Попытка помощи

      — Он сказал, что не любит никого, — тихий голос, который услышал Ацуши за своей спиной, был наполнен слезами. Конкретно такой голос Ацуши узнаёт без труда, но это не помогает ему понять, как поступить в такой ситуации. — Значит, я…ошиблась? Ты просто прилипала?       Накаджима развернулся к ней. Можно было сказать, что она сломлена, почти разбита; в её голосе, взгляде или позе больше не наблюдалось уверенности и надменности. Ацуши сжал зубы и сглотнул в ответ на её слова, прокручивая в голове мысли, что Дазай сказал это, чтобы не обнадёживать её, чтобы к Ацуши она больше не лезла, и всё прочее. В конце концов, почему бы ей в этом не соврать? Зачем говорить такому человеку правду?       — Если сказал, значит никого и не любит, — ответил Ацуши спокойно, решив не менять ситуацию, созданную Дазаем. Ему, правда, никаких указаний не оставили, значит, он может делать всё, что угодно, видимо? Ацуши считал попытки донести до преступницы, что Дазай его всё-таки любит, глупыми. Особенно в полицейском участке, и учитывая, что их уже пытались убить.       — Тогда зачем ты?!.. — прорычала она, но умолкла, не закончив фразу.       — «Зачем я» что? Существую? — спросил холодно Ацуши. «Дазай не считает её плохим человеком», — напомнил он себе. И всё это было, опять же, чтобы Ацуши спокойнее стало. Он так думает, Осаму пережил бы несколько покушений на свою жизнь.       — В конце концов, он дал свой ответ, — пробормотала она, словно не услышав. Скорее всего, просто проигнорировала.       Ацуши сделал шаг назад, развернулся и вышел. Подальше от этого «не плохого», но злого, эгоистичного, надменного человека, не умеющего взаимодействовать с обществом. Накаджима может пожалеть только младшую сестру, и надеяться, что ей окажут помощь и выпустят из больницы в мир. Вторая же сестра просто отвратительна. Это и не человек вовсе, так, пародия — решил Ацуши. Глупая пародия на человека, которая захотела в свою собственность Дазая.       Путь до дома Ацуши решил сократить: поехал на автобусе. Как раз, возможно, встретится сейчас с Кёкой, которая могла наведаться домой во время перерыва. Будет неловко, если она хотела увидеть Ацуши, но придёт и его не обнаружит.       …Будет неловко, если Ацуши наведается к своему наставнику, а того снова дома не окажется. Зато останутся его вещи, заставляющие напрячься, вроде шкафа с чем-то, намекающим на попытки суицида. Бинты, склянки и ещё какой-то мусор, о котором Ацуши так и не спросил. А Дазай ведь наверняка увидел, что в его шкафу рылись.       Настроение Осаму стремительно менялось, как и обычно. То он весёлым был, то серьёзным, но всё время, Ацуши бы сказал, неуверенным. Как будто его мысли метаются, не могут остаться с каким-то мнением надолго, и происходит то, к чему он не привык. Ацуши закусил губу: так же не должно быть в их случае, до этого они прекрасно друг друга понимали. Ну, или это лишь мысли Ацуши.       Он над самочувствием и мыслями Осаму думает больше, чем над своими. Тот, кажется, действительно оправдывает название своей способности. Так подумал Накаджима с неудовольствием, бредя до дома со своей остановки. Дазай — неполноценный человек, с которым всё не так, как у людей обычно. Недоговаривает, не говорит, чего ему хочется, не делает, чего ему хочется, просто пытается сбежать от Ацуши большую часть времени. Когда Накаджима стал жить с Кёкой, он, некоторое время спустя, заметил; люди, живущие одни в доме, всё-таки сильно отличаются своим поведением от тех, кто живёт с кем-то. Они привыкли думать только о своих нуждах, даже если и не являются эгоистами. И с непривычки, начать думать и о другом человеке…сложно. Может, Дазай как раз из таких. Ацуши всё равно ничего поделать не может, потому что любит его.       Он мельком взглянул на чужую квартиру, заходя в свою. По двери нельзя понять, дома ли хозяин. Ацуши, в любом случае, попросили не беспокоить, так что он отвёл взгляд и не постучал.       Его ждали до́ма.

***

      Осаму недолго размышлял над правильностью того эксперимента, который он решил над собой поставить. И над Ацуши, которого поневоле (неправда) в это втягивал. У Дазая ведь вот какая проблема — ему надо разобраться досконально в этом, разложить по полочкам. Чтобы стало спокойнее, чтобы легче было этим управлять. А пока существует несколько неизвестных, этого не сделать.       Ему было за себя противно и стыдно в который раз за жизнь, пока он рылся в кухонном шкафу. Пока мыл всю посуду, закрывал все шторы, пока раздевался. Но это слишком привычные для него чувства, чтобы на них зацикливаться.       Осаму подошёл к зеркалу в ванной, поворачиваясь спиной к нему. Поставил руки в нужное положение и провёл по линии, которую собирался сделать. Это будет, скорее всего, очень больно. Он удовлетворённо улыбнулся.

***

      Снова замечая своё волнение, Ацуши выдыхает. Он уже устал волноваться, ему нужно расслабиться хоть на секунду.       — У нас какая-то книжка на полу валялась. Ты её купил? — поинтересовалась Кёка. Ацуши потянулся, отвечая и слегка жалуясь, что он не мог себя весь день ничем занять, поэтому купил книгу. — Ты можешь вернуться на работу. Или у Куникиды-сана книги попросить, они достаточно… мотивирующие что-то делать, — заметила она, накладывая себе небольшую порцию булочек. Накаджима тоже взял одну, надеясь, что хоть еда поднимет ему настроение.       — Последний наш разговор с Куникидой-саном был не очень… закончился не очень хорошо.       — Да, из-за Дазая, — сказала Кёка невозмутимо, без сомнений. Ацуши чуть не подавился.       — Из-за того, что наши действия неправильно восприняли, — поправил он. — И я считаю, что им всем не обязательно было так любопытничать. Мы же в их отношения не лезем, — добавил Ацуши, но слова было сложно различить из-за недовольного бурчания.       — «Их»?       — Я имею ввиду Наоми и Танидзаки, например, — прозвучали слова Ацуши уже смущённо, но всё ещё с обидой.       Кёка продолжила возражать ему, что если бы не Дазай, этого бы и не было, и вообще, они с Ацуши действительно очень подозрительны. Друг пытался её оспорить и совсем забыл о выпечке, стараясь защитить их с Осаму общую честь. Хотя бы от Кёки. Ацуши казалось, что она слегка издевается, и точно, через минут пятнадцать (или чуть больше) этого спора Кёка хихикнула. Накаджима оторопел и умолк.       — Так Дазай стал твоей слабостью, — протянула Кёка, непривычно улыбаясь, и Ацуши даже возражать ничего не стал. Она утёрла влагу с глаз, появившуюся от смеха, и продолжила, пока у Ацуши выступал румянец на щеках, — Я думала, происходит что-то плохое. Но он, оказывается, просто стал тебе…       Слова Кёки заглушил прорезавшийся несдержанный крик. Ацуши машинально повернулся в сторону, из которой шёл звук, и сжал столешницу. Накаджима ещё никогда не слышал такого звука от кого-то, только сам когда-то его издавал. Во рту пересохло, но Кёка, поменявшаяся в лице, равнодушно сказала ему с тяжёлым взглядом, выведя из ступора:       — Его крики по твоей части.       Ацуши поднялся медленно. Да, Кёка права, это крик Дазая — он шёл из соседней квартиры. Совсем рядом, за стенкой. Накаджима хотел бы побежать; он представлял себе самые разные неприятные картины. «Самоубийство», — билось у него в голове, пока он отрывал ногу от пола, меняя положение всего тела, чтобы бежать. — «Самоубийство», — когда распахнул дверь собственной квартиры и привалился к чужой двери. Она неожиданно открылась. Заперто не было. — «Самоубийство», — успел подумать, до того, как ворвался в чужой дом без стука и увидел хозяина квартиры. Живого.       — Я с-сделал, — Осаму подошёл на трясущихся ногах навстречу ученику, в плохом смысле шокированному. — Я сделал глупость, Ацуши-кун. — Главной его мыслью было почувствовать уходящее из конечностей тепло, и Дазай вцепился в Накаджиму. Тот просто был в ступоре, а мужчина всё прижимался к нему, то икая, то нервно посмеиваясь.       Ацуши положил ладони на руки Дазая, холодные, без бинтов. У самого Накаджимы вдруг в горле пересохло от плохого предчувствия. Он поднял голову брюнета, жмущуюся подбородком к его плечу, и посмотрел в чужое лицо, передёрнувшись. Оно было перекошено изломанной улыбкой с сильно сжатыми зубами, а глаза словно вылезли из орбит. Осаму выглядел, как сумасшедший. Почти как тот блондин, против которого Ацуши с Акутагавой сражались, уже многое время назад.       — Что вы сделали, Дазай-сан? — Ацуши и не попытался скрыть боязни. У Осаму появился блеск в глазах. Ацуши лишь молился, чтобы наставник никого не убил.       — Я разрезал себе кожу по линии позвоночника, — задохнувшись своими словами, сказал Дазай. Его брови дёргались, — Это ужасно, это просто ужасно. Но ты же здесь… — раздался сдерживаемый дрожащий смех. — …Я сам это сделал. Разрез кривой и глубокий, было такое чувство, будто нож задевал кости, — тараторил он, вцепившись. Ацуши окончательно убедился, что наставник слетел с катушек. — Я могу показать тебе!       Это страшное выражение лица Ацуши запомнит на всю жизнь — смесь восторга и борьбы с болью, ненормально большие глаза и совсем маленькие зрачки Осаму. Мужчина повернулся к Ацуши спиной, дрожа. Впервые рядом с наставником было так страшно из-за него же.       — Т-твою мать, — Накаджиму затошнило, — Оттуда кровь рекой хлещет!       — Да, знаю, тебе не нравится, — голос Дазая был всё выше, — и кровь на вкус отвратительна, но Ацуши, — наставник снова подошёл, ища опору и бесцельно смотря вперёд сумасшедшим взглядом. Ацуши чуть коснулся чужой кожи и отдёрнул руку. Она словно пылала, — что я сейчас должен сделать? Попросить спасти меня? — голос и выражение лица Дазая изменились. Стали насмешливыми. К нему вернулся здравый смысл. Но Ацуши не успел облегчённо вздохнуть, как ухмылка снова стала зубастой улыбкой, а глаза широко распахнулись, — Спаси меня, пожалуйста. А то я умру.       Ацуши подавился своими словами; он развернул Осаму снова спиной к себе (тот отчаянно смеялся и будто никак не мог остановиться, и эти звуки звучали болезненно, надрывно), постарался хоть что-то разглядеть, кроме красных пятен и крови. Его глаза заболели из-за выступающих злых слёз.       — Зачем вообще было это делать?! — крикнул он, так неожиданно, что Дазай умолк. И просто тяжело дышал, стремясь как-то унять боль. Осаму прошипел что-то нечленораздельно, спиной подаваясь к нему. Ацуши понял, что ничего ему сейчас не ответят. С комом в горле он попросил Дазая лечь на живот, и тот, что странно, послушался.       Накаджима наклонился к его коже, чуть ниже шеи. Нащупал кончиком языка начало раны, чувствуя, как болезненно горячо чужое тело даже снаружи. Он двинулся вглубь ранения, часто моргая, и чувствуя, как выделяется слюна от большого количества крови, что Ацуши увидел. Хоть сейчас тигр помогает ему. Нащупав «конец», думая, что он дальше не может продвинуть язык, Ацуши наконец-то повёл линию вдоль всего позвоночника, медленно, стараясь не пропустить ни одного уголка и пачкая свой язык кровью, едва ли не насквозь. Осаму слегка дёргался. Он издал снова (снова, снова, снова! Как же это бесило!) свой какой-то стон, и Ацуши надавил на рану сильнее, ещё и опуская руки на чужую поясницу. Свои слёзы он сморгнул Осаму на кожу — тот их, кажется, всё равно не почувствовал. С кровью смешались.       Дазаю нравилось. Ему, похоже, плевать, что он умереть из-за этого может, что он напугал до почти нервного срыва Ацуши (если бы Осаму не надо было спасать, то истерика от Накаджимы была бы ему обеспечена), что способность могла вообще не работать в нужный момент. Но Дазаю было приятно, и он всем пренебрёг ради этой «приятности». Ацуши облизнул губы и сглотнул чужую кровь. Отвратительно. Осаму снова едва слышно начал смеяться, пока Ацуши не прошипел, вытирая слёзы со своих глаз:       — Да успокойтесь наконец.       Как будто что-то разбилось. Ацуши никогда Дазаю настолько прямо и серьёзно не грубил. Осаму тотчас развернулся к нему, и взгляд у него был такой, будто ученик только что ему пощёчину залепил. Дазай кашлянул с удивлённым лицом. Потом ещё раз. Ацуши хотел уже заставить его опять отвернуться и заняться своим делом хотел. По щеке Дазая что-то скатились, и брюнет провёл по тому месту ладонью, дрожащей, и сам был словно в удивлении.       — Кажется, я плачу, — сказал он тихо, взглянув на свою руку. Непонятно, к кому Осаму обращался, но на Ацуши он не посмотрел. Он судорожно вздохнул и отвернулся сам.       То, что Ацуши принял за кашель, оказалось всхлипами.       — Вы поступили ужасно, Дазай-сан, — подтвердил Ацуши, возвращаясь к его ране. Дазай не отозвался на его слова и больше не вздрагивал. Стараясь как-то смягчить свои действия, продолжая лечить его, Ацуши повёл свои руки выше, скользя ими по пылающей коже. Хорошо, что на ладонях сегодня не было перчаток. Рана Осаму срасталась быстро, и у Ацуши с души спал камень. Дазай хотя бы будет жить и не умрёт от кровопотери, ведь источники всего этого красного марева Ацуши залечил первым делом. Он теперь проводил языком не по крови, а по восстанавливающимся тканям, и старался прикосновениями немного успокоить. Либо Дазая, либо самого себя. Осаму взял одну его руку в свою, пока Ацуши ладонью проводил по груди, и удержал. По его коже и до языка Ацуши не шла вибрация. Дазай не издавал ни звука.       Он увидел злое лицо Ацуши и потерял всякое чувство удовольствия от происходящего. Он, навредив себе, сделал кохаю очень больно. И сейчас у Осаму не возникало никакой странной чувствительности, от которой можно было бы стонать. Наоборот, с каждым движением Ацуши удовольствия было всё меньше, хоть боль и не возвращалась. У Дазая просто то место на спине потеряло чувствительность.       — Йосано думала, что в твоей слюне содержится наркотик по типу морфина, притупляющий боль, — сказал он вместо извинения. — Но это было не так. Проведя ещё несколько исследований и узнав результаты моих анализов, она поняла, что в моей крови нет этого наркотика. И даже его следов. Быстрая регенерация клеток слюны подпортила результаты исследования. Он в пробирке много выделялся, и всё, — бормотал Дазай, пока Ацуши не попросил прекратить. Ему это было сейчас вообще неинтересно. Он бы подождал этой информации в более нейтральный момент. Но Осаму продолжил, — Иными словами, я извращенец. Прости… прости меня, Ацуши.       Ацуши приподнялся и взглянул на розовую линию, идущую вдоль позвоночника. Она уже не выглядела так серьёзно. Накаджима чувствовал теперь небольшую вину, непонятно за что. Может, ему не хотелось слышать настоящее раскаяние в словах Осаму.       — Я прощаю, — просто ответил он. Осаму подобрал под себя ноги и развернулся, сел напротив. Ацуши заговорил, беспокоясь, — Оно ещё не до конца залечено, я хотел бы… — он замолк, когда Осаму положил руку ему на шею. Можно было бы предположить мысль Ацуши, например, тот мог подумать, что Осаму собирается задушить его. Но Ацуши не пришло ничего такого в голову. Он просто удивился, подумал даже, что Дазай собирается поцеловать его. И когда тот приблизился и стал наклоняться, с готовностью подался вперёд. Но Осаму придержал его за плечо, когда они почти соприкоснулись губами.       — Твоё сердце бьётся ровно, — сказал он. Можно было услышать обречённость в этом шёпоте.       — Каждый раз, когда вы кладёте руку мне на шею, то меряете мой пульс? — поинтересовался Ацуши с удивлением. Он не знал, как объяснить свою отстранённость. Накаджима хотел быть с наставником, правда хотел. Просто у него было желание, чтобы и о его чувствах хоть раз подумали! — Вечно вы так, — пробормотал он, отстраняясь и убирая руку Дазая от своей шеи. Тот сделал такое движение, будто хотел за неё схватиться. Ацуши заметил, — Всегда вам нужно точное подтверждение и обоснованный факт того, почему что-то происходит. Даже сейчас, в этом вопросе, и особенно в этом вопросе, — Осаму воззрился на него, собираясь что-то возразить. Потом опустил веки и кивнул. — Мне не всё равно на то, что вы делаете, — пытался объяснить он, и вот сейчас да, его пульс ускорился, но Осаму бы наверняка сказал, что это от попыток обмануть. — Я уже так много думал о вас, волновался о вас, что сейчас этого просто слишком много. Мне нужно иногда отдыхать от этой… паники, — Ацуши словно выплюнул последнее слово. — Вы можете доверять мне? — спросил он. Вместе с этим чуть не вырвалось обвиняющее «я-то тебе доверяю». Хорошо, что Ацуши сдержал.       — Ты мой ученик, — пробормотал Дазай, — которого я правда люблю, как подопечного. Ни одно живое существо я сейчас не люблю больше, чем тебя. А недавно появилось это. И я не знаю, что я чувствую. Не знаю, насколько это серьёзно, и даже себе не могу доказать. Поэтому, если мы и будем вместе, я не смогу сказать, сколько это продлится.       — Боитесь, что придётся бросить меня? — поинтересовался Ацуши, держа лицо. Дазай же почти расклеивался, и выглядел настолько грустным, каким Ацуши никогда его не видел. — Люди всегда сомневаются, — сказал Ацуши. — Потому что мы такие.       — Я сомневаюсь, — возразил Дазай, со сложным выражением на лице, — очень редко.       — Но люди всегда сомневаются! — возразил Накаджима. Да, он судил по себе, но подозревал, что не у одного него так. Кёка сомневается. Куникида сомневается. Иногда это делает даже Рампо! — До последнего момента, да и после него тоже. Да, нелегко бросить что-то: из-за привычки. Но это гораздо легче, чем закончить. А если попробовать настоять до конца, хоть раз! Удержать что-то возле себя, — намекнул Ацуши.       — Если я брошу, то будет уже поздно возвращаться. Мне просто интересно, что если брошу… — Ацуши не понимал, почему Дазай боится и сглатывает, —…вовсе не я.       Повисла пауза. Дазай не жалел о том, что сказал. Он полностью доверял Ацуши, и свои слова он ему тоже доверял. Только это доверие было не тем, какого Накаджиме хотелось.       — Мы будем бояться. Но потом это пройдёт. А если нет, то и закончим, — сказал Накаджима, поднимая на него глаза. Дазай молчал, будто не совсем убеждённый, но потянулся обнять его. Слегка не рассчитал силы и сжал Ацуши на секунду, почти до хруста костей. Накаджима недовольно ухнул, и Осаму чуть расслабил руки, зарываясь лицом Ацуши в волосы.       — Ты такой хороший, — сказал он то, что уже и в голове давно сидело, и на языке, и в печёнках. Ему эта мысль так надоела за всё время, но сейчас она вырвалась с каким-то теплом. «Нашёл бы себе кого-нибудь получше», — также подумал он, но не злобно, а со смешком. Да, Дазай его абсолютно не заслуживал, и он точно себе его заберёт.       Осаму думал обо всём этом уже сотни раз. Не в этом ли была его проблема, как считает Ацуши?       Ученик предложил, спустя несколько секунд, пойти в квартиру к нему, к Кёке, и посидеть немного всем вместе. Дазай недолго размышлял над этим предложением, поэтому уже сразу после его согласия Ацуши занялся повреждениями на его спине.       Дазаю, как оказалось, не так уж и важны были эти странные чувства от восстановления. Как долго он обманывался, сказать было сложно.       — М-м-м, Ацуши-кун, — вдруг пробормотал он, когда надевал свою рубашку, — ты же в курсе, что измазался моей кровью?       Ацуши медленно наклонил голову и посмотрел на свою одежду. С его губ слетело возмущённое неразборчивое слово — вся белая рубашка спереди пропиталась кровью.       — Кровь не отстирывается, упс, — протянул Осаму, разводя руки в стороны. Вид его был виноватым, но только почти. Ацуши многострадально массировал виски.       — Вы постираете потом, с отбеливателем, — решил Ацуши, и Дазай захлопал ресницами.       — Я сожгу себе пальцы этим отбеливателем! — возразил он. Ацуши раскинул руки для объятий и стал подходить. — Стой там, грязный Ацуши-кун, пожалуйста, — предупредил Дазай. — Если мы оба явимся в крови, Кёка-чан нас за порог не пустит.       В конце концов, сошлись на том, что рубашку Ацуши кинут в прачечную, а Накаджима наденет одну из тех, что уже были постираны и также лежали возле машинок. Ацуши хотел оставить свою особенность в секрете, пока что.

***

      — Это очень странно, Ацуши-кун, — издал Осаму смешок под чужим смущённым взглядом. Ацуши, сытый, довольный и спокойный, уже готовился ко сну. — Лежать с тобой в одном узком пространстве, запертым… Мило.       — Мы не заперты, — ответил Ацуши ворчливо. — Мне просто хотелось, чтобы мы переночевали вместе сегодня. Вы всё ещё можете уйти.       — Кёка-чан, вообще-то, заперла нас. Мы ей надоели, — улыбнулся Дазай. У Ацуши вытянулось лицо. «Ну и ладно», — бормотал он, двигая к Дазаю подушку и предлагая ему поудобнее устроиться. — Думаю, пора уже обращаться ко мне на «ты», — сказал Дазай ему на ухо. Он просто щадил Кёку, чтобы та со своим чутким слухом ничего не услышала. Ацуши облегчённо выдохнул.       — Отлично. И чтобы такой херни, — вдруг выругался Ацуши, при этом сохраняя дружелюбное лицо, и провёл линию ногтем по позвоночнику Осаму, — больше не было.       — Будет другая, Ацуши, — лаконично ответил Дазай, и Накаджима закатил глаза.       Прежде, чем вспомнить о пожеланиях спокойной ночи, Осаму нашёл в темноте чужое лицо, чтобы поцеловать Ацуши. Без какого-то намёка и подтекста, просто потому, что ему это нравилось. И его парню тоже. Сейчас целоваться с ним было легче, чем когда-либо, может, из-за отсутствия вышеупомянутой «херни».       Дазай давно уже искал хоть какой-то смысл в жизни вместо своих попыток суицида: он долго их не совершал, и да, он также давно это за собой заметил. Он сначала просто занялся чем-то другим, от чего этим попыткам не оставалось времени. И можно сказать, что никто на это не влиял, но Ацуши сам не понимал, как много он для Дазая делает просто своим пребыванием где-то поблизости. А Осаму просто стоило подпустить его ещё ближе. Кажется, с Ацуши он сможет жить с удовольствием. Он будет стараться.       — Спокойной ночи. Я люблю тебя, — сказал Ацуши, укладываясь на подушку и закрывая глаза.       — И я тебя люблю.       Накаджима улыбнулся, и Осаму закрыл глаза. Он так давно не спал. Глупым самомучением выдались для него эти семь дней расследования Ацуши. День седьмой наступит завтра, а Осаму надеялся, всей своей душой, что об этих делах они вспоминать не будут. Единственное, на что сгодились две те девушки, это помощь осознанию чувств Ацуши и Осаму. Ну и, возможно, Дазай стал чуточку лучше. Он даже не надеется.       Есть в жизни одна важная вещь. Без неё любая жизнь не полна. Это признание.       Любая душа жаждет, чтобы её признали. Хорошей, важной, потрясающей. И Дазая давно признали как аналитика, профи в блефе, обмане. Он мог бы хотеть, чтобы его признали больше: хорошим человеком. Но его душа хотела другого.       Эта душа нуждалась в признании самим Дазаем. В признании того, что можно жить, любить, и существовать в естественном виде.       И пока Осаму открыта эта истина, что существование его души — не ошибка, он сможет, как и хотел, по-настоящему любить Ацуши.       И кажется, даже получать такую же сильную взаимность.