Попытка помощи

      Ацуши проснулся, уткнувшись в тёплое тело — как и каждое утро уже на протяжении месяца. Штор на окнах не было, поэтому ближе к утру свет начинал бить в глаза, а после этого оборотень неизменно поворачивался к Осаму и утыкался ему куда-нибудь — в плечо, живот или грудь; смотря в каком положении Ацуши спал. Было у него такое, что во время сна он сжимался в позу эмбриона и двигался по кровати вниз, в итоге остановившись головой на уровне чужого живота. Ещё немного, и он рискует получить из-за этого кличку «котёнок» от Осаму.       Ацуши сонно разомкнул глаза. Дазай всё ещё крепко спал, немыслимо… Но, по сути, в субботу им и не нужно никуда торопиться. Накаджима, чему-то своему хихикнув, придвинулся обратно к возлюбленному, ткнувшись щекой в чужое плечо и снова закрывая глаза. Сон сморил буквально за минуту — Ацуши совсем не выспался.       Дазай, зевая и потягиваясь, приподнялся, когда сон его отпустил. Недели четыре назад, после того, как только-только он нашёл в себе силы рассказать Ацуши всю правду, тело и разум находились в жуткой прострации.       Неясно, как любить. Что делать, что говорить — вернее, ясно, что сказать или сделать хочется, но неизвестно, можно ли, хотел бы этого Ацуши или нет. Осаму был настоящим мудаком, и больше им быть не желал. Позёвывая, он проморгался и потянулся ладонью к чужому лицу. Пальцы пробежались по щеке и заправили волосы Ацуши за ухо. Лицо Ацуши было равнодушным, его не трогали никакие горести и радости… Так странно для него. И теперь очень для Дазая привычно, он ведь мог видеть это лицо почти каждый раз, когда просыпался.       Ацуши красивый, и Осаму буквально сходил с ума, когда ему смотрели прямо в глаза этой невозможной переливающейся радужкой. Хотелось говорить о чужой красоте буквально каждый раз, когда эта мысль появлялась, но это слишком бы обесценило слова…       По той же причине Осаму говорил «я люблю тебя» реже, чем хотелось.       Он словно родился заново, открыл и в мире, и в себе что-то, чего никогда не понимал и не получал. Наверное, из-за этого было страшно (Накаджиме тоже, он проявлял любовь робко). В который день Дазай проснулся, не ожидая и не желая смерти. И, в общем-то, не совсем в это веря, по старой памяти. Он поцеловал Ацуши в щёку, стёр пальцем каплю слюны с уголка чужих губ и поднялся лениво, решив приготовить Ацуши завтрак. У него обязательно получится! На этот раз всё будет съедобным (но на крайний случай в холодильнике лежали остатки вчерашнего ужина, которые можно было разогреть).       Легко заметить, когда Ацуши просыпается. Или, по крайней мере, услышать его шаги в ванную. В общую ванную в общей квартире… Или, вернее, в которой Ацуши каждый раз ночует. В ней нет бутылок, на полу не валяется мусор, а из ванной пропали лезвия, появилась новая зубная щётка и т.д. Осаму чувствует, что так — правильно. Не то «правильно», которое обжигает раздражением и уничтожает самоненавистью, а то, которое успокаивает душу.       Словно грустная песня их обоих: «я желанен и любим» из надежды и отчаяния превратилась в правду.       Осаму понимает, что омлет получился слишком жидким, но при этом стал пригорать снизу (в очередной раз). Да в чём же дело?! В сковородке? Его неумении? Дазай недовольно поболтал омлет на сковороде и выключил огонь, как Ацуши обвил его руку объятием и прижался щекой. До этого стоял за спиной и некоторое время решался.       Ласковый котёнок.       — Доброе утро. На этот раз злые духи снова спалили нам омлет, представляешь? Я защищал, как мог, — Осаму расслабленно выдохнул.       — Мы должны хоть раз сделать это вместе, не представляю как каждый раз так получается… — удручённый голос у плеча был в шутку озадаченным. — Но я так рад, что ты учишься готовить ради меня, — и шутка, и нет — проводя с Дазаем кучу времени, Ацуши перенял его любовь к ехидствам.       Накаджима хотел касаться. Почти не переставая. Дазай нутром это чуял, улыбнулся, наклоняясь к чужому лицу и в поцелуй затягивая — может, это и ненормально, но душа пела больше, когда он воплощал в жизнь желания Ацуши, а не только свои собственные. Довольство Ацуши, его улыбка, его смех — лучшая награда. Осаму углубил поцелуй, уже поддавшись своим внутренним демонам.       Ощущать себя любимым — то есть, настолько любимым, Ацуши раньше не приходилось. Вспоминая недавнее, как Дазай говорил о девушках, о сексе, о чужой внешности… Он почти не мог поверить. И всё же, если бы кто спросил, если бы его внутренний голос поинтересовался, кого любит Осаму больше всех, к кому он испытывает настоящую привязанность со смущающей нежностью, Ацуши бы ответил: «Меня, только ко мне».       Считает красивым, нужным и важным. И Ацуши, будь он человеком-котом, а не тигром, мурлыкал бы от удовольствия, осознавая всё это. Возможно, слишком сильным стало желание услышать ещё один чужой комплимент. Возможно, похвала от других почти перестала иметь значение на фоне благодарности и любви Осаму. Ацуши с сожалением проводил взглядом выброшенный омлет и провёл рукой ласково по своим засосам на шее Дазая. Тело топило удовлетворение при одном на них взгляде.       — Я весь проштампованный, — не проигнорировал прикосновение Осаму, усмехаясь. Кажется, Ацуши сильно ревновал его ко всем на свете, но, наверное, в его ситуации это нормально?.. Тем более, что только первые месяцы отношений.       Конечно, Ацуши не стоило волноваться. Кто в здравом уме от него уйдёт? А не в здравом — так тем более.       — Бледные они какие-то, уже сходят, — заметил Ацуши, не соглашаясь. Дазай чуть закатил глаза, вздрогнув от поцелуя в шею. Просто поцелуя, не засоса.       Ацуши пробовал целовать-трогать-обнимать впервые в жизни, а Осаму привыкал к тому, что с ним это делают — в краткосрочных встречах на одну ночь такого уж точно не бывало. Не хотелось давать марать своё тело, прикасаться к чужому лишний раз. А с Накаджимой при каждом поцелуе и проявлении привязанности в душе загорается огонёк, который Осаму спугнуть очень боится, холит и лелеет.       «Служебный роман — это худшее решение в твоей жизни», — фыркает метафорический Куникида в головах у них обоих. Но даже если случится так, что их решение… стать парой было ошибкой, Дазай не перестанет заботиться об Ацуши — попросту не сможет. А Накаджима не сумеет перестать быть для него хорошим коллегой. Так что метафорический Куникида может быть спокоен за их рабочую деятельность.       И пока они не настолько наглые, чтобы целоваться или зажимать друг друга в укромных уголках агентства.       Вообще, Ацуши хотел бы при всех взять Дазая за руку, просто и ненавязчиво, будто так и надо, но вопрос этот ещё при Осаму не поднимал. Дазай догадывается о его ревности, и об этом тоже догадается, может, даже к действиям подтолкнёт.       Когда только-только коснулся желанного и позволил себе поверить, что оно с тобой останется, невозможно долго обделять его вниманием. Осаму за столом погладил рукой чужое бедро, заставив Ацуши только хмыкнуть — такое не впервые. Настроение с утра было расслабленным, ленивая нега охватила Накаджиму полностью. Он потянулся, чувствуя, как напрягаются мышцы, приятно побаливают. Пижамная кофта задралась и оголила живот и бока. На них тоже осталась парочка засосов, на которые уже Осаму глянул довольно. Ему было почти всё равно, где именно целовать Накаджиму.       — Как ты смотришь на то, чтобы сходить на чаёк к доктору Йосано? — поинтересовался Осаму, дразня, от чего Ацуши сразу же нахмурился и вздрогнул. На деле, это было не предложение — предлог, чтобы Ацуши кое-что рассказал. Оборотень глянул на Дазая серьёзно-обиженно, а затем улёгся макушкой Осаму на бёдра. Нетронутая еда на его тарелке уже остывала.       — Я ем, — заметил Дазай, тяня улыбку. Он тут же запустил руки Ацуши в волосы, а Накаджима устроился поудобнее. Щекотные и тянущие ощущения ему нравились. Массаж головы — вообще одна из лучших вещей, придуманных человечеством.       — Больше нет, — хихикнул Ацуши доверительно. Щёки заалели, он ничего с собой поделать не мог. До сих пор страшно — поступать так нагло! Ещё и со своим возлюбленным! Но прикосновения заботливых рук легко глушили совесть Ацуши. — Я совсем немного полежу. Так вот, на твоём месте я бы не заходил к доктору Йосано и избегал её. Минимум, неделю… Я же к ней вчера заходил и рассказал о наших экспериментах с моей и твоей способностями… — Накаджима тяжело вздохнул. — Едва живым ушёл!       — Я думал, что она это не одобрит, но чтобы убивать коллегу… — Осаму покачал головой, думая, что предчувствие вчера его не обмануло. — Как хорошо, что меня там не было.       — Да, она так и сказала, что пощадила меня, но тебя бы точно убила, — а это совсем уж наглость! Нет, ну вот что ему было делать? Соблазн избавиться от уродств на теле велик, и Акико неоткуда об этом знать, раз уж на ней шрамы не задерживаются. Ацуши каждую эмоцию, промелькнувшую у Дазая на лице, видел, и усмехнулся. — «Взрослый всё-таки!» — так сказала, и долго-долго смотрела на меня, как на идиота.       — И что же такого мы сделали, чтобы заслужить весь этот гнев?! — впрочем, Осаму догадывался, что занимаясь «регенерацией» без единого исследования, они оба поступили опрометчиво.       Ацуши печально свёл вместе брови, вздохнул и открыл глаза, рассказывая: — Мы с тобой, Осаму, чуть не довели тебя до рака, — на самом деле, Ацуши было не смешно совсем (губы недовольно дёрнулись без контроля). Такой милый, когда волнуется… хоть голос внутри Дазая всё ещё тупо повторял, что беспокоиться об Осаму бессмысленно.       — О, знаю-знаю! Это из-за того, что твоя слюна, пытаясь восстановить моё тело, могла напутать с предназначением клеток и их количеством?       — Да, так с ожогом случилось… Наше успешное лечение — чистой воды случайность. Поэтому благосклонность Йосано нам временно недоступна, — Накаджима глаза прикрыл и потянулся макушкой к ладони Дазая. Нервничал и хотел больше прикосновений… Это будило внутри Осаму приятную, сковывающую боль, в природе которой он не разобрался. А может, и не боль вовсе.       — Ты же пообещал ей, что мы больше так не будем?       — Конечно! Я так рад, что ничего не случилось, — Ацуши обнял его неожиданно нежно, уткнувшись носом в чужой живот. Неудобно немного, но ладно. Оборотень выпрямился, решив всё-таки дать Осаму возможность позавтракать, а тот словно над чем-то задумался, уставившись в одну точку. — Осаму? — молчание напрягло.       — Театр, — Дазай улыбнулся. Его сердце немного сбилось с ритма, пока Ацуши непонимающе моргал. — Я хочу сходить на выступление театра Кабуки.       В последний раз он был в театре совсем маленьким. Ацуши улыбнулся ему — редко было такое, что Дазай искренне хотел куда-то сходить. Редко и очень приятно.       «Люблю твою цветущую улыбку».