяния или же страха за свою шкуру? Я едва ли могу ответить на этот вопрос, но то самое чутье, подвластное лишь человеку на службе, говорит мне, что передо мной — честный человек. Хоть и ведомый своим честолюбием. Однако, не суди, да несудим будешь". — Аллах вам судья, — мягко ответил Хатаке. — Но я не держу на вас зла, так как знаю, что непристойности, слетевшие с вашего языка, были лишь следствием незнания. Шисуи приободрился, когда Какаши сказал, что не держит на него обиды. Однако радость от собственной сохранности длилась недолго, потому что мужчиной завладело недоумение. Что понадобилось великому визирю в беседе с ним, простым пашой, пусть и переведенным на службу в соседнюю область? Какое дело затевает Какаши Хатаке, и в чем смысл его, Шисуи, появления? Какаши не был глупым или слепым человеком. Совсем наоборот, дослужившись в столь юном возрасте до статуса великого визиря, он обладал качествами, противоположными слепоте и эмоциональному идиотизму. Будучи персоной, не склонной к драматизации вещей, он решил не дожидаться точки кипения нетерпеливости и непонимания Шисуи, и задать разговору ту тему, ради которой он явился сюда. — Настроение, в котором пребывал великий султан, переговариваясь с вами, не укрылось от моих глаз. Я даже через ткань кафтана своей обнаженной кожей чувствовал мягкость его обращения к вам, Шисуи-паша. Уверен, что вы тоже это почувствовали. Господин Итачи — человек за гранью нашего понимания, поэтому нам, простым смертным, никогда не получится вникнуть в тайну его сущности, поэтому я, его верный слуга, послушно закрываю глаза и ныряю в омут, который был взбаламучен его сильными и знающими руками. Я хочу довериться вам, господин Шисуи. Довериться так, как никому в жизни. Зрачки Шисуи расширились. Он, не специально состроив комичное выражение лица, очень внимательно заглянул в серые глаза визиря, которые будто бы играючи рассматривали деревянную панель сбоку от него, украшенную спелыми гранатами. Когда их взгляды встретились, оба почувствовали, что в эту самую минуту в воздухе вокруг них витает что-то очень важное, и им нужно объединить свои усилия, соединить наполненные жизнью ладони и схватить разгадку за длинный серебряный хвост. — Признаюсь честно, что не ожидал от вас откровенности, — медленно, выбирая каждое слово, сказал Шисуи. Какаши чуть усмехнулся и повел плечом. "Я сам от себя не ожидал", — говорила его поза. — Мы с вами, господин Какаши, находимся в одной лодке, которая на данный момент тихонько покачивается где-то в глубине морских простор, однако стоит только произойти намеку на ветер, так она тут же распустит свои паруса и понесется вперед, чрез бури и штормы, подгоняемая любовью к своему повелителю и абсолютной жертвенностью собственных интересов. — Вы правы, Шисуи-паша. Ваша манера мыслить заставляет меня думать, что я принял правильное решение, раз пришел к вам. — Не могу вас обманывать, визирь, потому что ваше решение — только ваше дело, и я за него не ответственен, однако со своей стороны обещаю полное погружение и внимательность к любому вопросу, какой вы только не выскажите. — Не убежите ли вы в страхе, поджав хвост, если я скажу вам, что наша беседа будет о самой сокровенной вещи, что есть только в нашем государстве? — спросил Какаши, и Шисуи почувствовал, что очень многое зависит от его ответа. Отец — мелкая сошка на фоне султанского могущества, передал ему не только свой дерзкий нрав и гордый характер, но еще и множество нереализованных самостоятельно амбиций, которые проникли ему под кожу, как тысяча вредных паразитов, и отложили внутрь его головы свои яйца, чтобы однажды настал тот день, когда из них вылупились бы новые существа, не позволявшие Шисуи забыть старые идеи. Быть султаном — быть первым. Быть султаном — быть богом. Быть султаном — быть собой на фоне материального благополучия. Быть султаном — значит по-настоящему быть. — Не в моей компетенции бояться простых слов, визирь. — А если я добавлю, что изо рта моего выйдут такие слова, которые будут иметь за собой череду неминуемых последствий. Возможно, что весьма для вас губительных. Согласитесь ли вы выслушать их и присоединиться ко мне? — Какаши снова заглянул ему в глаза, силясь найти в них ответ на свой вопрос. Откровенно говоря, их зрительный контакт был довольно интимен в эту минуту. Настолько оба были взволнованны, что не чурались открытых и прямых взглядов, которые в обычное время сочлись бы дерзостью али невежеством. — А я разве имею право выбирать? — Всякая букашка под нашими подошвами имеет это право. Другое дело, что им не пользуется. А вы, Шисуи-паша, можете встать и притвориться, что этого разговора не было, а я зашел к вам, чтобы пожелать доброго пути. Я не буду осуждать вас за это, потому что не в моей компетенции судить. Все, что я могу — служить султану Итачи. — Я не понимаю, что вы имеете ввиду, — нахмурился Шисуи. Видит бог, никогда в жизни ему не было так тяжело, ни разу еще он не стоял перед таким сложным выбором, и плевать, что его решение означало лишь беседу между двумя. Наплевать! То, что обычно называют шестым чувством, предупреждало мужчину о том, что беседа с Какаши Хатаке — начало новой истории, совершенно чистой страницы, писать на которой уже будет не он. Это и пугало, и интриговало одновременно. — Но, пожалуй, что я хочу вас понимать. — Отдаете ли вы себе отчет в том, что делаете? — сухо спросил Какаши, и Шисуи услышал в его голосе служебно-повелительные нотки, которых не было раньше. Эти манеры быстро бы выдали в Какаши государственного человека, поэтому он научился скрывать их по необходимости. В перечень его обязанностей служили и обходы торговых кварталов, и действия на грани шпионажа, когда визирю приходилось вживаться не в свою шкуру ради великой цели. Но очевидно, что таким тоном визирь обычно разговаривал с иностранными послами и слугами, когда на кону стояло доброе имя султана и его состояние. — Отдаю, великий визирь, — твердо ответил Шисуи. Он не знал, каково это — быть султаном. Но мог на своем примере убедиться, что быть слугой султана — не менее сложный навык, требующий от человека полной отдачи, на грани жертвенности. — Разговор, как вы уже, наверное, догадались, будет идти про нашего великого повелителя. — Да, это не стало для меня сюрпризом. — Однако... — Какаши выдержал эффектную паузу, — актер, — и продолжил, — вектор его развития наверняка вам неизвестен. "Откуда бы", — подумал Шисуи, но вместо непочтительной язвительности ответил со всей внимательностью: — Вы правы, не известен. Но мое сердце, полное любви к великому султану Итачи, дрожит от нетерпения и страха за своего повелителя. Подтвердите мои опасения или же скорее опровергните их. — Так значит, что вы тоже имеете опасения? — на долю секунды по лицу Какаши пробежала дымка задумчивости на грани с болезненным пониманием. — Я открою вам свои мысли, Шисуи-паша, потому что вижу, что зерно подозрений взошло и на вашей поляне. Шисуи облизал губы, которые еще хранили на себе легкий кофейный привкус. Он видел, понимал, чувствовал всем своим телом, что если сейчас он продолжит слушать, то его уши услышат что-то непоправимое и необратимое, против чего он уже не сможет восстать. Но, несмотря на это, он слушал. Что значит — быть слугой султана? Луч утреннего солнца мазнул по бледной коже Какаши. Все-таки мужчина был удивительно бел для жара этой местности, но внешняя его особенность прекрасно гармонировала с внутренним — он был светел снаружи, потому что носил его и внутри. Идеальный слуга, который живет во имя своего господина, хозяина и покровителя. Неудивительно, что именно он пришел к Шисуи с беседой, потому как чувствовал настроение султана так, будто бы оно было его собственным. — Я внимательно вас слушаю, визирь. — Один мой подчиненный как-то сказал мне фразу, в подлинности которой тогда я усомнился. Звучала она примерно так: "У каждой в мире проблемы есть место, где она берет свое начало. И у абсолютно каждого человека — место, откуда появляется он сам. И то, и другое — в женщине". — Уважаемый визирь, неужели вы клоните к тому, что... — Да, — быстро кивнул мужчина. — Я не клоню, а выражаюсь довольно прямо. — Султану Итачи двадцать пять лет, он немногим младше нас, но, забывая это, чудес он видал явно больше. А уж его мудрости позавидует любой старец. В чем же вы видите камень преткновения? — Дело не в возрасте и даже не в жизненном опыте, Шисуи-паша. Дело в повелителе, который имеет тело молодого мужчины, ум пожилого господина и сердце ребенка. И я переживаю, как бы это сердце не натворило неизбежного. — Вчера он спрашивал меня о трех наложницах, которых я преподнес ему в дар. Спроста ли? Я не предал этому большого значения, однако если ваше сердце подсказывает вам тревогу и волнение, то я обязан спросить — к чему все это? Что мы, рабы божьей воли и слуги великого повелителя, способны сделать? Какаши быстро прошелся языком по нижней губе, и Шисуи узнал в этом жесте себя. — С господином... творится что-то неладное, — отрывисто произнес он. Его нижняя губа едва заметно дрогнула, когда на лице мужчине отобразилось самое настоящее волнение. Пальцы Какаши, длинные и спокойные, отчаянно скомкали ткань дорогого кафтана. — Я, как самый близкий его слуга, вижу это. Вчерашнюю ночь он провел в полубреду. Я говорил с дворцовым лекарем, который не поставил ему никакого заболевания, кроме как самого древнего и неизлечимого — душевную тоску. Мое переживание обусловлено непонимание происходящего... — Кажется, я понимаю, — медленно перебил его Шисуи. Глаза Какаши чуть оживились, и сейчас двое мужчин вновь внимательно глядели друг на друга, пока первый из них тщательно подбирал слова. — Волнуетесь за то, как состояние Итачи отразится на делах империи? Боитесь, что он не пройдет это испытание. Испытание любовью. — Все так, как вы сказали. Это магия — я не могу подобрать иных слов. Я не сомневался в ваших дарах, уважаемый господин Шисуи, однако черноволосая девушка — колдунья, раз за один разговор смогла сотворить с султаном такое. — Брюнетка? Великий господин спрашивал меня о ней, но я подумать не мог, что дело набирает серьезный оборот. — Очень. Честно признаться, так в этой девушке, в ее темной красоте, есть что-то от лукавого. Ее темные глаза — бесовские норы, иначе не скажешь. А малиновые губки — портал в другое измерение, полное таких грехов, о которых не знает сам дьявол. Шисуи не без причины заметил в словах Какаши подтекст, давший ему понять, что великий визирь не остался равнодушным к манящей брюнетке. Хатаке заметил выражение лица паши и истолковал его правильно: — Да. Сначала я заметил ее, после чего господин решил любезно одарить меня, однако сейчас вы понимаете, насколько неважны и пусты были его слова? Пусты на фоне его собственных чувств, я имею ввиду. Я вижу, что господин идет ко дну. И мне нужен человек, который крепко ухватится за его левую руку, пока я буду держать его правую. — И вы видите такого человека во мне? — Да, я вижу, — спокойно согласился мужчина, — потому что господин Итачи да. Согласны ли вы, Шисуи-паша, помочь мне, своему любимому правителю, своей империи? От вас мне нужна лишь полная преданность и готовность ко всему. — Защищать империю — мой долг, как слуги господина Итачи. Но если однажды мне придется спасать ее от рук султана, то я сделаю все возможное, чтобы оказаться на его стороне и сохранить то, что строили наши предки, — Шисуи упрямо поджал пухлые губы, и его темные глаза сверкнули рубиновым блеском. Какаши легко улыбнулся, довольный таким ответом. — Я чувствую, что что-то грядет. Не могу понять, будет ли оно нашим проклятием или спасением, но мы должны быть готовы ко всему. — Вы куда лучше меня знаете великого владыку, но... действительно ли уместны ваши переживания? И хоть я сам ощущаю нечто подобное в глубине себя, однако мое сердце может лгать мне. Справедливы ли ваши слова? Стоит ли затеянная нами игра свеч? — Судьба господина Итачи стоит всего на свете, — твердо ответил Какаши. — Наша задача — переплестись всеми ниточками влажной от соленых брызг ткани, сплестись в единое полотно, чтобы когда нашу лодку настигнет буря, мы были бы готовы расправить белоснежные паруса и встретить ее достойно. — Вы говорите разумные и очевидные вещи. Прошу простить мою неучтивость. — Шисуи-паша, — что-то в голосе Какаши заставило Шисуи напрячься. Все его тело будто бы в один момент превратилось в оголенный нерв, так что любое слово визиря могло совершенно неожиданно на нем отразиться, — я прошу вашей поддержки. Вы были знакомы с господином Итачи задолго до моей службы, поэтому вы знаете, насколько удивителен и огромен мир этого человека. Насколько невероятные чудеса способны там рождаться, настолько же и ужасны беды, разворачивающиеся внутри. И я хочу знать, что если меня не будет рядом, вы поможете султану справиться с собой и жить свою жизнь так, чтобы на том свете не было стыдно перед предками. — Визирь Какаши, я поклянусь вам в преданности и верности так, как клялся перед светлым султанским ликом. Если вы считаете, что моя помощь поможет удержать господина Итачи на двух ногах, то я сделаю все, чтобы оправдать ваше доверие. — Это я и хотел услышать от вас, мой союзник. — Вы получили мою преданность, великий визирь. Чем дольше я думаю об этом, тем больше понимаю, что ваши опасения не родились бы на пустом месте. Та девушка, чье имя означает народная защитница, эфемерно-прекрасна и удивительна. Однако я надеюсь, что ей хватит мудрости не разбить жизнь султана на кусочки, а наоборот, любовью и мягкостью склеить их воедино. — Народная защитница, говорите? — заинтересовался вдруг Какаши. — Да, этот факт вылетел у меня из головы. Но знаете... быть султаном — быть и своим народом, так что мне остается только молиться Аллаху, чтобы эта девушка оправдала имя, данное ей. — Уверен, она сделает это. Ведь это я преподнес ее нашему владыке, — темноволосый мужчина пожал широкими плечами. — И это стало последней каплей моей решимости по отношению к вам, — признался визирь. — Господин Какаши, будьте уверены, что я окажу повелителю ту поддержку, которую он от меня потребует. И даже больше. Ведь знакомство султана с... — порыв сильного утреннего ветра с шумом встретился с витражным стеклом, создав этим столкновением довольно громкую звуковую волну, уложившую под себя прелестное имя. Оба собеседника вздрогнули. Воспитанные старыми сказками и преданиями, верующие в бога и высшие силы, они единогласно, не сговариваясь, посчитали это дурным знаком, — да, знакомство... произошло благодаря мне. — Рад осознавать это, мой друг. Какаши первым поднялся с отоманки и ломаными движениями рук поправил несуществующие складки на своем дорогом платье. Ветер за окном, как по по волшебству, стих, и сейчас их окружала хрустальная дворцовая тишина, присущая разве что роскошным залам и комнатам ленивых монархов. Было ли это затишье перед бурей — неизвестно, однако Хатаке мог с уверенностью сказать, что груз ответственности, тяжелым мешком лежащий на его плечах, стал едва ли не вполовину меньше, когда он решился переговорить с Шисуи. Куда заведет их этот союз? Туда, где их будут ждать счастье господина Итачи и покой их государства. — Я отбываю с минуты на минуту, господин Какаши. Мои двери отныне всегда открыты для вас и ваших людей. Они, как люди при важной государственной службе, чопорно и учтиво попрощались друг с другом, после чего Какаши выскользнул за дверь так же бесшумно, как вошел. Шисуи предстоял длинный путь в свой новый дом.

***

Урок каллиграфии, проводимый старой бубнящей калфой, закончился чуть после полудня. Смертной скукой для ее вольной души и свободного тела было сидеть в четырех стенах, даже если и украшенных гобеленом и золотом, и заниматься столь однообразной работой. Хотя, надо сказать, что чистописание ей полюбилось — девушка находила определенную эстетику в шрифтах и размерах, выписываемых тонкой, но сильной рукой. Сильной на фоне легко рвущейся белоснежной бумаги, по которой она на протяжение часа выводила витиеватые слова, окуная перо в черную тушь. Она писала старую притчу про осла и лошадь, которые всю жизнь на своем горбу возили людей, после чего и сами захотели стать ими. Кривя губы в многозначительной усмешке, она выводила, как они затоптали своих грубых хозяев и надели на себя их одежду, наивно полагая, что этого достаточно, чтобы войти в мир людей. Глупые животные! Украв манеры, они не способны были украсть саму суть. Первый же крестьянин, встреченный на пути в город, высмеял нелепую скотину, когда те, изъясняясь на своем языке, попробовали завязать с ним дружескую беседу. Мужчина, посмеиваясь, уже давно скрылся за горизонтом, а осел и лошадь продолжали свое гневное ржание, которое больше походило на раскат грома, чем на голос человека. Так долго возмущались они человеческим невежеством, как не заметили, что исхудали и ослабли до того сильно, что людские наряды мешками повисли на их волосатых телах. И посмотрели друг на друга осел и лошадь, покачали длинными ушами, и так и умерли, думая, что стали людьми. Как осел и лошадь закончили свою жизнь, отчаянно пытаясь стать людьми, так и прелестная незнакомка "примеряла на себя человеческую одежду", занимаясь каллиграфией в султанском гареме. Девушка за час упорной работы успела вывести треть от притчи: ее руки были необычайно ловки. Это не было новостью или неожиданностью для личного султанского гарема, однако, старуха-калфа, чьи сморщенные смуглые руки были заляпаны тушью, в недоуменном удивлении вскинула белесые брови, с ног до головы оглядывая сидящую пред ней. — Мадам, могу я быть свободна? — кротко спросила она, узорчатым платочком, лежащим пред ней на столе, оттирая черные брызги со своего запястья. Девушка на редкость хорошо писала, однако аккуратности ей все же не доставало. Слишком сильно она давила на перо. — Александра-хатун, — устало пророкотала женщина, отвлекаясь от работы девушки Ино, которая была выполнена гораздо более скверно, что и раздражило старуху с изрядно потрепанными нервами, — дрянная девчонка, время урока едино для всех. — Но я закончила раньше, мадам, — усмехаясь, возразила девушка. Ее тонкие губы то и дело складывались в озорную усмешку, что выводило старую калфу на праведный гнев. — Брехня, — отрезала она. — Часы занятия постоянны и обозначены, а ты, наглая девка, воспользовалась несостоятельностью своих сестриц, которым потребовалась моя приглядка, чтобы пораньше освободиться от урока. Как ты смеешь! Ни капли искренности не мелькнуло в черных глазах, когда девушка, названная Александрой, улыбнулась, обнажив белые зубы, и, стрельнув глазками в сторону Ино и остальных, в приступе лживой покорности опустила взгляд на свои колени, покрытые длинным гемлеком пурпурного цвета. — Прошу меня простить, — голосом юной девы, знававшей лишь прведную жизнь, попросила она. — Мне всего лишь не терпится приступить к новому уроку, мадам. Ничего я не желаю сильнее, чем нового занятия с вами или другой уважаемой калфу. — Чертовка! — мгновенно взвилась старуха, в чьих заплывших от старости глазах мелькнула самая настоящая ярость, которая являла собой абсолютное непонимание ее мотивов и преданность своему делу. — Как ты можешь в этих стенах говорить, что существует что-то более важное, чем жизнь великого повелителя!? — Виновата, — согласилась она, осмеливаясь поднять взгляд на стоявшую пред ней женщину, что много лет служила во дворце и привыкла обращаться с наложницами как с дворовыми шавками — не раз они страдали от ее сухой, но тяжелой руки. Калфа чуть было не отшатнулась от нее назад, путаясь в своем длинном платье, когда заметила родственную с бесовской искру внутри глаз этой девушки. — Нет в мире ничего важнее султана, госпожа. Наверное. — Дьявольское отродье! — с превеликим отвращением прошептала калфа. Ее нижняя губа задрожала, как часто случалось с ней в моменты волнения. — Я бы велела отхлестать тебя по пяткам, потому что Аллах не любит грешниц, но в этот раз я буду милосердна к тебе. Девушки, сидящие с ними в одном классе, напрягли свои хорошенькие ушки, прислушиваясь к этой интересной беседе. Та, которую назвали Ино, — она прибыла во дворец вместе с таинственной Александрой, которая поначалу не желала открывать им тайну своего имени, — большими голубыми глазами наблюдала за разворачивающейся картиной. Не в первый раз Александра проявляла невиданную дерзость, которая сходила ей с рук. Да, она была чрезвычайно хорошенькой и прелестной, голос ее звучал как пение тысячи райских птиц, а манеры были под стать царице — но и она тоже! Она, Ино, была ничуть ни хуже этой черноволосой плутовки. Та же каллиграфия — своей рукой Ино рисовала великолепные картины! Куда интереснее и замысловатее даже самых витиеватых букв! Ее воспитание ушло далеко вперед, потому как наложница знала, как нужно преподнести себя и свои достоинства, чтобы быть оцененной сначала старухами-служанками, а потом и самим султаном. В первую их встречу султан был занят дерзким поведением Александры, но Ино не сомневалась, что девушка, — вольная глупая пташка, — не протянет во дворце слишком долго и не станет фавориткой великого Итачи-султана. Слишком дерзка, чтобы плавиться в милости повелителя. Почему Александре прощалось так много — загадка. Однако, Ино была воспитана по другим канонам, учившим ее думать о воле и благе господина Итачи, а не о грубых девицах, которые слишком выского о себе мнения. Девушка сморщила маленький носик и вернулась к своему листу, специальным платочком стирая неловкие капельки. — Так-то лучше, — одобрительно сказала ей калфа, которая вновь возникла за ее спиной. Старуха взяла себя в руки, поэтому уже не выглядела такой разгневанной, но Ино нутром чувствовала волны неприязни и раздражения, которые расползались от ее сухой фигурки по всей комнате. — Старайся больше, Ино-хатун, старайся днями и ночами, чтобы девушки вроде тебя становились фаворитками. Остальные восемь девушек, которые помимо Александры и Ино присутствовали в классе, прекрасно поняли, с каким настроением была сказана эта похвала, и кому на самом деле она предназначалась. — Ино-хатун, — вдруг обратилась к ней Александра, которая приподнялась со своего места. Их парты находились через одну, поэтому той не стоило никакого труда разглядеть каллиграфию блондинки, — у тебя замечательно получается. Я уверена, если бы повелитель Итачи интересовался завитушками на бумаге, ты была бы успешнее всех! — Александа-хатун, — тоном, не предвещающим ничего хорошего, сказала Ино. Щеки ее раскраснелись, а в голубых глазах, обычно похожих на водную гладь, мелькнуло что-то темное, — зачем же ты такая дерзкая со своей сестрицей? Помнится мне, что недавно ты и слова вымолвить не желала. Так что же теперь?! — Причем тут дерзость, — Александра пожала закрытыми плечиками. — Я всего лишь указала на талант своей сестрицы. В чем же мой грех? — девушка хлопнула длинными ресницами. — Прекратите этот балаган. Немедленно, — сквозь зубы процедила калфа, становясь в проходе между их партами. Казалось, что вот-вот она двумя руками схватит бунтовщиц и столкнет их хорошенькие лбы друг с другом. Прозвенел колокол, объявляющий об окончании урока. Александра, откровенно посмеиваясь, встала с насиженной лавки и, сверкнув черными очами, очаровательно улыбнулась двум разгневанным женщинам, после чего устремилась прочь, явив им ровную спину. Лицо ее, украшенное улыбкой, воспринималось совсем иначе — что-то по-детски лукавое жило в ее чертах. Не то, чтобы даже красивое, — красота — это меньшее, что могла предложить султанская наложница, — а именно, что притягательное. Завораживающее, быть может. И старуха-калфа, и завистница Ино видели это. Более того — они чувствовали. И если первая лишь приподнимала брови и срывалась на гневные крики, то вторая могла лишь пустить вертлявого червячка обиды в свое женское сердце, которое отчаянно и озлобленно билось при виде успешной соперницы. Просто девчонки, вошки, грязи из-под ее ногтей! Успокоения для самой себя толку не принесли, однако Ино не просто так попала в гарем — она была хорошо воспитана, поэтому молча поднялась с лавки и вместе с остальными девушками вышла из залы. — Она демонстрирует немыслимую для гарема дерзость, — говорит Ино Сакуре, с которой они и прибыли сюда. — Хотя, есть даже и забыть о нашем предназначении, то как может существо, рожденное быть женщиной, вести себя столь ужасным образом? Не могу понять, что у нее на уме? Сакура лишь пожимает плечами и растерянно думает о том, что во дворце, — облачном рае на Земле, — назревает нечто темное и густое, тем же жестом, каким черная туча вплывает на лазурный небосклон. Сегодня предполагался урок литературы, на котором девушки бы с выражением, полным чувственности и трепетания перед буквами, зачитывали бы пыльные талмуды из султанской библиотеки, однако, по воле случая или Аллаха он отменился, поэтому остаток дня девушки были предоставлены сами себе. Разумеется, их свобода была вышколенная и условная, но все равно греющая сердца самых ленивых и расположенных не к постели султана, а к мягкости его диванов. Как только Александра вышла из классной комнаты, прижимая аккуратные ладони к низу укрытого живота, ловкая рука будто бы убрала озорную улыбку с ее лица, как ветер одним точным движением убирает упавший листик с ровной водной глади. По периметру коридора, который вел к девичьим комнатам, стояли черные евнухи с пустым выражением лица и абсолютной усталостью в глазах, которым дела не было до странных метаморфоз, творящихся с Александрой. Не только евнухам. Никому не было дела до того, что происходило внутри этого создания — за ее трогательным белоснежным лицом, на публике играющим тысячей озорных ухмылок. Позади нее слышались шаги и негромкие переговоры остальных наложниц, которые, семеня пышными юбками и панталонами с серебряными цветами, шли за ней. В самом деле, они просто-напросто шли в одном направлении, так как коридор не подразумевал других дорог, однако Александре, вышагивающей в туфлях из белой лайки, хотелось думать, что они, — толпа напомаженных девиц, — шли аккурат за ее спиной. Как в старые добрые времена. Неожиданно в конце коридора, заканчивающегося массивной дверью из дорогой породы дерева показался человек, которого девушки мгновенно опознали как единственного белокожего евнуха, который брал над ними некоторое шефство. Девять девушек, в том числе Ино и Сакура, которые за пару шагов нагнали застывшую Александру, недоуменно уставились на вошедшего. Никто не ожидал увидеть мужчину по имени Кабуто здесь, в такой час. Они вежливо приветствовали друг друга, но дух напряженного любопытства, витающий в воздухе, никому не дал должным образом расслабиться и отпустить себя. Впрочем, это было и не нужно. — Александра-хатун, — Кабуто вежливо обратился к единственной девушке, которая стояла и рассматривала стену позади мужчины. Она едва заметно вздрогнула и подняла взгляд — уверенный и прямой, — с особой почестью приветствую вас. Великий повелитель пожелал встречаться с вами. Александра, что было видно по ее лицу, на которое тут же набежала тень сомнений, едва ли не расхохоталась ему в лицо — смехом хлестким и издевательским, какой никогда не должны были издавать из себя женщины султанского гарема, но смогла взять себя в руки и вздернуть тонкую бровку, глядя ему прямо в глаза. На секунду ей показалось, что Кабуто выглядит слишком заинтересованным в этом поручении для мужчины в его положении, хотя он и приглушал любые свои эмоции, но она решила не предавать этому большого значения — у всех свои секреты. — С какой стати? Кабуто, не ожидавший такого ответа, опешил. Его бледные руки пальцами-пауками покружили вокруг живота, потом сложились в замок за его спиной. Но не зря он был главным евнухом, поэтому спокойствия ему было не занимать. — Приказ повелителя. О большем меня не осведомили. — Какая жалость, — вздыхая, ответила девушка. — Что же, — гораздо громче сказала она, поворачивая хорошенькую головку вбок, чтобы видеть удивленные, а местами и перекошенные лица наложниц, — придется пойти. Слава Аллаху, что калфа, чья рабочая территория осталась далеко позади, не слышала дерзости ее слов. Кабуто коротко кивнул ей и посторонился вбок, уступая девушке, которая попала в гарем пару дней назад, дорогу к самому султану. Закрывая за собой тяжелую дверь, Александра злорадно подумала, что она сожалеет о неимении идеального слуха — хотелось бы услышать скрип зубов остальных девушек. Особенно Ино. Евнух повел ее путями, где еще не бывала ее новоприбывшая ножка. Хотя, откровенно говоря, никому из султанского гарема еще не удавалось выходить за его пределы и посягать на личную территорию султана и других его слуг. Сравнение со скотным двором, отлученным от мира людей, было бы уместным, если бы главенствующим человеком не был Итачи, который жизнь любой букашки ценил на вес золота. Не говоря уже о живых девушках. Но, как нам уже известно, ценить он их предпочитал на расстоянии, заглядывая в их покои всего лишь раз в месяц, — в гаремный день, — где его встречал хороший кальян и пустая комната. Исключением стал лишь прошлый раз, когда войдя на территорию гарема, Итачи увидел троицу от Шисуи. Ино, Сакуру и девушку без имени, которую желал видеть уже через день. Султан захотел увидеть ее не в гаремных комнатах. Это было совершенно не здравым, не логичным решением — с чего бы вдруг? Неужели он решился случайную незнакомку возвести в ранг законной жены, которая имела бы право гулять в любом закутке его дворца? Просто безумие. Александра сделала глубокий вдох, приводя себя в чувство. Негоже ей, дочери своих родителей, дрожать осиновым листом перед встречей с тем, кого искренне презираешь. Да и в чем она — ее дрожь? В страхе за свою шкуру? Едва ли. Девушка, оказавшись здесь, уже и забыла, что есть страх, и где простираются его границы. А инстинкт самосохранения у нее отсутствовал с самого детства, что нередко становилось поводом для порки ее тощей задницы, которую в воспитательных мерах применял ее отец. Знал бы он, насколько бесполезны были эти манипуляции. Он мог наказать это тело, причинив ему физическую боль, но вот нанести вред этой душе — задачка не из легких, с которой, ох и ах, не справился еще ни один мужчина на планете. И она знала, что султану Итачи, — очередному титулованному глупцу, — ее жесткое мясо придется не по зубам. Негоже человеку голубых кровей интересоваться ей — совсем не глупой, но очень отчаянной девчонкой. Это не была дрожь страха, нет. Это было чистое незамутненное предвкушение, что вдарило ей в голову посильнее любого хмеля. Но она не была бы собой, если бы не сумела взять себя в руки. Слишком долго и нудно она жила на этом свете, чересчур многое видела, а уж горе, которое она хлебала с завидным постоянством, научило ее в любой ситуации держать лицо. Она — человек в человеческой одежде. Не осел и не лошадь. Она Александра. И фальшь, сквозившая в этих словах, была куда более мастерской, чем все на свете, сотворенное рукой человека аль самого творца. Комната, в которой она очутилась, была больше похожа на кабинет, чем на место, куда взрослые султаны приглашают молоденьких наложниц. Довольно просторная и залитая солнечным светом, который, словно по волшебству, не таил в себе полуденного жара. В центре — массивный письменный стол, высокий и внушительный, с расставленным на нем декоративным фарфором и бархатной скатертью. Позади него — полки из темного дерева, уходящие под самый потолок, заставленные свитками явно рабочего характера — слишком уж много чернил они таили в себе. По обе стороны от стола — низкие диваны с мягкой обивкой, и предметы роскоши, явно указывающие на огромное состояние заведующего здесь человека. Заморские мраморные фигуры в виде людей и животных, будто бы небрежной рукой раскиданные по площади комнаты, добавляли строгому интерьеру нотку живости и детской непосредственности, которая, однако, тут же разбивалась вдребезги при взгляде на высокие стены, укрытые позолоченными гобеленами, да сундуки с богатствами, стоящие по углам. Вся комната как будто светилась изнутри — солнечный свет из окон был не причиной этой странной светлой мягкости, которая была будто бы шелковой нитью в умелых руках — тонкой и невесомой, но составляющей собой все свободное пространство. Пахло турецкими благовониями, жасмином и бумагой. В углу комнаты, уставившись лицом в нишу самого дальнего и темного книжного шкафа, который хранил в себе нечто отличное от свитков, стоял человек, который с самого начала не привлек ее внимания. Александра замерла на пороге, услышав, как позади нее тихо прикрыли дверь. Весь интерьер, по которому она наскоро пробежалась умненькими глазками, будто бы враз потемнел и потерял половину от своих красок, потому что энергия султана (а это был именно он) была во стократ сильнее очарования этого места. Девушка с трудом могла бы объяснить самой себе это, но факт оставался фактом: султан Итачи вмиг завладел ее вниманием. — Добрый день, — хриплым от долгого молчания голосом сказал он, поворачиваясь к ней лицом. В его руках девушка увидела маленькую трубку, набитую табаком, какой обычно заведовали моряки или рыболовы на пристани. Итачи выглядел спокойным, можно сказать, что не особо заинтересованным в присутствии Александры в этой комнате. — Присаживайся, — он указал на диван по правую руку от него, и Александра, делая маленькие осторожные шаги, присела на самый краешек. Сцепив кисти в замок, она положила их на свои колени и подняла взгляд на султана. Ввиду их положения, посмотреть на мужчину она могла только снизу-вверх, что могло бы смутить любую другую девушку. Но только не ее. Сидя на высоте его пояса, наложница чувствовала в себе ту внутреннюю уверенность, — несдержанную и бурлящую, — какой не было у другой, твердо стоящей на ногах. — День добрый, — выбрав самый тонкий и сладкий из всех голосов, коротко ответила она. Они замолчали. Приоткрытое окно, которое привносило в комнату дух уличного воздуха, позволяло им слышать происходящее извне — ржание арабских скакунов, стрекотание птиц, топот тысячи слуг. Оба заговорили в один миг: — Чудесная погода, не правда... — Ужасно душно сегодня. Итачи усмехнулся, вертя в руках трубку, словно она была игрушечной. — Могу ручаться за то, что до твоего прихода здесь было куда прохладнее. Воздух был разряженнее. — Так значит, что мне стоит уйти? — подняв вверх черные бровки, спросила Александра. В ее взгляде, направленном чуть ниже рта султана, мелькнула та же искорка, что привлекла внимание султана и в первый раз, однако сегодня все было по-другому. Словно к нему пришла другая девушка, хранящая внутри своего глаза озорной уголек — никак не полыхающий костер. Впрочем, эта мягкость могла быть фальшивой. Стоит только словам мужчины, — сильному ветру, — подуть в эти чернильные омуты, то едва видимый лучик обратится в настоящее пламя. Пламя, невиданное им раньше ни у кого другого. — Напротив, останься, — мягко улыбнулся Итачи. Своей грациозной походкой он дошел до высокого кресла, стоящего по обратную сторону от стола, и присел в него. В помещении они были совершенно одни, так что султану пришлось утруждать себя некоторым физическим трудом — кресла в его дворце еще не умели левитировать, даже если на то было желание владыки. Шисуи-паша обязательно бы в такой ситуации подумал, что стоит минуть еще десятку лет, так мебель во дворце господина настолько срастется с его многогранной душой, что будет изменять свое положение, лишь заслышав его мысли. Но пока было так. Они расположились друг напротив друга, и хоть его возвышающее положение могло немного конфузить строптивую девушку, та не выглядела недовольной. Более того, она сидела и рассматривала стан султана со вполне спокойным видом. Не дерзким, но и не скромным. — Могу я поинтересоваться о цели своего визита к вам? — Ты уже это сделала. — Простите, ваш заряженный воздух кружит мне голову. Трудно соображать, — парировала Александра. Некоторая робость проглядывалась в выражении ее глаз. Это заставило Итачи чуть нахмуриться и, отложив трубку до лучших времен, кончиками пальцев пройтись по полированной столешнице, жестом волнения оглаживая древесину. Не потому, что игла разочарования наполнила ядом его обнадеженное сердце — отнюдь нет. Дело было совершенно в другом. — Хочешь набить себе цену в глазах султана, девушка? — медленно проговаривая каждое слово, спросил Итачи. Вряд ли он хотел услышать ее ответ, потому что знал его заранее, но поинтересоваться все равно было необходимо. — Да. Итачи, чьи выводы в корне расходились с ее ответом, опешил: — Зачем тебе это? — спросил он, прищурив глаза, потемневшие от тяжести его мыслей. Наложница перед ним дернулась — едва заметно, но все же весьма очевидно. Итачи не сразу понял, что она смеется. Тихо и будто бы в себя, не желая делиться этой эмоцией с ним, но, тем не менее, не отгораживаясь от него маской безразличия, позволяя ему заглянуть в суть своего безумия. Стоило ли говорить, что смеяться перед султаном, откровенно потешаясь над ним — смерти подобно? — Я в восторге от того, как мало нужно дать мужчинам, чтобы те потеряли свои головы, — все еще посмеиваясь, сказала она. — Потеряли головы? — сделав акцент на этих словах, переспросил мужчина. — Какую занятную метафору ты выбираешь. Сильную и смелую. — Достойную всех мужчин и их компетенции в вопросах щепетильного характера. Их взгляды встретились, и огонь, горевший на кончике фитиля, уже объял собой всю тающую свечу. — В самом деле? — с наигранной учтивостью он задал вопрос. — Стало быть, у тебя есть опыт в обращении с сильным полом, дорогая. Стало быть, что большой. — Мимо, господин, — Александра склонила набок свою прелестную головушку и наблюдала за султаном из-под густых ресниц. — Опыт мой крайне скуден, ввиду моего зависимого от вас положения и моих личных предпочтений. Но, тем не менее, я могу себе позволить судить о всех, тщательно изучив лишь одного. — Как наивно с твоей стороны. Иногда и отец с сыном отличаются друг от друга так, как разнятся солнце и луна, ходящие по одному небосклону. — Вовсе нет, — наложница пожала прикрытыми плечиками и посмотрела ему прямо в глаза. — Людям свойственно думать слишком много о себе. Каждый наивно полагает, что хорош, уникален и обладает специфическими потребностями, которые обязательно потребуют специфичного решения. Но все это чушь. Similis simili gaudet. Нет никакой индивидуальности в слаженно работающем механизме, который состоит из сотен маленьких деталей. Латынь острым кинжалом ощущалась на его нежном слухе, потому как султан привык слышать изречения на латыни от дворцовых медиков и аптекарей, — ввиду профессии, — да изредка встречать на страницах любимых книг. Однако сейчас ему не следовало концентрироваться на этом. — Неужели воспитанница гарема будет рассуждать о жизни в системе? — Воспитанница гарема, может, и не будет, а я решусь. Не вы, султан, не ваш отец и не ваш предок придумали эту систему. Все уже было решено за нас, задолго до нашего с вами рождения. Знаете, сколько живет людей на всем белом свете? Вот и я не знаю — так много, что не сосчитать. Крайне неразумно было бы считать, что именно твой характер является особенным. Все мужчины похожи между собой. — Если бы мы жили в системе, которую придумал мой далекий предок, то едва ли бы мы были теми, кто мы есть сейчас. Жизнь была бы иной. У меня есть основания полагать, что всем нам жилось бы куда хуже и, понимаешь ли, примитивнее, живи мы в мире, чьи правила не менялись бы веками. Мир меняется каждый день. И мы вместе с ним. Возможно, что очень давно мы и были едины, однако сейчас нет толку вспоминать об общем начале, когда каждый мужчина носит в своем сердце свои чувства, а в голове — мысли. — Ваша правда, великий султан, — Александра сверкнула глазами, — какая-то избирательная. Вы не отрицаете систему прошлых лет, но полагаете, что смогли от нее избавиться? Мужской эгоизм, мужская самоуверенность. Какой смех! — Я вижу то, что я вижу, — возразил Итачи. — Мои глаза широко открыты, и я вижу тлен и рождение в глазах каждого человека. Зачем же мешать мысли разных людей в один котел? Зачем так уповать за систему из прошлого? Чтобы что? Как раз-таки с твоей стороны весьма наивно думать, что ты поняла жизнь, узнав только одного человека. И не так важно, мужчина это или женщина. — Люди, не познавшие одной боли, — вдруг сказала она. Итачи внимательно следил за эмоциями, которые калейдоскопом вдруг замелькали на ее лице, — никогда не смогут понять друг друга, султан. Не вам, избранному Аллахом, судить о системе и ее законах. Если вы единственны, то люди вокруг вас — пешки, которые легко подменяют друг друга. Поверьте, там нет ни грамма индивидуальности. — Ты противоречишь сама себе, — после секундной паузы, наконец, изрек султан. От него не укрылась искра, которая с новой силой вспыхнула в очах напротив, но лицо девушки быстро стало спокойным, будто тень, пробежавшая по нему, султану лишь привиделась. — Говоришь, что способна обольстить любого из мужчин, указывая на идентичность их природы, но тут же говоришь, что я единственен в своем роде. Наложница не спешила отвечать ему. Она будто бы тяжело вздохнула, опуская взгляд на свои белые ручки. Итачи показалось, что она не хочет защищать себя, но вскоре девушка произнесла: — Вы превратно меня поняли. Как и любой другой мужчина. Есть огромная разница между пониманием и обольщением. Потерять голову еще не равно познать любовь. Я считаю обольщение кого угодно отвратительным, поэтому всей душой презираю вас — хозяина сотен тел и тысяч душ. Как мужчина вы совершенно такой же, поэтому обольстить вас не составило бы труда, но вот как человек — вряд ли. И не потому, что вы лучше. А потому, что вы султан. Человек вне системы. — В твоих интересах прислушаться к человеку, который с самого рождения не был винтиком в этой машине жизни, поэтому многие годы наблюдал за ней, — тщательно подбирая каждое слово, начал Итачи. Он видел, что брюнетка заинтересовалась, поэтому собирался вложить правильные мысли в свой монолог. — А еще, тебе следовало бы быть вежливее с человеком, который в буквальном смысле держит тебя за горло. Итак, коли бы система, в которую ты так свято веришь, была рабочим механизмом, то не было бы войн, конфликтов, непонимания. А они есть. И наши межличностные отношения — доказательство отсутствия этой системы. Какой бы дурак стал создавать столь криво работающую машину? Во имя чего? В людских ссорах нет места для потехи. Есть только боль, обида и кровь. Много крови. — У меня нет основания, чтобы поверить вам, — твердо возразила Александра. Призыв Итачи быть более вежливой она пропустила мимо ушей. — Вы не были пешкой, потому что родились королем. Ваши представления о мире искажены и неправильны. Высота дворцовых стен не дает вам увидеть топкость низин и болот, которые окружают нас — простых людей. — Не бери на себя слишком многого, девушка. Если не в моей компетенции судить о жизни, то что можешь знать ты? — Мой опыт куда обширнее, чем может показаться на первый взгляд. — В обольщении мужчин? — не удержался от шпильки султан. Александра гневно сверкнула глазами: — В жизни, господин, — издевательски протянула она. — В больной, изуродованной и несчастной. — Откуда у воспитанницы гарема столько проблем? — прищурив глаза, спросил Итачи. Что-то в тоне девушки ему не нравилось. Несмотря на то, что брюнетка говорила спокойно и ровно, набрав полные легкие воздуха для сложных фраз, голос ее все равно звучал как будто бы треснуто. Словно поперек ее нежного горла стояла кость, невидимая для чужих глаз, но очень царапающая ее саму. Как ветер проходит по полю, усаженному колосьями пшеницы, так крупная дрожь прошла по хрупкому телу Александры. Она вздрогнула всем своим существом, будто бы слова Итачи задели ее за живое. Это, разумеется, не укрылось от глаз султана: — Что с тобой? — невольно подавшись вперед, спросил он. — Совершенно ничего, — девушка улыбнулась. Впервые за всю их беседу. — Проблемы существуют везде — даже в рае на Земле. Но все мы по-разному относимся к ним. — Снова противоречия, — мягко улыбнулся Итачи. Волнение за девушку чуть кольнуло его изнутри, но также быстро отпустило, стоило ему лишь завидеть улыбку красавицы и услышать ее очередную глупость. Он продолжил: — Смысл как раз в том, что все мы по-разному относимся к выходкам Судьбы, которая шлет на нашу долю и беды, и радости. Мы растем, меняемся и из безликого мешка с костями становимся чем-то цельным и особенным. Было видно, что Александре не нравился вывод, к которому он подводил. Ее хорошенький носик сморщился, но, тем не менее, она не выглядела так, будто хотела продолжать этот бессмысленный, но интересный спор: — Вы упрямы как осел, — коротко сказала она. Итачи низко рассмеялся, изрядно повеселев после этой реплики. — Тривиальное, однако же, сравнение. — Зато точное. — Если меня, владыку этих земель, ты можешь сравнить с ишаком, то ты, неразумная женщина, разве что... — Я солгала вам, султан. Гром, гремящий средь солнечного полдня, удивлял его меньше, чем эта наложница. Природа — самостоятельная женщина без учителей и хозяев, область действия которой не ограничена законом, обществом или совестью. Она вольна делать все, что ей вздумается — даже насылать искрящиеся молнии на голубой небосвод. Но девушка — не природа. — Ты созналась в грехе перед султаном? — словно не веря, уточнил Итачи. — Совершенно верно, — ни капельки не таясь, подтвердила она. — В чем же ты солгала мне, женщина? — На самом деле, я не хочу набивать себе цену в ваших глазах. Я всего лишь пошутила. Бессмысленно дискутировать с человеком голубых кровей о жизни, но еще более глупо рисоваться перед ним. — Ах, вот как. Александра усмехнулась. — Не думайте, что смогли переубедить меня. Увольте меня от вашего снисхождения и благосклонности. Вы можете сколько угодно отрицать простые истины, но против одного поспорить сложно — вы мужчина. А вашу породу я знаю лучше, чем вы можете себе представить. — Твой язык слишком длинен — из раза в раз, — прикидываясь разгневанным, ответил султан. На самом же деле, он был в большом смятении. — Пускай по-твоему. Что тебе будет от этого знания? — Вы. — Что ты сказала? Александра расправила несуществующие складки на своей одежде и даже коснулась тонкой шеи правой рукой. Впрочем, быстро ее убрала, словно испытывала неловкость, трогая ее. Девушка сложила руки на коленях и встретила взгляд султана, который напомнил ей о бездонном колодце, который был так похож на... — Вы, — спокойно и даже бесцветно повторила она. — Только и всего. Но, к вашему счастью, я совершенно в этом не заинтересована. Скажу больше — мне все равно. Поэтому можете дальше жить в мире своих иллюзий, где каждый человек отличается от другого. — Какие бесы водятся в твоей голове? — обращаясь больше к самому себе, спросил Итачи. — Почему лукавый избрал именно твое плечо? Непонятно. Надеюсь, ты понимаешь, куда приведет тебя твоя дерзость, помноженная на юношескую глупость, а, может быть, и на вполне сформировавший себя кретинизм. — В могилу? — едва улыбаясь, уточнила она, хотя Итачи предпочел не бросаться угрозами. — Я не боюсь этого, господин. А про юношескую глупость вы верно сказали. В зрелости нет правды. Там только усталость, занудство и рабство, в которое взрослый человек, как он думает, с удовольствием вверяет себя сам. — Чего же ты боишься, если даже смерть смешна и нелепа для тебя? Вопрос поставил Александру в тупик. И не потому, что она терялась внутри себя, а как раз из-за того, что в последнее время слишком много думала о том, чего же она боится на самом деле. — Правды, — твердо ответила она. — Я боюсь правды, султан. — Все боятся ее. — Я особенно. — У тебя есть на то причины? — Не больше, чем у вас, — покачала головой она. — Я поверю тебе сейчас. Хотя бы потому, что девушка, не желавшая сказать даже свое имя, никогда не раскроет глубину своего страха. — Ох, — преувеличенно тяжело вздохнула она, покачивая головой из стороны в сторону, — не думала, что это будет волновать вас. — С чего ты взяла, что меня волнует тайна твоего имени? — Хотя бы потому, что вы, господин Итачи, поставили рядом слова "мое имя" и "тайна". "Вот плутовка", — с иррациональным восторгом, заполнившим его человеческое начало, подумал Итачи. Однако, он бы не позволил этой около восторженной интонации прорваться в жизнь, чтобы девица не сочла ее за очередную провокацию. Сколько их уже было? Впрочем, все, что сейчас интересовало Итачи — ее имя. Сейчас, два часа назад, прошлым вечером. Всегда? — Как я уже сказал, тебе очень не идет взваливать груз тяжелых мыслей на свои плечики. Не думал, что однажды скажу это, но иногда лучше придержать свое любопытство, — где бы не были его истоки на самом деле, — и вовремя пресечь лишнюю умственную деятельность, чтобы та не довела тебя до беды. — Вы смущены? — Ты так ищешь смерти? Правда была в том, что оба высказывания были ошибочными. Но ни Итачи, ни Александра в жизни бы не признались в этом не то что друг другу — самим себе. — Нет, — коротко ответила она. — Не таким способом. — Так... — Но вы смущены. — А ты чертовски глупа, — с совершенно непроницаемым лицом сказал Итачи. Он много лет практиковался, поэтому сейчас его ложь была безупречной — девушка не смогла бы увидеть в его поведении ни намека на смущение или робость. Она блефовала. Он тоже. — Вы не знаете моего имени, султан Итачи. — Оно лишнее. Картина моего мира вырисовывается и без твоего автографа в уголке, — он помолчал, и Александра уже собралась парировать его слова, однако, султан задал вопрос первым. — Тебе нравится каллиграфия? Александра казалась удивленной. — Я считаю ее занимательной, — кивнула она. — Особенно мне по душе сочинять предсмертные записки. Клянусь Аллахом, если бы захотела отправить себя на тот свет, то подле места самоубиения оставила бы записку, выполненную черной тушью на желтом пергаменте. Смерть бывает один раз в жизни. Почему бы не превратить ее в искусство? — В искусство нужно обращать всю свою жизнь, а в момент смерти лишь подводить итоги, делая финальное па, — Итачи чуть приподнялся со своего места и повел рукой, изображая танцевальный элемент. — Или ставить витиеватую точку на пергаменте — это в твоем случае. — Перед точкой неплохо было бы написать свое имя, чтобы нашедший не ломал голову над тем, кого же он обнаружил. — Грешно говорить о таком, — нахмурившись, произнес султан. — Место для шутки можно найти даже в самой серьезной теме, однако, не стоит забывать о сути вещей, наших обязательствах при жизни и ответственности перед Аллахом, который нам эту жизнь и подарил. Я бы очень презирал человека, чье имя увидел тушью на желтом пергаменте. — Мне очень жаль, — ложь, ей было абсолютно не жаль, — что оно так. Полагаю, что мне нужно-таки раскрыть себя, чтобы с чистой совестью (насколько оно возможно при нынешнем раскладе дел) умирать, зная, что ваше осуждение сопроводит меня на другую сторону. "Безумица!" — Будь на моем месте другой человек, носивший в сердце больше жестокости, а в голове — здравого смысла, то тебе бы уже отрезали язык, — прохладно сказал Итачи, радуясь тому, что девица не может слышать его сердцебиение, которое, какой стыд, выдавало его волнение. — Это не новости, — спокойно возразила она. — Но, тем не менее, мой язык все еще при мне. — В отличие от твоего здравого смысла. — Все мы не без греха, султан. — Да, — кивнул мужчина, — и нет. Разве может ветер, гуляющий на вершинах холмов, рассуждать о ветреной погоде в долине? Так и существо, сотканное из грешной материи, не в праве снимать с себя ответственность за свою дрянную породу. Ты не без греха. Ты есть грех. Зрачки Александры невольно расширились, когда она услышала подтверждение того, чего так отчаянно боялась, но в то же время хотела. Игра набирала совершенно другие обороты, заходя в степи, на которые не распространялся ее безупречный контроль. И это, откровенно говоря, смущало. Смущало на грани животного ужаса — так не должно было быть. Сама игра с господином Итачи была хороша и невинна, однако девушка понимала, что у всего есть последствия. Салочки разума с великим султаном не сулили ей ничего хорошего, — ее наказание было бы куда страшнее самой смерти, — однако больше скорой расплаты ее пугала собственная увлеченность этим безумием. Ничего уже не будет прежним, когда султан Итачи догонит ее. И пока расстояние между ними нельзя назвать интимным, все, что она должна — ускорить свою неспешную поступь и перейти на бег, который был бы ее единственным способом выжить, находясь так близко к великому султану Итачи. Мужчина заметил, что лицо, еще пару секунд назад выглядевшее довольным, хоть и пытавшееся казаться ровным и безэмоциональным, словно окаменело. Сразу стало понятно различие между легкой незаинтересованностью, которая натягивалась на лицо фарфоровой маской, и бьющим по глазу равнодушием, которое вмиг испортило красоту ее личика, превратив его в белый холст с грубыми угольными штрихами. С таким выражением ее лицо приобрело совершенно другой, околомужской вид — слишком уж остры были скулы и суха линия плотно сжатых губ. — Не смею спорить, господин, — бесцветно согласилась она. Но Итачи без труда понял, что это была не та околофлиртующая бесцветность, которую она демонстрировала ранее. Сейчас голос наложницы был холоден и, к тому же, не выражал никаких эмоций — даже равнодушие, тоже эмоция, растворилось. Итачи кивнул, сделав это больше для проформы, чем из-за желания. Напряжение, сквозившее между ними двумя, можно было бы резать ножом — до того неуютно вдруг стало в кабинете. У султана был один козырь в рукаве, который неплохо было бы применять именно в такие, — молчаливые и холодные, вызывающие лишь стресс и усталость, — случаи. — Жасминовый чай рекомендован тем, кто ночами мучается от бессонницы, бесконечно перемещая тяжелую от мыслей голову по перине. И, конечно, тем, чья нервная система переживает не лучшие времена — мы все равно живем в сложное время. — Тогда налейте чашечку нуждающемуся в отдыхе слуге — поспособствуете делам вашей империи. Итачи невесело усмехнулся, складывая руки в замок на груди. Он продолжил: — Скажешь мне свое имя или выпьешь со мной? Александра не изменилась в лице, хотя, очевидно было, что Итачи ее провоцировал. — А если я откажу вам в обеих просьбах? — Глупая пташка. Отказать можно в просьбе, но я и не просил. "Глупая пташка", — эхом пронеслось у нее в голове. Что же, султан выразился довольно метко, но сейчас она не собиралась идти у него на поводу. Она делает это только ради себя и своей безопасности. Иной причины в этом нет. — Очень давно, когда мир еще не знал жестокости, а все люди жили в гармонии и дружбе друг с другом, случилось что-то очень плохое. На Землю, знающую лишь запах трав и ласкового солнышка, волей Аллаха было отправлено великое испытание: испытанием грехом. В сердца, что не чувствовали раньше обиды, злости или сомнения, заползли ядовитые червячки, которые должны были испытать их породу — действительно ли люди были так хороши, как казались? Но ожидания Аллаха не оправдались: люди стали ссориться, не сумев договориться друг с другом, развязывать конфликты, принимать участие в кровавых войнах. Как проворный червяк выедает сочное яблоко изнутри, невидимый для чужого глаза, так и злоба выедала смердящие дырки в их сердцах. И миру бы рано или поздно настал конец, если бы в один день не появились на свет брат и сестра, которые решили положить конец этому хаосу. Долгие годы бродили они средь людей словно тени и отбирали у каждого его ненависть. Сердца их были настолько большими и храбрыми, что даже миллион червяков не были способны прогрызть в них дыру. И люди, очнувшиеся от долгого кошмара, сердечно и тепло благодарили брата и сестру, что действовали единым механизмом, что не побоялись восстать против уклада мира всего, чтобы вернуть на Землю ту красоту и покой, что царствовали раньше. Народ не забыл подвиг этих двоих. Очень давно не случалось этого, но пришел миг, когда брат и сестра были названы единым именем, символизирующим важность их подвига и указывающим на их общую кровь. Звали их... — Александр... — И Александра. Ее звали Александра. Имя сильное и гордое — под стать своей строптивой хозяйке, чье настроение меняется быстрее, чем погода за окном в самые неспокойные дни. Лучше, чем Айсу, Мерием или Роксолана. Лучше, чем Умита или Фания. Стало быть, лучше всего, что ему доводилось слышать. Итачи кивнул, обозначая, что сведения о ее имени были усвоены. Фамилию он не спрашивал — ни к чему это было. Да и откуда у девушки, которая с самого детства жила ради попадания в султанский гарем, может быть фамилия? (Оттуда же, откуда у такой прилежной и вылизанной пассии взялись ее грубость, безрассудство и отсутствие совести). — Стало быть, от чая ты откажешься? — Снова спрашиваете, хотя говорили мне о приказе. Если честно, то я все больше удивляюсь уровню жизни в нашем государстве. Он странно неплох, если учитывать то, что человек вроде вас стоит у руля. — Человек вроде меня? — медленно переспросил Итачи. Он расцепил крепкий замок из своих рук и положил их на стол, опустив свой взгляд на аккуратные ногтевые пластины. Это руки султана. Нет, более того — это его, Итачи, руки, которые вершат закон этой страны. Как эта девчонка смеет говорить такое? — Что же такого "вроде" есть во мне, что так удивляет тебя? Александра внимательно на него посмотрела. Итачи, который отвлекся от разглядывания своих пальцев, поднял голову, спокойно принимая взгляд девушки. Не так должны выглядеть глаза юной девицы. Не должны черные зрачки плавать в формалине до боли знакомого понимания тлена всего существующего, — сюрреализм и галиматья в истинной форме, — а черты лица заостряться жестом хищника, который ненавидит свою природу, но, тем не менее, вынужден каждый раз нападать на слабого, чтобы добыть себе пропитание. Не должны. Но, несмотря на абсурдность ситуации, они все-таки делали это. Александра посмотрела на него глазами очень взрослой и уставшей женщины. Такими взглядами обычно не раскидывались девчонки ее возраста и положения, и осознание этого заставило горло султана болезненно першить. Что стало с ней? И что станет с ним, если он продолжит сидеть с ней вдвоем и как губка впитывать полученные от нее жизненные метаморфозы? Совсем скоро он поймет это, да. Скорее всего, даже раньше, чем сможет понять ее. — Не знаю, — слукавила девушка, не желая разводить дальнейшую полемику. — Много всего. Совокупность подобной дряни обычно зовется характером, но я немного о другом. Забудьте. Чай я не буду. — Если бы за две крошечные беседы возможно было понять характер и прощупать склад ума — я был бы куда счастливее и полнее, чем сейчас, — весьма прохладно отозвался Итачи, которого отчасти задела вновь взявшаяся холодность в голосе Александры. — В таком случае, я с удовольствием выпью один. Запах жасмина, который услышала девушка, войдя в кабинет, доносился из левого угла, где стоял кофейный столик из красного дерева, который был до того мал, что сначала даже скрылся от ее глаз. В фарфоровом чайничке, стоящем рядом с двумя пиалами, заваривался ароматный зеленый чай, который очень любил Итачи — и правда, он здорово успокаивал. Наличие именно двух чашек красноречиво указывало на то, что султан планировал провести это чаепитие не один. Интересно было бы разделить его со своей недавней знакомой, но раз та отказывается, то Итачи не будет настаивать. — Александра, — впервые за несколько минут обратился к ней Итачи, который сконцентрировал свое внимание на чаинках, плавающих внутри неглубокой пиалы, — Шисуи-паша рассказал мне о тебе. — Да? — переспросила девушка, и султан, пребывая в большом недоумении от ее поведения, своим чутким музыкальным слухом смог расслышать нотки отдаленно-нервного состояния, которое, как было заметно, постепенно накрывало ее. — Полагаю, только хорошее. — Верно. Если бы он отзывался о тебе дурным словом, то никогда бы не выбрал в качестве подарка. Александра, — Итачи снова позвал ее по имени, — Шисуи-паша говорил, что ты великолепно танцуешь. — Боюсь, он преувеличил мои заслуги. — Почему же? — делая новый глоток чая, спросил султан. — Я ни одним дюймом своего тела не сомневаюсь в твоей компетенции. Танец — отражение душевных маневров. Наверняка, ты выглядишь весьма интересно. — Не воспринимайте меня базарной обезьянкой, готовой плясать и жонглировать за один гнилой банан. Честно сказать, — разоткровенничалась девушка, — ваше общество дурно на меня влияет. С каждой проведенной здесь секундой я чувствую себя все хуже и хуже. Вы были правы — воздух был разряженнее, но сейчас духота вокруг плохо отражается на моем самочувствии. Если я упаду в обморок, то не в ваших, султанских, привычках будет поднимать мое вялое тело, а притворяться бездыханным трупом я не желаю, — вздернув подбородок кверху, закончила она. Ее закрытая грудь стала вздыматься чуть чаще, будто бы девушка волновалась, ожидая всего одной вещи: своего отсюда ухода. Итачи не был врачом, однако физическое состояние его наложницы было заметно невооруженным глазом — она побледнела как при тепловом ударе, а маленькие руки отчаянно сильно сжимали ткань гемлека на ней. — Одним своим высказыванием ты обидела сотню базарных животных сейчас. Не гуманно... — Зато наглядно. Итачи кашлянул. — Не думай, что я считаю тебя шутом или выставочным животным — и у того, и у другого есть цель, ради которой они являются теми, кем мы их и видим. А в чем твоя цель, скажи, Александра? Я вижу, что она куда сложнее и, чего греха таить, глупее, чем цель остальных девушек, подобных тебе. Я знаю, что ты ничего не расскажешь мне сейчас. Я и не нуждаюсь в этом. Все, что мне необходимо знать, я вижу в твоем лице, слышу в голосе, замечаю в повадках. Коли ты так веришь в упомянутую систему, то не забывай, что есть кто-то, кто стоит за кулисами этого вечно играющего театра. Сидеть здесь, с тобой, довольно увлекательно, я не буду лукавить. Но если одна шестеренка отличается от сотен своих сестричек, то это не делает ее особенной или незаменимой. Прошу помнить об этом, прежде чем открывать свой рот. Их взгляды встретились. Итачи смотрел на нее устало и завороженно одновременно — целый мир был в этих глазах напротив. Но прямо сейчас у него не было ни сил, ни навыков, чтобы полно и глубоко его исследовать. Он закинул туда свою удочку. Самое время подождать, пока на нее клюнет глупая рыбка. Александра же отвечала ему прямым взглядом, внутри которого уже не горел огонь — о нет. Внутри него разливалась полночная мгла, которая засасывала его внутрь, как болото поглощает теплую плоть незадачливых путников. Итачи еще никогда не видел таких глаз. — Ты можешь быть свободна. Тебя сопроводят в твои покои, — после минутного молчания, во время которого они сверлили друг друга взглядами, полными темных мыслей, сказал султан. Девушка кивнула, не удостоив его ответом, и встала с насиженного места. "Она довольно высокая, — уже во второй раз приметил мужчина. — И тощая. В чем смысл ее танцевальной грации?" — До скорого, — тихо прошелестела она, замерев у дверей. Итачи мог видеть ее только со спины (какая дерзость!), — султан Итачи. Она произнесла его имя как обычно, без должного уважения и трепета. Но в этот раз что-то все-таки было по-другому. Если в прошлые моменты она говорила его своим ртом, то в этот раз буквально выплюнула его как кусок пережеванной бумаги. Черные глазки последний раз прошлись по его напряженной фигурке, на долю секунды задержавшись на его лице. Итачи едва удержал себя от того, чтобы отпрянуть от этого взгляда — на него смотрели глаза воина. Когда тяжелая дверь притворилась вслед за ней, а в коридоре послышались шаги двоих человек, отдаляющиеся вглубь коридора, Итачи позволил себе ссутулиться и прикрыть лицо руками. Он, черт возьми, совершенно не ожидал того, что все будет вот так. Он пригласил Александру (нельзя не подметить, что имя ей шло просто невероятно!) на чай, рассчитывая за это время разочароваться в ней — невозможно взять султана Итачи дерзостью или наивностью. Нежеланием жить. Все эти чувства линейны и просты как урок арифметики в начальных классах. Здесь же дело обстояло в другом, чем-то гораздо более запутанном и интересном, чем представлялось ему на первый взгляд. Танцы? Ох, увольте. Выражение ее красивого личика каждую секунду ставилось чем-то невообразимым, ни в коем разе несравнимым с танцевальными па — это было очевидно. В чем прелесть гимнастики и смысл танца? В душе, которую по обыкновению закладывают девушки в свое исполнение, о чем он и сказал Александре? Блеф чистой воды. Стало быть, мужчина был стопроцентно уверен в том, что глаза этой девушки писали музыку куда лучше, чем ее тело, в котором, несмотря на грацию и манеры, прослеживалось что-то угловатое и неловкое. Словно бы Александра не могла разобраться с тем, как именно управлять им, пытаясь играть свои бесконечные роли. Все это пустое. Все это не заслуживает быть причиной его душевной сумятицы, ведь так? Ее имя было чертовски приятным, и Итачи с недавних пор очень нравилось произносить его вслух, шепотом, мягко катая звуки по своему языку. Александра. Твою же мать, Александра, что же ты делаешь с ним? Итачи не позволил себе безвольной лужицей растекаться по креслу, предаваясь неоднозначным и робким мечтаниям относительно брюнетки. Вместо этого он вызвал к себе Какаши, который по счастливой случайности в это время находился аккурат в соседнем крыле, а не был за дворцовыми стенами по долгу службы. Тот подошел к султану всего лишь за пару минут: — Мой господин, — поклонился Какаши, входя в ту же дверь, откуда с полчаса назад выпорхнула пташка его душевных потрясений, — приветствую вас. — Доброго дня, Какаши, — приветливо поздоровался с ним султан, но визирь, работая с ним не один год, тут же заметил, что Итачи что-то очень сильно волнует. Об этом говорили сутулость его плеч да курительная трубка, задвинутая на правую сторону его рта. — Я отвлек тебя от дел? — Нет ничего более важного, чем поручения султана, господин, — дежурно ответил визирь Хатаке. — Будет ли приказ? — Ты читаешь мои мысли, как всегда, — Итачи улыбнулся самыми уголками губ. — Я могу поручить это только тебе, Какаши. Скажи, какова экономическая ситуация в бедном квартале? После отчета Хатаке, который доложил, что видимых ухудшений не было замечено, а уровень преступности опустился на одну единицу, султан явно повеселел и сказал: — Рад слышать. А сейчас я хочу попросить тебя узнать все о той девушке, которую преподнес мне уважаемый Шисуи. Как ты уже, наверное, догадался, я говорю про брюнетку. Ее имя Александра. Подними все бумаги, перерой все архивы, но предоставь мне сведения о ее прошлом. В каком возрасте она попала к госпоже Цунаде? Кем была она, как жила раньше? Известно ли что-то о ее родителях? Судя по отсутствию акцента и внешним данным, девушка не была привезена из-за границы, поэтому узнать о ее прошлом весьма несложно. Я сочувствую тебе, Какаши, и стыжусь того, что даю своему лучшему визирю такое простое задание. Однако... тем не менее, оно важно. Разберись с запланированными на сегодня отчетами, а завтра приступай. Я хочу знать об Александре все. — Будет исполнено, повелитель, — послушно кивнул Какаши, чувствуя, как внутри сердце стягивается в стальные тиски понимания, что процесс неизбежного уже запущен. И больше нет дороги назад. Итачи отвел взгляд, но Какаши успел заметить мелькнувшее в нем предвкушение, как бы сильно господин не пытался утаить его. "Девушки с такими глазами — вестники катастрофы, — подумал Какаши, со свинцовой тяжестью внутри выходя от султана. — Сродни самоубийству влюбляться в ту, в чьих черных омутах нет ни намека на человечность, не говоря уже о присущей женщинам мягкости и чуткости. Господину Итачи придется справиться со многими бедами, очень со многими, прежде чем он сможет познать истинное счастье с этой холодной красавицей." Впереди султана Итачи ждало еще много бед. И представить сложно, каких.