Ohne dich

Пока я был маленьким, моя жизнь была переполнена радостными моментами. Я не знал, что такое слезы (разве что когда падал или ещё что-то), душевная боль и все прочее, из чего сейчас я просто состою. Теперь вся моя жизнь наполнена лишь болью, страданиями и мучениями. Что изменилось, спросите? Да много чего. Когда мне исполнилось лет тринадцать, мои родители начали уходить в длинные запои, что не заканчивалось лишь просто алкогольным сном. Стоило мне немного изменить интонацию в каком-нибудь вопросе, сразу мое лицо и все тело превращалось в месиво из синяков и крови. Я не понимал, что такого я делал, что во мне не так. С чем связаны эти частые пьянки и побои, я не знал. Порой, чтобы меня избить, им не нужен был повод или их опьянение — отчим приходил с ремнем, битой, ножом и всем, чем можно нанести увечья, и отрывался на мне, как на груше для битья. Я очень часто корил себя: почему лечил все эти побои, ссадины, почему я сам не довел себя до самого крайнего случая, чтоб выхода просто не было бы? В школе дела обстояли куда хуже. Мои нарциссичные, чёрствые и грубые одноклассники относились ко всем, кто ниже их по статусам, как к откровенному говну, с высоким презрением. Для них такие люди, как я — просто букашки: наступил и размазал, но, когда моим одноклассникам что-то было надо, эти люди становились чуть ли не лучшими друзьями, помогающими друг другу списать домашку и всевозможные контрольные, которые эти бестолочи написать не в состоянии. Единственными, кто относились ко мне нормально со всего класса, были девушки и один человек. Этот человек никогда меня не трогал, порой, когда мог, старался одергивать других парней, чтобы не били и не приставали ко мне. Я находил этого человека благородным, он вызывал у меня уважение. Рихард Круспе — мой герой. Герой, в которого я влюбился. Я осознал это, когда в очередной раз Цвен преградил дорогу нашему однокласснику Ральфу, который намеревался набить мне ебало после школы. — Ральф, довольно. Отстань от парня, ему и так от всех достаётся. Пошли лучше в табачную сходим… Я стоял сзади и смотрел на его мощную спину. Плечи борца… Так и хочется до них дотронуться. Именно в этот день я осознал, что моя любовь к Рихарду не просто плод больной фантазии. Я не знал, как добиться его расположения, ведь я не общался с ним ни разу за все девять лет учебы… Да я ни с кем ни разу не общался, чего уж там. Я знал лишь то, что я влюбился. Что, скорее всего, я гей. Гей-страдалец, который ничего не может. Узнай хоть кто-нибудь о моей влюбленности — мне просто крышка, ведь в классе у нас такого не признают… В памяти остался один момент: пару лет назад у нас в школе был парень, который не стеснялся своей ориентации, за что и поплатился. Его нашли за школой, забитого чуть ли не до смерти. Я знал, что за всем этим стояли Ральф, Деро и Томас — мои грёбаные одноклассники. Чтобы вас, сук таких, так же избили… Я так и не знал, что с этим парнишей было дальше, но в школе я больше его не видел. Мне бы не хотелось оказаться на его месте. Думаю, меня бы точно убили, потому что я помнил всю ненависть моих одноклассников ко мне. Прошла неделя сентября. Урок химии только закончился. Я встал со своего места и хотел было пойти к выходу, как вдруг сзади в голову прилетело что-то тяжёлое, что повалило меня с ног, и я упал лицом вниз, успев выставить руки перед собой. — Что, Ландерс, упал, да? — ну, кто же ещё может быть, как не Томас. Я встал, отряхнулся и потёр ушибленное место. На моей руке осталась кровь, хотя боли ярко выраженной не было… — Ой, Ландерс, мой учебник в твоей вонючей крови, — сказал он, когда я протянул ему книгу, — ну-ка, слижи. — Делать мне больше нечего, — тихо сказал я, даже не поднимая на него глаз. — Что ты сказал? Что ты сказал, сученыш?! Уебок, ты труп после школы! Подлетевший ко мне Томас точным ударом попал мне в нос, отчего сразу же хлынула кровь. Зажав нос рукой, я все же пошел дальше к выходу, но был снова остановлен. Боже, хватит… — Возьми. Я увидел протянутый мне темно-синий платок со светлыми полосками у кромки. Подняв глаза на человека, я хотел просто пропасть, сбежать, провалиться сквозь землю, потому что передо мной стоял именно мой герой. Его бархатный голос я узнал бы из тысячи его копий. Протянув руку и взяв платок, я сказал тихое «спасибо» и, наконец, вышел из кабинета, с чувством страха ожидая конца дня. Поможешь ли ты мне потом, Круспе? Так все же, почему ты мне помогаешь? Почему не бьешь, не трогаешь меня, как остальные? Наверное, в тебе есть что-то человеческое, нежели в этих нелюдях. Ты не садист, не изверг, ты замечательный… Возможно, влюбленная пелена на глазах все закрывает, но я так считал, считаю и буду считать, Рихард. Выходя из школы, я опасался наткнуться на Томаса и его дружков, потому что я все же их боялся. — Ландерс! — послышалось сзади. Я догадался, что это Томас, и даже не думал оборачиваться, лишь ускорил шаг. Услышав, как кто-то бежит, громко стуча подошвой ботинок, на миг я зажмурился почему-то. Подбежавший Томас крепко схватил меня за плечо и быстро развернул к себе. Я даже ничего сказать не мог… — Ты глухой, не слышишь, да? Пойдем, поможем тебе. Судя по тому, куда меня повели, это было место за школой, где нет ни камер, ни людей, проходивших мимо: просто пустырь с железными баками. Толкнув меня вперёд, я упал на колени, ухватившись рукой за бак. — Ландерс-Ландерс, — мерзко протянул мою фамилию Креп, — когда же ты поймёшь, что ты создан лишь для того, чтобы я и другие тебя били, м? Подошедшие Деро и Ральф быстро втянулись в это дело и начали пинать меня ногами везде, где только можно. Боль чувствовалась в ногах, руках, рёбрах, голове… Радовало, что их побои на какое-то время прекращались — одноклассники впитывали в свои легкие никотин. Открыв глаза, я увидел трёх стоящих курящих парней, и у одного в руке была бита. Твою мать… — Что, Ландерс, продолжим? — выкинув окурок, спросил Ральф. — Я знаю, про тебя и Круспе, сученыш. Я знаю, как ты на него смотришь, как ты в него влюбился… Я уже его просто не слушал. Я лишь чувствовал, как тяжелая бита опускалась на мое тело с каждым законченным его предложением. Вот только как? Как он понял это? Я же даже нигде ничего не писал… — Довольно! — крикнул кто-то. Я не мог разобрать, кто это был точно. — Да ладно тебе, Рих, пойдем, развлечемся? — опустив биту на землю, сказал Ральф. — Посмотри, — он указал в мою сторону, — ему ведь нравится. — Я сказал хватит. Скоро пойдут мусор выкидывать, лучше проваливайте. — Ладно. Нам, да, проблемы не нужны. Да, Ландерс? — Да, — лишь смог прохрипеть я. Подняться я был не в силах, смог только перевернуться на спину, начиная отхаркиваться кровью. — Давай, помогу, — открыв глаза, я увидел протянутую ко мне ладонь и взволнованное лицо Рихарда. Ты пришел… Я нашел в себе силы поднять руку и встать. — Хорошо они тебя помяли, — сказал он своим мягким и обеспокоенным голосом. — Суки, — прохрипел я, отхаркиваясь. Закинув мою руку себе на плечо, Рихард повел меня с территории школы. Куда? — я так и не понял, ведь там, где мы шли, я даже не был. — Пауль, — сказал Рихард, крепче поддерживая меня за талию, — не бойся, я веду тебя к себе в квартиру, твои раны надо обработать… — Не стоит, оставь меня. Я сам до дома дойду. — Не слабо, все же, тебя головой приложили. Обработаю раны и отведу тебя до дома, хорошо? — Ладно, — тихо сказал я, еле передвигая ногами. Меня распирала радость, что сейчас меня держит именно он, что он не дал им бить меня дальше, что он будет обрабатывать раны. Рихард за меня печется… но зачем? С трудом подняв мою полуживую тушу на четвертый этаж, Круспе завел меня в ванну, помогая снять мою прилипшую от крови одежду. — Ужас… — прошептал Рихард, увидев все старые и новые шрамы на моем теле. — Давай я сам, — я попытался оттеснить его, решив сделать все самому. Мне было просто неимоверно приятно, когда он дотрагивался до меня, но в тот же момент я чувствовал, что ему неприятно видеть все это. Круспе все же дал мне сделать по-своему, немного отойдя от меня. Когда я снял рубашку, Рихард помог добиться нормальной температуры воды, и я начал отмывать засохшую кровь с тела, оставляя нетронутыми все синяки и шрамы. До спины я не дотягивался, поэтому, взяв пару ватных дисков и намочив их водой, Круспе стал смывать всю кровь, еле дотрагиваясь, каждый раз спрашивая, не больно ли мне. Нет, мой милый Цвен, нет, мне, наоборот, приятны твои прикосновения… — Вроде бы все смыл, — сказал Рихард, выключая воду и выкидывая диски. — Пошли, обработаем все это. — Не стоит, Рихард. Я сейчас оденусь и уйду. Спасибо, конечно, но ты мне и так во многом помог… — сил не было даже говорить, не то что идти куда-то. — Нет, рубашку я твою в стирку кину, а раны мы твои обработаем. Пойдем, — он взял меня за локоть и повел к себе в комнату. Посадив меня на кресло, он ушел за перекисью и ещё чем-то, что меня особенно не волновало. Волновало лишь одно: помимо всех постеров с рок-группами на стене висели портреты, причем очень хорошие: некоторых наших одноклассников и… мои. Моих портретов было больше остальных. Почему? Встав с кресла, я решил более детально рассмотреть их, ведь сам я неплохо рисовал. При близком рассмотрении, я заметил, что портреты наших одноклассников выполнены немного небрежно: в некоторых участках виднелись следы частого стирания карандаша, так, что стёрлась даже бумага, нечёткие и местами неровные контуры, но рассмотрев свои портреты, я понял, что такого не было. Сразу было ясно, что писалось с первого раза, гораздо аккуратнее и более чётче, даже тени наложены правильно… — Пауль, — вытащил меня из моих дум голос вошедшего Рихарда, на что я сразу обернулся, — я все принес. — Рихард, — начал я, отводя взгляд на рисунки, — чудесные работы, — я даже смог улыбнуться. — Спасибо, но все же пойдем, я обработаю раны. Я молча подошёл к креслу и обессиленно упал на него, облокотившись руками и грудью на спинку. Каждый раз, когда моих ран дотрагивался диск, пропитанный перекисью, я начинал шипеть, но вдруг, случилось то, чего я вовсе не ожидал: Рихард начал дуть на мои раны, чтобы не было так больно. Это действительно было странно… Закончив с этим делом, я так и продолжал сидеть в этом кресле. Попросту, я не знал, сколько будет стираться и сохнуть моя рубашка, поэтому бессмысленно сидел и ждал. Вошедший в комнату Цвен принес на подносе две кружки горячего чая, как я понял с бергамотом, и пачку овсяного печенья. Взяв бокал в две руки, я наслаждался его теплом, согревающим мои вечно холодные руки. — Рихард, спасибо тебе за все, — отхлебнув чая, искренне сказал я, — вот только я не пойму, почему ты все это делаешь? Помогаешь мне, не бьешь, как все остальные, не унижаешь? — Пауль, мне до таких зверств дела нет. Я понимаю, как они ужасно поступают и часто одергиваю их, но и ты пойми, что я не могу это делать постоянно. Просто я других взглядов, а они решают все силой и толпой. — Я понимаю, но все же.? Я же тебе никто, зачем все это? — Я не хочу пачкать руки, Ландерс. Пей чай, остынет, — он отвёл взгляд в сторону, дав понять, что не намерен вести дальше беседу. Я и не настаивал. Все-таки, многие вопросы так и не были решены, и я не знал, как добиться ответов. С одной стороны, я безусловно хотел узнать о Круспе побольше, но боялся, что какая-нибудь деталь из его жизни может поменять мое отношение к нему. Боязнь перед неизвестным. Я боялся. Боялся огорчиться в нем, ведь влюбиться в того, кто спасал неоднократно мне жизнь, возможно, в того, кто когда-то делал то же самое, что и Томас с Ральфом и Деро. Ведь что угодно может скрываться за этой маской: какие его страницы прошлого, возможно, все ещё грызут его? Мне действительно хотелось и надо было узнать, кто же все-таки такой на самом деле Рихард Круспе, в которого я влюбился по уши.