We are always crashing in the same car

1 10 ∞

ONE for death and TWO for birth, THREE for wind and FOUR for earth, FIVE for fire , SIX for rain, SEVEN's joy and EIGHT is pain, NINE to go, TEN back again! Один — к смерти... Старая английская считалочка

1

***

— Любимый зритель! Я уверен, что ты нас смотришь. Но я не знаю одного: в каком уголке галактики ты это делаешь. А нам и не важно. Привет, Вселенная, «Импровизация» начинается прямо сейчас… Помехи ввинчиваются в мозг высокочастотной дрелью. Паша морщится. — Я оглох, — жалуется Антон. Слава раздраженно орет из рубки команде: — Поправьте. И не дергайте свои яйца! Я ничем иным не могу объяснить происхождение таких звуков, — и спокойнее добавляет: — Паш, извини, давай еще разок. Паша отступает к своей тумбе, потирая виски. — Всем здравствуйте, меня зовут Павел Воля. Вы смотрите шоу «Импровизация» на киберканале ТНТ... От писка сбоят импланты, вживленные в голову. — Где звукооператоры, я откушу им уши, — нежно сообщает Паша и без паузы продолжает: — Арс — красавчик. Единственный от кого не воняет после десяти часов съемок. Это «Импровизация», мы начинаем. — Потому что он андроид, — бурчит Дима. Арсений опускает голову и нервно потирает рукой шею. Его программа выдает стандартную реакцию на пусть и странную, но похвалу. — Так, Паш, еще разок, — повторяет Слава. Фраза, которую слышат все на площадке. А Паша напрягается. Что Слава говорит конкретно ему, минуя нейросистемы безопасности и информационные фильтры, представить несложно. Нецензурщина остается фундаментом взаимоотношений на канале ТНТ до сих пор. Хотя пополнилась, конечно, рядом бранных конструкций, появившихся из-за особенностей межпланетарных диалектов и произношения. Поставить нейрофильтр на мат возможность есть. Дима как-то поставил и не смог разговаривать с Антоном. Дусмухаметов знает на десять языков больше, чем Антон. Выражаться умеет на всех — фильтры не справляются. — Это «Импровизация»! — Паша стоит под камерой, которая его снимает, как над крышкой собственного гроба. — На час, день, год, век и последующее тысячелетие ты наш, давайте начинать! Ребята, пацаны, дорогие мои… Арсений… Что у тебя на голове? — Кроп, — отвечает Арсений и изящным взмахом руки поправляет челку. — Помню я, мангуст на твоей башке меня еще в двадцать первом веке бесил. Почему опять? Сережа говорит, ухмыляясь: — Паш, Паш, знаешь, зачем такая прическа? Чтобы диод на виске было лучше видно. А диод голубой и хорошо оттеняет цвет глаз Арсюхи. — Выглядишь сногсшиба-а-ательно, Арс, — тянет Паша и добавляет: — Но голову в следующий раз дома забудь. Ты можешь без нее, я знаю. — Паш, не ломай нашего Арса. — У андроида горит диод, у Антона, кажется, начинает гореть жопа. Третий мотор и переснимающий все по десять раз режиссер не способствуют сохранению душевного равновесия. — А я и не черным по беломаюсь, Шаст. Арсений тоже не способствует. Висок подмигивает сине-золотым — радостная, блядь, новогодняя гирлянда. — Сука, Арс, — взвывает Сережа и закрывает лицо руками. Паша закатывает глаза и с умилением восклицает: — Посмотрите! Выдал очередной дурацкий каламбур из своей полумиллионной встроенной коллекции дурацких каламбуров. Андроид невинно хлопает ресницами — загружает информацию на серверы, чтобы потом рассортировать в папочки — по одной на каждого импровизатора. Ничего не забывает и использует против всех. Этот Арсений оказывается злопамятной, умной тварью. — Не гоните на Арса, — вмешивается Дима, — он, в отличие от вас, идеальный работник. Не устает, не ноет, не спит. Только в воде любит фоткаться, а его коротит постоянно, козла пластикового. Арсений с абсолютно завораживающей грацией запрыгивает на свое кресло, пожимает плечами и наигранно озадаченно вещает: — Здравствуйте, я Арсений, но друзья зовут меня пластиковым козлом. Сводит счеты, на провокации не ведется, зато изводит на говно всех остальных. И договориться с ним нельзя, допиздеться — вполне. Злопамятный гусь… В первые пару недель после второго пришествия Арсения — пластикового Иисуса, вместо нимба диод, а что, конструкция та же, они командой играли в свою старую разминочную игру «Назови пять» идиотских прозвищ для андроида. Мультиварка, Тостер и Холодильник на ножках — были самыми безобидными. Дальше шли: Козел пластмассовый и Электрический ублюдок. Но, как ни странно, леща отхватил только Дима, который в войне идиотских прозвищ даже не участвовал, за безобидное — Сеня; после этого притирка c новым высокотехнологичным Арсением пошла как-то быстрее. — Закругляемся с болтовней, — устало требует Слава, — готовимся к «Вечеринке». И не тормозим, пожалуйста. Они заново сыгрываются, спеваются, спиваются. Этот Арсений пьет как не в себя, с двух рук, не пьянеет по-настоящему — имитирует искусно. Может и не, но он жадно желает познавать мир и откровенно тащится от всех человеческих грехов, даже унынию предается с чувством собственного достоинства и выполненного долга. — Арс, стой, где стоишь, — командует Паша. — Ты же у нас главный тусовщик Москвы! В двадцать шестом веке это чистая правда. Без иронии. Вечеринки Арсения у бассейна в личном пентхаусе на сто тридцать первом этаже посещают известные по всему объединенному протекторату актеры, музыканты, топ-модели, дизайнеры, спортсмены, инфлюенсеры, бизнесмены и политики. Арсений очень хочет чувствовать себя живым, по той же причине остальные чувствуют себя дураками. Он делает снимки для журналов, крутит романы и крутится в высшем свете, не имеет жестких рамок, зато тусит жестко. Социальная программа андроидов, особенно таких дорогих и прогрессивных, как Арсений, позволяет вытворять многое. Арсений и вытворяет. Существует в особой форме. Имитирует пластиковое бытие. Робот, устройство, механизм, система, оборудование, машина, выворачивающая нутром свою и чужую человечность. Не живой. Плевать. Все равно. Арсения сейчас только диод и выдает. Паша шутит, что «Импровизация» — это хоббиты, нашедшие, наконец, свой диод всевластья. — Главный тусовщик. И устраиваешь сумасшедшие вечеринки. Арсений будет в наушниках и не услышит, кто придет к нему на вечеринку, а я ребятам расскажу их роли. Смысл в том, чтобы Арсений всех угадал, и у него не лопнула оптическая система. — Спасибо. — Арсений надевает наушники, стараясь не взлохматить идеальную прическу. Не получается. Впрочем, программа тут же исправляет оплошность. Скин, колыхаясь, обтекает выступающие детали, идеально укладывает темные пряди и скатывается волной по затылку. Вообще Арсению наушники не нужны. Он может просто выключить слуховой модуль. И делает так иногда — бесит окружающих. Наушники надевает по привычке больше. Чем человечнее выглядит Арсений, тем лучше. Круги под глазами даже имитирует. Безупречные, мать его, круги. Паша несколько секунд оценивающе смотрит на танцы Арсения вокруг тумбы и бурчит, не выдержав: — Жопа пластиковая! Арсений двигается расслабленно и легко. Как человек, а не андроид. При каждом поднятии рук рубашка задирается и сминается так, что видно только два слова из всей надписи на ней: «LIVE YOUNG». Живи молодым. Вечно молодым. Ты в будущем. — Я самая совершенная разработка Киберлайф, Паш, — напоминает Арсений, — поэтому моя пластиковая жопа имеет идеальную геометрическую форму. Золотое сечение. — Не читай по губам, — грозно прищурившись, требует Паша и передразнивает, развернувшись к Диме: — Идеальная геометрическая форма, золотое сечение. Нет, не у тебя, Диман. Ты у нас андроид-домохозяйка, которая недовольна обновлением системы. Недовольный обновлением андроид. Дима, кивнув каким-то своим мыслям, отступает на шаг. — Сереж, ты — фанатка Арсения, — продолжает Паша без паузы. Сережа начинает ржать и пихает Диму локтем в бок. — Да Сережа по жизни фанатка Арсения, — бубнит Антон, закатывая глаза. — Ой, Тоха, — Паша ухмыляется, — а у тебя просто фетиш на андроидов. Зал одобрительно гудит. Антон пожимает плечами. — То есть мы с Сережей две фанатки Арсения. К чему сложные формулировки? Арсений привлекает к себе внимание, щелкнув пальцами, и крутит сальто, оттолкнувшись ногами от тумбы. — Голову оторву, если запачкаешь или опрокинешь, — предупреждает Паша. — Наушники заберу сначала. А потом голову. Мне нужнее. Арсений снимает наушники, бросает их Паше, нечеловечески быстро добегает до середины сцены и кричит: — Меня зовут пластиковый козел, а я зову друзей на вечеринку. Дима, мельком глянув на смеющихся Антона и Сережу, с ноги открывает воображаемую дверь. Дверь он мог бы и материализовать в виде неоновой голограммы, но не стал. Устал. — Что ты наделал? Чем я тебя не устраивала? — Я... эээ... давай поговорим. —Арсений блаженно улыбается. — Теперь сплошные баги. Я вчера выключила собаку и покормила утюг. Доволен? — Не совсем. Но ведь не все так плохо. — Все плохо, — стонет Дима, — пойду тарелок напеку хотя бы. — Напеки тарелок. А я пока впущу следующего гостя. Сережа нервно топчется на месте. — Это он! Он здесь живет. Обалдеть! Арсений открывает дверь и отходит в сторону. — Офиге-е-еть, — тянет Сережа и, продолжая восторженно коситься на Арсения, делает пару неловких шагов. — Фломастер есть? — Фломастер? Сережа задирает майку. Арсений стыдливо прикрывает глаза рукой. И Антон резко дергает его на себя за рукав. Арсений запутывается в своих ногах и больно впечатывается пластиковыми конечностями куда-то под подбородок и в ребра. Андроиду, ощущающему прикосновение задолго до самого прикосновения, подобная дезориентация не свойственна. — У тебя идеальная геометрическая форма пластиковой жопы. Золотое сечение, боже мой. — Антон подмигивает Арсению. — Бывайте, мальчики, в смысле, девочки! — И захлопывает воображаемую дверь. — Он даже на груди моей не расписался, — взвизгивает Сережа и топает ногой. Арсений игриво поднимает брови. — Меня на всех хватит. Антон подносит пальцы Арсения к своему лицу и хитро сквозь них смотрит. — Я поцелую каждый. И чмокает в указательный. Скин сползает от кончиков ногтей до запястья, обнажая пластик. Антон пялится на белую ладонь. На лице Арсения на секунду отражается вполне себе такое человеческое охуевание. — Мне приятно, — выдает он, — продолжай. Сережа, кажется, начинает смеяться и плакать одновременно. Непонятно только: в роль хорошо вжился или ситуацию не вывозит. Скорее второе. Тогда они с Антоном на равных. Арсений манит к себе Сережу: — Я вам типа обоим нравлюсь, да? — Мне особенно, — добавив пошловатых интонаций в голос, говорит Антон. Сережа прыгает рядом с Арсением, выкрикивая: — Я люблю тебя. Люблю. Люблю. Люблю. Арсений кивает, едва сдерживая смех. — Ты просто моя поклонница, да? Зрители аплодируют. Паша нажимает на кнопку, давая Арсению понять — он угадал. — И я тебя люблю, Сереж, — шепчет Арсений. И с таким хищным выражением лица поворачивается к Антону, что сразу становится ясно: сейчас будет странно. Их взаимодействие всегда превращается в издевательство. Изощренное надругательство над здравым смыслом. Попытавшегося вмешаться Диму Арсений небрежно «выключает». Уловил, что Дима — андроид, но с формулировкой не определился. — На чем мы остановились? — спрашивает Арсений с улыбкой. — Ах, да, продолжай, — и шевелит пальцами, намекая. Его рука очень горячая. Обычно человеческой температуры, но, кажется, сейчас системы перегреваются. — Ты ведь тоже моя фанатка, Шаст? — неуверенно предполагает Арсений, прищурившись. — Я бы сказал, самая преданная. — Антон приподнимает бровь. — Хочешь покажу насколько? — Ну не здесь, ребят, — включается Паша. — Люди смотрят. Дима встряхивается. — Я подзатек, извиняюсь. — А ты просто помогаешь мне по дому? — осторожно начинает Арсений. — В смысле, плохо помогаешь по дому? — Сам виноват, — рявкает Дима возмущенно и отворачивается, — раньше я могла лучше... — Ты старая модель робота-домохозяйки... — Я не старая! Антон закидывает руку Диме на плечи и притягивает его к себе: — Нет, конечно. Мне нравятся твои пластиковые конечности, дорогая. Сережа ржет, запрокинув голову. Антон облизывается и проводит пальцем по груди Димы. Арсений бормочет обиженно: — Ты же моя фанатка, Шаст?! — И твоя, — покладисто соглашается Антон. — Я вообще пластик обожаю, если ты понимаешь, о чем я. — Поэтому я ухожу с тобой. — Дима подмигивает Антону. — Ты робот… андроид-домохозяйка, которая сломалась? — спрашивает Арсений и тяжело вздыхает. — Она не сломана, — возражает Антон, — а вот я могу поломать все твои системы, — и практически орет последнее слово Арсению в лицо. — Ты андроид-домохозяйка, которой обновили систему? — Не совсем, — отзывается Паша, прищурившись. — Я твоим ответом недоволен. Недоволен, Арс! — Андроид-домохозяйка, которая недовольна, — Арсений смотрит на Пашу очень внимательно, — обновлением системы? — А теперь молодец. Принимается. Дима окидывает Арсения презрительным взглядом, материализует перед собой голографическую дверь и ей хлопает. — Красавчик, — шепчет Антон. Голографические объекты в «Вечеринке» они стали использовать давно. Больше двух веков назад. Первое время, пока не привыкли и не надоело, Сережа водил голографических женщин, Арсений обустраивал квартиру, Дима хлопал дверьми, а Антон выдумал огромного динозавра, пытаясь объяснить что-то про падение метеорита. Метеорит рухнул следом — Арс в тот день был туговат на подсказки. — Тебе нравится пластик. — Арсений щелкает белыми без скина пальцами. — Может, ты просто извращенец и все? У тебя есть желание облизать мой холодильник? Антон прикусывает нижнюю губу. — Я оближу твои руки. Хочешь? Арсений смаргивает. Диод бешено мигает. — Хочу. — Подойди ко мне, — приказывает Антон, понизив голос. Арсений делает шаг навстречу. Антон отступает. — Оближи, чего ты, — насмешливо просит Арсений. — Ты же фетишист и любишь андроидов? — Угадал, — радостно сообщает Антон на выдохе и замахивается, чтобы дать пять. Арсений уворачивается. — Сказочные дебилы, — бормочет Паша и бьет по кнопке ладонью с силой явно большей, чем стоило прилагать. — Стоп. Снято, — кричит режиссер. — Перерыв. Слава выходит на сцену через пару секунд и устало приваливается к Пашиной тумбе. — Гостья опаздывает, парни, корабль застрял на подлете к атмосфере, опять солнечные бури. — Солнце-два шалит? — спрашивает Дима. — Все три шалят. — Слава вздыхает и потирает виски пальцами. — У меня импланты в голове шевелятся, — жалуется Антон, морщась. — Пошли курить, Поз. — Не, Шаст, я — пас. Бери Матвиенко. — Я не курю, — ворчливо отзывается Сережа. — Ой, блядь, не пизди. Ты куришь уже... Я даже могу назвать год и дату, когда ты начал. Подожди, сейчас посчитаю. — Антон загибает пальцы. Сережа отмахивается. — Пятое февраля две тысячи двести шестнадцатого года. Смотри-ка, четыреста лет прошло. Ого! Они праздновали двухсотлетие «Импровизации». Сильно напились и накурились. Арсений так профессионально делал самокрутки с травой, что Стас косился на него весь вечер, дул, но косился. Антон пил виски, лежа на полу, и разглядывал потолок. Диму накрыло иначе. Он до слез ржал над Сережей, который издавал смешные звуки после каждой затяжки. — Забирай Арса, и идите уже, — Паша откидывается на спинку кресла и стучит планшетом по металлическому квадратному боку тумбы — поверхность растекается кругами, как на воде, — голова от вас болит. Я в гримерке прилягу. Не смейте меня будить, пока гостья не прилетит. — Конечно, Ваше Величество. — Арсений кланяется и тут же получает пинок от Паши. — Арс, — зовет Слава тихо и кивает в сторону выхода из павильона, — на пару минут. Прочитай сообщение. В личку тебе кинул. Арсений смаргивает и касается покрасневшего диода указательным пальцем. — Ты чего? Сбой опять? — Антон обеспокоенно нахмуривается. — Арс… — Отдыхайте, — перебивает Слава, похлопав Антона по плечу. — Около часа у вас точно есть. — И жестом просит Арсения следовать за собой. — Ладно, Шаст, — сжаливается Дима, — пошли портить легкие никотином. — Как будто кому-то из нас их еще можно испортить, — бормочет Антон, провожая Арсения взглядом. — Ой, а ты прямо каждые двадцать лет хочешь менять себе тело из-за угробленных легких. Тогда, действительно, кури с Арсом, ему похер — у него легких нет. — А еще он не нудит, — стонет Антон, закатывая глаза. — Поз, я тебе говорил, что ты зануда? Сережа кивает. — Говорил. Арс даже статистику ведет. Четыреста пятьдесят шесть раз — с учетом прилагательных «нудный и занудный», а также глагола «нудеть». С учетом наречия «нудно» — две тысячи триста сорок семь раз, с учетом голосовых оговорок и описок в общем чате, когда набираешь «нужно» вместо «нудно» — шесть тысяч семьсот тридцать четыре раза. За год. — Может, он скажет мне, сколько слов я выдаю в день? — Дима выглядит оскорбленным. — Спроси, он рассчитает тебе среднее арифметическое за пару недель. Все, — Сережа потирает кеды друг о друга — шнурки шевелятся, — я тоже в гримерку — жрать.

***

Паша возмущается. Сильнее, чем все три Солнца по последним метеосводкам. — ...и тратят деньги налогоплательщиков. А толку? Перекопали полгалактики, нашли марсианские унитазы. Коэффициент полезного действия — ноль. — Согласен. — Арсений нависает над Пашей, сидя на спинке дивана. Играет монеткой — старая привычка. Осталась от заводской калибровки движений. Упражнение для развития мелкой моторики. — Какая пламенная речь, Паш. И много мы пропустили? — любопытствует Дима, заходя в гримерку. Антон, молча аплодируя, огибает Диму, ложится на диван куда-то Арсению в ноги, бьется затылком о пластиковую коленку и шипит: — С-с-сука! Цензурный фильтр выдает помехи. Все морщатся. — Вот, — говорит Паша громко. — Лучше бы они с солнечными бурями разбирались, а не искали мифический инопланетный телепорт. Я и раньше был метеозависимый, а теперь у нас целых три солнца. Головная боль в кубе. Еще и техникой напичкан под завязку. У нас усилитель звука вживлен в гортань, вы понимаете? Потому что «вы же ведущие — так проще». — Паша передразнивает Славу. — Напичканы, кажется, больше, чем те же посланники. — Дима криво ухмыляется. И не успевает сделать шаг. Сережа перехватывает за плечи и зажимает рукой рот, глядя укоризненно. — Не раззадоривай его, Поз. Он же не замолчит. Паша разражается очередным потоком праведного возмущения: — Элитный отряд отморозков. Тихо приходят, давят какое-нибудь планетарное восстание, свергают какой-нибудь режим, а потом ставят марионетку, подчиняющуюся Каррере. Убийства от звезды к звезде ради общего блага объединенного протектората. Дима кивает. — Паш, тихо, тормози, — шипит Сережа, — ты-то куда? Ладно Шаст. Нас же закроют опять. Давайте лучше поговорим о приятном, например, о девочке, которая к нам сейчас прилетит. Она столько планет посетила и недавно вернулась со Старой Земли. Это интересно. — Херня, ты же знаешь, были бы деньги, — бубнит Дима и отпихивает Сережу от себя. — А я чего? — Антон поднимает бровь. Межзвездные путешествия — очень романтично. В общественном сознании у путешественников статус прямо как у космонавтов на земле в годы внутрисистемных перелетов.[2] Но, в отличие от космонавтов, этим нынешним знаменитостям ничего не приходится делать. И то, что во многих случаях у них нет никаких навыков или значимости, кроме самой славы межзвездного путешественника, как будто не оттеняет их триумфального шествия по человеческому воображению. А Старая Земля — настоящий джекпот в плане направлений, но, кажется, в итоге не важно, куда ты улетаешь, главное, что возвращаешься. Излюбленная пиар-техника знаменитостей, пытающихся вернуть себе былую славу. Если наскребешь на межзвездные прыжки и спокойно поспишь в капсуле пару месяцев во время перелета, тебе более или менее гарантированы годы внимания в социальных сетях. — Мы же были на Старой Земле с концертом пару десятков лет назад, — продолжает Дима, — это дыра. Застывшее общество, гипербогатый надкласс бессмертных и угнетенные массы. — Вроде все как у нас. — Паша пожимает плечами и заворачивается в плед с головой, пытаясь укрыться от яркого света. Антон закатывает глаза и со вздохом откидывается спиной на ноги Арсения. — Чего Слава хотел, Арс? Арсений откладывает монетку в карман. — Потом расскажу. — Ты в порядке? У тебя просто диод покраснел. Сбоишь из-за солнечных бурь? — В порядке. Мои программные сбои связаны с вами, а не с природной стихией. Сейчас вы неприятно фоните, потому что сильно устали. — Мы вообще личности не очень приятные. Перестань нас сканировать. Арсений извиняюще улыбается. — Само собой получается. Я слышу, как бьется твое сердце. Пульс в покое выше нормы. У Паши — ниже. Видимо, заснул. — Я курил, — зачем-то оправдывается Антон. — Я не сплю. Паша дергает плечом, распутывает ноги из пледа и роняет на Антона. Антон возмущенно мычит. — Выпить не желаете, господа? — Сережа лезет в бар с головой, вытаскивает бутылку виски и почему-то чайную пару. — Что ты в чашку наливать собрался, а? — спрашивает Дима и принюхивается. — Мы на работе. — Чаек, конечно. — А если зажигалкой? — Ты чего доебался? Хочешь? — Хочу, — ворчливо соглашается Дима, — ощутить себя человеком. Сережа достает шот, немного подумав — блюдце, и на манер ударного инструмента их совмещает. Арсений окидывает взглядом гримерку с высоты диванной спинки и шепчет: — Потрясающе. Чувствую, последний мотор пройдет интересно. — Почувствуй нашу любовь, — бурчит Паша под звон шота о чашку. Дима выпивает виски и кривится. — У нас виски из сублиматора, что ли? — Не, просто хуевый. — Сережа ухмыляется. На Новой Земле нет зеленых полей, только поле деятельности и поле зрения. Натуральные продукты завозятся с других планет, терраформированных специально под сельское хозяйство. Продукты из сублиматора можно получить абсолютно любые. Начиная с яблок, заканчивая алкоголем. Вкус, несмотря на усовершенствование технологий производства еды, остается бледным подобием вкуса натуральных продуктов. Запах, впрочем, нормальный. — Сам ты хуевый, Сереж. — Дима фыркает. Сережа обвиняюще тычет указательным пальцем ему в лицо. — Я уже не чувствую вашей любви. — Ко мне никаких претензий, — говорит Арсений и для закрепления своих слов проводит рукой по груди, где бьется искусственное сердце-насос, — любовь — слишком большой массив данных. Невозможно выработать единый алгоритм поведения. Я могу лишь копировать чужие ощущения. Классифицировать их и воссоздавать. Имитация эмоций — основа моей программы. С любовью у меня до сих пор некоторые проблемы. — Не парься, Арсений, — Паша пихает его пяткой в бедро. — С любовью у человечества стабильные проблемы, я бы даже сказал — хронические. — Нужны ли тебе вообще эти чувства? — интересуется Антон, подняв бровь. Вокруг Арсения существуют два поля — электрическое и магнитное. Нет, три. Минное Антон научился обходить сотни лет назад. — Мы всегда хотим то, чего не имеем. Даже если переубеждают и предупреждают. Пока не попробуешь... — Арсений заминается. — Не попробуешь, — заканчивает Дима и закатывает глаза. — Опять этот разговор. Пил бы ты сейчас с нами и по-настоящему пьянел, я бы еще понял, почему ты его завел, а так... — Я способен распознавать все человеческие эмоции. Идеально имитировать многие из них, но любовь запрограммировать невозможно. А я хотел бы уметь воспроизводить ее. И быть максимально похожим на человека. Для вашего же комфорта. — Ты человечнее многих людей, поверь. — Антон думает, что тему стоит свернуть. Для их же комфорта. — Но я не человек, — отзывается Арсений. — Поэтому я неполноценен. Сережа пожимает плечами и присаживается на подлокотник дивана рядом с Арсением. — Вот ты заморочился, конечно. Диван угрожающе скрипит. — Моя программа адаптации — самая совершенная среди всей линейки Киберлайф. Даже тембр голоса у Арсения меняется. Появляется ощущение, что он сейчас себя продает. Дорого. Ведь Киберлайф всегда думает о вас. — Арс, мы тебя любим, — говорит Антон тихо. — Как друга, как часть нашей семьи. Диод Арсения заливает красным — сбой системы. — У меня на этот счет несколько иные сведения. Антон вздрагивает. — Какие? — Противоречивые. Я не могу идентифицировать поступающие данные. И задаю вам вопросы. Для человека любовь — самое естественное чувство. И вы как люди, к тому же живущие очень долго, точно должны быть способны разъяснить мне некоторые нюансы. — Ну понеслась! — восторженно восклицает Паша. — Давайте пиздеть за любовь. Я, например, коротким романам предпочитал многолетнюю агонию. Но любить кого-то долго очень затратно для собственного благополучия, учти. — А мне интересно, — начинает Сережа, прищурившись, — люди вообще могут любить одного человека больше одной человеческой жизни? — Паша же продержался двести лет. — Дима ухмыляется грустно. — Я любил Ляйсан, — Паша задумывается, — по ощущениям, слишком долго. Двести пятьдесят лет — огромный срок. Мой рассудок рассыпался в труху, оказался заражен самыми разнообразными грязными, похотливыми фантазиями, щекочущими гормоны каждой новой оболочки. Притом светлые чувства стали чище и благороднее. Вы же понимаете, что происходит с эмоциональными узами за двести пятьдесят лет?[2] Дима наливает виски в чашку Сережи и прячется за ней. — Ты очень любил Ляйсан, Паш. Паша продолжает, проигнорировав Диму: — Я преодолел ловушки скуки и самодовольства, но то, что у меня осталось, не было любовью. Не любовь. Скорее, благоговение и уважение. Как к божеству. Я создал для себя религию, если хотите. Паша замолкает на несколько секунд и выдаёт, нахмурившись: — Вы же кончали женщине на лицо? Дима давится виски. — Не только женщине, — невозмутимо откликается Арсений. Антон выпучивает глаза, страдальчески сводит брови, чешет нос, удивленно смотрит на свои руки и вытирает их об Сережу. Сережа брезгливо отряхивается и сбегает обратно к Диме. — Я привел это в качестве примера, — Паша нервно кусает губы. — Ляйсан стала для меня божеством. А любить бога приземленным грязным человеческим чувством я не смог. — Бла-бла-бла! — Антон поднимается с дивана и вытаскивает из кармана сигареты. — Так, я сейчас покурю, а когда вернусь, надеюсь, вы закруглитесь с вашей беседой об отсосах. Или о чем вы там сейчас? Паша качает головой. — Мы о любви. Сережа тычет в Антона пальцем. — Смотрите, Шаст разговаривает, и к нему есть субтитры. По черно-белой толстовке Антона непрерывной линией бежит голографическая надпись «BLAHBLAHBLAH», иногда срываясь в помехи. — Следи за гримом, метеоконтроль снова включил дождь, — предупреждает Паша, укоризненно глядя на Антона. — Я укроюсь. — Чем? — Обязательствами перед каналом ТНТ. Антон накидывает капюшон и выходит из гримерки под удивленно-осуждающее «у-у-у» от Сережи. — Нежная наша фиалка. — Паша умиляется. — Я бы пошутил про девственника, но ему шестьсот с хуем лет. — От твоей пламенной речи даже я охренел, — бормочет Сережа и, вернувшись к дивану, садится на освободившееся место Арсению в ноги. Арсений опирается на плечи Сережи руками и наклоняется вперед, чтобы видеть его лицо. — Павел у нас словоблуд. — А сам-то. Не только женщине, — передразнивает Сережа. — Ты спал с мужчинами, — напоминает Арсений, подняв бровь. — У меня все еще есть предпочтения в выборе пола, это ты у нас универсальный, блядь, солдат. И, вообще, в сексе андроиды сосут, Арс. — Андроиды сосут и, кстати, неплохо. — С какой стороны посмотреть. — Сверху или снизу, ты имеешь в виду? Сережа щиплет Арсения за коленку. Искусственная кожа легко поддается. Арсений вскрикивает, дернув ногой — имитирует, конечно. Раньше между щипком и воплем проходило секунды три. Арсений формулировал эмоцию. — Козел пластиковый, — бурчит Сережа. — Козел пластиковый — не означает плохой любовник, а вот дружить и работать со мной тяжело. — Арсений явно глумится. — Поздновато ты нам об этом сообщил, — говорит Дима, хлебнув виски. — Я могу облизать крем с миксера, не выключая его. Паша бросает на Арсения оценивающий взгляд. — Теперь я согласен с тобой спать. — Паш, — возмущенно вскрикивает Дима, — завязывайте. — Что? Я с ним дружу и работаю, могу я уже начать получать хоть какое-то удовольствие? — Мне стыдно дружить и работать с вами. — Дима прикрывает глаза запястьем. — С нами стыдно, но весело и приятно. — Арсений подмигивает и, заметив реакцию Димы, сразу же выставляет руки перед собой в примиряющем жесте. — Молчу. Сережа, лишившийся своей чашки, делает несколько глотков прямо из бутылки, морщится и, неловко кашлянув, спрашивает: — Так чем закончилась ваша с Ляйсан история, Паш? Раз уж ты сегодня откровенен… Паша пожимает плечами. — А она и не закончилась. Мы созваниваемся и пересекаемся. Редко. Я очень любил Ляйсан. И люблю. Наверное. Не разберешь. Может, сойдемся через пару жизней. Притремся заново всеми достоинствами и недостатками. И будем вместе какое-то время. Арсений внимательно, прищурившись, смотрит Паше в лицо. — Обоюдный негласный пакт — принимать худшее друг в друге и наслаждаться лучшим? Хорошая стратегия. На какое-то время. — Хорошая, — соглашается Сережа со вздохом, — но хочется верить, что где-то во Вселенной есть на сто процентов твой человек. И никаких разногласий. Вместе навечно. Паша качает головой. — Вряд ли. К любому человеку так или иначе придется искать подход. — А если подход ко мне извилист и засран? — Засран? Приберись, Сереж, — говорит Антон мрачно, открыв дверь, и отряхивается, как собака. С обуви сразу же натекает приличная лужа. — Правильно, Шастун. — Паша ухмыляется. — В помещение нужно заходить с таким лицом, будто ты и всех присутствующих, и само пространство жестко трахнешь. — В ближайшие несколько дней я планирую трахать исключительно кровать. Я заебался. — Зачем я это представил? — бормочет Сережа, зажмурившись. — Я… — Но только несколько дней, — воодушевленно перебивает Арсений. — Ты же в субботу придешь ко мне, Шаст? — Бля! — Паша закатывает глаза. Дима фыркает и тянет: — Пацаны-ы-ы… Стас, наверное, сейчас в хранилище переворачивается. — Так, — Арсений нахмуривается, — я имею в виду, на вечеринку. В субботу придешь ко мне на вечеринку? — А нас ты, значит, не приглашаешь? — Сережа насмешливо поднимает бровь. — Я всех приглашаю. — Арсений невозмутимо улыбается, но складывает руки на груди. — Сегодня, кстати, не хотите отметить окончание съемок? — Нет, Арс, — Дима впервые за вечер зевает, — это ты у нас можешь не спать, а нам, человекам, нужно отдыхать. — Я не против. — Сережа разворачивает голографический экран, и гримерку заполняет яркая неоновая реклама. — Давай отметим. Полупрозрачные девушки и парни-андроиды танцуют около двери рядом с Антоном. Парень обнимает его за плечо и почти утягивает в поцелуй. Антон продолжает стоять столбом и залипать в пространство. Паша, выпутавшись из пледа, поднимается с дивана, смахивает неоновую тарелку с лапшой над столом и берет бутерброд с сыром. — Судя по твоей контекстной рекламе, вы опять пойдете в клуб к андроидам. — Пойдем. — Сережа кивает. — Музыка хорошая. Девушки шикарные. Парни ничего. — С тремя членами. — Паша усмехается, откусывает от бутерброда и, прожевав, указывает на Антона. — Наш ангелочек. Над Антоном горит нимб, срываясь в помехи. Неоновые крылья закрывают полстены. Андроид в костюме чертика, погладив белоснежные перья, опускается на колени. Антон отступает на шаг и впечатывается в дверь. Сережа начинает ржать. — Вот, Арс, так выглядит любовь у андроидов. Арсений пинает Сережу в район копчика. — Я же сказал, андроиды умеют отсасывать. — Бля-я-я, — тянет Антон, — у нас сегодня все разговоры о сексе. Сереж, ты постоянно ищешь кого бы трахнуть. — Нет, — возмущенно возражает Сережа, — я ищу любовь и понимание в этом холодном мире и не могу найти уже сотни лет. — Главное разочарование бессмертия — любовь, — бубнит Паша с набитым ртом. — Когда живешь долго, начинает казаться, что ты никогда не любил. Или любил много раз, но не тех и не так. Согласен со мной, Шастун? Антон отлипает от двери. — Прости, я не слушал. Меня поплавило. — Любил ли ты? — восклицает Паша, взмахнув руками, и роняет бутерброд на пол. — Любил. — И? Антон вздыхает. — Паш, неделя съемок. Я устал. Чего ты от меня хочешь? — Я — ничего. А он, — Паша кивает на Арсения, — жаждет грызть гранит чувств. Арсений выпучивает глаза и мотает головой. Антон, морщась, вздыхает еще раз и спрашивает тихо: — Бывает у вас, что вы смотрите на человека, пока он ест или смеется, или ведет машину, или хуйней какой-то страдает, и это вызывает улыбку? Вы влюбляетесь… — Тогда я влюблен в Сережу, — хохотнув, перебивает Дима. — Смотрю на то, как он существует, и не просто улыбаюсь, а до слез разъебываюсь. — Вот, Арс! — Сережа щелкает пальцами и, подмигнув Диме, поворачивается к Арсению. — Представь, ты ведешь тачку. Солнышко светит. Дорога ровная. Едешь, и тебе хорошо. С любовью похожая фигня — тебе должно быть хорошо. Дима скептично ухмыляется. — Нашел кого слушать, Арс. — Видишь впереди раздолбанный асфальт, пробку или обрыв, — продолжает Сережа, — сразу тормозишь. — Не мучаешь себя, не встреваешь, не разбиваешься. Тормозишь, понял? Паша сдержанно аплодирует. — Плохое сравнение, но сойдет. И на этой пафосной ноте закончим, нас зовут.

***

На съемочной площадке царит рабочая усталость. Люди передвигаются, скорее, по инерции. Подгоняемые Славой звуковики устраняют последствия солнечной бури. Сережа болтает с гостьей. Дима пытается попить кофе, но гример не дает. Антон сидит в кресле и дергает язычок кроссовок. Арсений лежит рядом на полу, вытянув к потолку ноги. — Девочки-стилистки смеются надо мной, думают, что я им кланяюсь, — бубнит Антон устало, — с моим ростом я просто расшибу себе лоб, если не пригнусь при входе в костюмерную. Арсений критично осматривает свои кеды и смахивает пылинку с подошвы. — Не разубеждай, Шаст, пусть считают тебя вежливым. Антон вяло улыбается, глядя в зал. Массовка тихо лениво перешептывается. Операторы проверяют камеры. Гостья появляется за кулисами под руку с Сережей через пару минут. Девушка оказывается довольно забавной собеседницей, увлеченно рассказывает про археологические находки и новый марсианский корабль, найденный в космосе, о своей стажировке в «Гугл» и новых имплантах в теле. Дима лениво шутит на тему вседозволенности корпораций: — Резюме в «Гугл» отправлять не надо — все ваши данные у них уже есть. Арсений добавляет, что молнии — это не погодные явления, просто «Гугл» фотографирует Новую Землю со вспышкой. К концу мотора добрая половина съемочной группы выглядит как вообще не добрая. Массовку отпускают. Гостью уезжает, отказавшись от приглашения Сережи провести вечер в клубе. Антон очень хочет домой, но Пашу, которого он обещал подвезти, задержал Слава, поэтому приходится стоять, оперевшись на мотоцикл, и залипать в пространство или на безмятежно голубой диод Арсения, ярко сияющий в сумерках. Дима и Сережа, кажется, допивают бутылку виски, потому что их нет уже минут двадцать. На футболке Арсения, сбегая вниз по позвоночнику, тускло светится неоновая надпись «HUMAN», составленная из названий химических элементов. — Кислород, углерод… — неосознанно вслух читает Антон. — Осколки взорвавшейся звезды, — шепчет Арсений с улыбкой. — Ты — звездная пыль. Звучит красиво, но неловко. Говорить с кем-то под звездами — довольно интимное занятие. И можно спиздануть много лишнего. Например, это… — Ты про любовь спрашивал, Арс. Тебе актуально еще? — Более чем. Мне очень интересно, что ты думаешь о любви. Арсения подобной хуйней переклинивает не часто, но метко. Прилетает в Антона. Один из несомненных плюсов профессии актера импровизации — развитая с годами способность долго и обстоятельно нести полную муть. Но проблема сейчас состоит в том, что по делу Антон привык говорить коротко и конкретно. Хрена лысого Арсений позволит ему лаконичность. Кучу вопросов задаст наверняка. Антон вопросов о любви не хочет, особенно от Арсения. И промолчать не может, животрепещущая же тема. Отвесив себе мысленных пиздюлей за неуемное шило в жопе, Антон начинает неуверенно: — Знаешь, о любви до сих пор очень много говорят, но никто толком так ничего и не сказал. Пишут книги, исследуют. Теории разные строят. Твердят про химию и физику оболочек. Но все мы понимаем: правил и норм в любви не существует. Запрограммировать любовь, как ты правильно заметил, и объяснить научно невозможно. Арсений нахмуривается. — Мне жаль. Антон дергает уголком губ. — Расслабься, Арс, андроидам не нужны чувства. Людям, по секрету, они тоже не сдались. Для меня любовь — какой-то интересный взгляд на мир. Просто в моменте ты осознаешь, что один человек для тебя олицетворяет целую вселенную. Безумное чувство, которое самых разумных людей заставляет жить иллюзиями и видеть мир иначе.[3] — Во мне этого нет, — шепчет Арсений, — но я хотел бы влюбиться. — Повторяй за Сережей. Он влюбляется каждый день. Стоп. — Антон морщится. — Не слушай меня. Забудь. Отвратительный совет. — Я думаю, что по-настоящему любить получится только тех, в ком сильнее всего воплощен твой идеал. — А-а-арс! — тянет Антон, с трудом сдерживая смех. Арсений озадаченно поднимает бровь, реагируя на ласковый и немного ехидный тон. — Я же серьезно. По моей логике, нужно просто найти идеального человека. Но вот проблема — идеал у всех разный. И чем проще твои идеалы, тем легче влюбиться. А я андроид — сложный механизм. Мне влюбиться будет трудно. — Зачем оскорблять кого-то, если можно использовать логику. И, надеюсь, сарказм. Ты парой предложений опустил людей на дно. Блин, Арс, нельзя объяснять любовь так. Арсений пожимает плечами. — Тонким натурам, как я, в любви труднее. Но зато, получается, более простым натурам глубины души для любви не хватает. Есть любовь, на которую способны не все, и влечение, доступное любому. — Нам сейчас придется рассуждать о том, кто любви достоин, а кто нет. — Антон морщится. — Ну, строго говоря, даже задавать такой вопрос — кто любви достоин — некорректно. Люди любят людей за этико-психологические и физические свойства, а среди них тяжело выделить те, которые подходят под определение идеала. Он у всех разный. Идеал — абстракция, моральная оценка каких-то конкретных человеческих свойств. Конечно, эти оценки влияют на любовь, усиливают, ослабляют или убивают ее, но любовь редко им подчиняется, и, ослепляя человека, мешает ему видеть негатив. В вашей мифологии даже купидон — с повязкой на глазах. Антон качает головой. — Я стараюсь любить с широко открытыми глазами и не игнорировать невыгодные для меня вещи. — Ты не игнорируешь, но идеализируешь, — парирует Арсений, мягко улыбнувшись. — Хорошо, что не обожествляешь, как Паша. Тяга к идеалу — родовое стремление человека, естественное, заложенное в самой его общественной природе. Эта тяга появилась в людях, когда они начали быть людьми, и чем сильнее становилась, тем больше они делались людьми. Тут есть прямая связь. Ты хотел бы найти свой идеал, я уверен. — А если мой идеал еще не родился или, хуже того, уже мертв? Арсений задумывается, но смотрит пристально, сканирует. И Антон отворачивается, не выдержав прямого пытливого взгляда. Тишина странная. Острая и хрупкая, как стекло. Ее, к счастью, с грацией бульдозера в песочнице разбивает Паша, который естественно услышал окончание диалога, пока шел к парковке. — И для каждого из них, вопреки Гегелю, бесконечная важность обладать именно этим человеком была дороже жизни, сильнее смерти. В нашем мире, Арс, даже взаимная любовь в идеальному для тебя человеку гнет до земли и приносит много страданий. — Ты бухой, — резюмирует Антон. Паша кивает. — Со Славой выпили. Мне же не за руль. Я решил… — По твоей логике, — перебивает Арсений, явно не желая менять тему, — любовь остается неразделенной в любом случае. — Не совсем. — Паша зевает. — Потому что она сложнее ответной любви? Люди разные, я понимаю. И психологически не похожи друг на друга не меньше, чем социально. Могут не совпадать характерами, темпераментом, складом ума. Когда один человек глубже и тоньше другого, он и любит глубже и тоньше. Страдает, ведь какие-то порывы его любви не находят отклика, остаются неразделенными. Мы с Шастом это уже обсудили, — Арсений оборачивается на звук шагов; Сережа и Дима пересекают взлетно-посадочную полосу, — но в ином ключе. — Ищешь причинно-следственную, — Паша промаргивается, трясет головой и продолжает только спустя внушительную паузу; он очень пьян, — связь? — У любви есть причины: общность стремлений, жалость, товарищество и знакомство, деньги, тайна, тяга к наслаждениям… Но такая любовь умирает с исчезновением ее причин. Внезапно вспыхивает и быстро погасает. Не любовь — вид страсти. — Прислушайся к старому человеку. В эпоху логики, — Паша стучит двумя пальцами по виску Арсения, — и бессмертия настоящая любовь стала разочарованием. — Да, роль любви в жизни общества и в жизни каждого человека снизилась и уменьшилась, — с недовольством соглашается Арсений, взмахнув руками. — Великая настоящая любовь превратилась в обыкновенную, сделалась частью быта. Конечно, падение роли любви — большая общечеловеческая потеря. Но нет эволюции без потерь, такова современная бессмертная жизнь. Раньше время имело значение. Сейчас оно незримо. И это в корне меняет ощущение потерянного и полезного времени, жизнь начинает измеряться не годами, а веками. И для человека любовь, не претендующая на звание необыкновенной и настоящей, обесценивается. Подвожу итог: сложно любить вечно, когда вечность перестала быть абстрактным понятием. Вспыхивает огонек зажигалки. Дима прикуривает уверенно, но двигается, покачиваясь. Видимо, Сережа его все-таки споил. — Я уговаривал Диму, как мог. — Сережа расстроенно пожимает плечами. — Прости, Арс, мы сегодня сами по себе. Шаст, Паш, вы точно не поедете с нами в клуб? — Мы пас, — отвечает Паша сквозь зевок. — Антон, может, и не против, но он обещал меня подвезти. — Закинешь Пашу домой и присоединишься к нам, Шаст, — с надеждой говорит Сережа. Антон мотает головой. — Я устал. — Ну-у-у, — тянет Арсений игриво, прищурив один глаз, — как хотите. Я планирую отметить окончание съемок с размахом. — С размахом. — Паша пьяно хихикает. — Сереж, ты внимательно следи за ним в клубе. Вдруг примут за своего, работать заставят, а ему понравится. Уйдет от вас, будете опять втроем. Последние слова замедляют время и поглощают все звуки. Пространство схлопывается. Антон не может сделать вдох. Один удар сердца. Сережа сжимает кулаки, резко разворачивается и уходит к машине. И за ним непоправимо взрывается грязная больная драма. — С-с-сука, — шипит Паша. — Блядь! Арсений бешено мигает диодом, глядя на Пашу. А потом бросается за Сережей, крича что-то про красивых девушек и возможность напиться. — Блядь! Блядь! Блядь! — У Паши краснеет лицо. — Блядь! У Арсения красный висок — в темноте отчетливо видно. Как кончик сигареты Димы, догоревшей до фильтра. Пока диод не сливается с габаритными огнями улетающей машины, Антон смотрит вслед. Любовь — величайшее разочарование бессмертия. Антон смотрит вслед и думает, что любить вечно можно только мертвых.