Затонувший

И когда я впервые утонул в его глазах?       Холод, ноябрь, пустой актовый зал. В моих руках чужая гитара, сверкающая светлым деревом в свете электрических ламп. Неумело перебираю струны, пытаясь поставить какой-нибудь аккорд. Холод пробирается под тонкую рубашку, и я непроизвольно вздрагиваю.       — Немного не так, — шепчет над ухом и ставит мои ледяные пальцы на соседний лад, — приблизь к порожку, вот, другое дело.       — Спасибо, — хриплый ответ. Кашляю, и на глазах выступают слёзы.       — Заболел? Сейчас холодно, легко можно простудиться.       Качаю головой, легко касаясь ногтями металлических струн. Фальшивый звук режет уши, недовольно кривлюсь и зажимаю струны по новой.       — Если не бросишь курить, станет хуже, — шепчет он за спиной и вновь поправляет мои пальцы.       — Нормально, — отвечаю, вновь кашлянув. Выступившая слезинка падает на корпус гитары и скатывается к краю.       — Неисправим, — ухмыляется и встаёт на ноги, подтягиваясь, — пора идти, скоро будет звонок, — смотрит на часы, поправляя галстук, — у тебя сейчас иностранный?       — Я не пойду, — говорю и вновь ставлю аккорд. Фальшивый звук в очередной раз режет уши.       — Дурачок, — улыбается и уходит из зала.       Глаза… Его глаза были…       Новый год, школьная дискотека. Ищу его, но натыкаюсь взглядом лишь на незнакомые лица. Очередная песня вызывает радостные вопли девчонок. Я устало прикрываю глаза.       «Где ты?» — отправляю сообщение. Руки еле слушаются и сильно дрожат. Чёрт. Как же хочется выпить. И покурить. Сминаю пальцами пачку в кармане и непроизвольно вздрагиваю. Как же, мать вашу, холодно.       «У друзей» — приходит лишь через час, когда меня рвёт в школьном туалете. Уже плевать. Поздно. Утираю рот рукой и жадно пью воду из-под крана. Еле дыша, опускаюсь на холодный пол и пытаюсь унять нервное напряжение.       Дрожащими пальцами открываю галерею в телефоне и включаю видео, где он напевает грустную песню, перебирая струны своей гитары. Улыбается и тихо поёт, нежно, так по-особенному прекрасно. Пальцы скользят по светлому корпусу, игриво глядят гриф. Я начинаю подпевать, тихо, лишь в своей голове.       Ужасно хочется курить.       Меня вновь начинает тошнить.       Февраль. Я держу в руках собственную новую гитару. Всё с теми же металлическими струнами, с тем же светлым корпусом.       — Ох, она выглядит замечательно, можно мне сыграть? — спрашивает он, радуясь так, что глаза сверкают ярче, чем выглянувшее солнце.       Я киваю и протягиваю ему инструмент. На мгновение наши пальцы соприкасаются, но мне достаточно этого, чтобы по телу пробежался электрический разряд.       — Прекрасна, — шепчет он, завороженный и возбуждённый.       Я вновь киваю и откидываюсь на кресле. Закрываю глаза и чувствую, как звон струн вливается в меня, нежный и плавный, и быстрый фингерстайл заставляет сердце биться чаще. И с каждым щелчком, с каждым ударом музыка становится громче, оглушая меня изнутри, разрывая на мелкие острые грани чего-то грубого, чего-то сходного разве что со стеклом.       — Ну как? — спрашивает, закончив играть.       — Неплохо, — говорю, собираясь вновь из грязных осколков стекла, — очень неплохо.       Март. Сигаретный дым тянется вверх вместе с холодным паром. Я запахиваюсь посильнее и тушу бычок о ворота. За гаражами всегда хочется курить. Здесь слишком тянет самоубиться. Лежащий рядом труп собаки привлекает ворону, и та, прыгая по снегу, залезает на её спину. Я устало протираю глаза.       Достаю телефон и смотрю на дисплей.       «Ты где? Мы собираемся у Нинки, тебя ждём:)»       «Я не приду»       «Почему???» — через десять минут приходит ответ.       «Я не в городе»       Выключаю телефон и чувствую, что сейчас расплачусь. В горле закололо, и на глазах выступили слёзы. Чёрт. Почему всё именно так?       Снова актовый зал. Пытаюсь играть простую мелодию, и слышу его голос:       — Ты слишком торопишься, переставляй аккорды помедленнее, так выйдет лучше, — улыбается и поправляет идеально сидящий пиджак.       — Угу, — киваю и вновь кашляю.       — Дурак ты, я когда говорил тебе бросить?       Отворачиваюсь.       — Хей, ну-ка посмотри на меня и ответь: когда ты прекратишь курить эту дрянь?       Смотрю на него и замечаю фиолетовые пятна на шеи и следы розовой помады на краюшке воротника. Вновь начинает тошнить.       — Ну и когда?       — Забей, — огрызаюсь и по привычке тянусь к пачке в кармане.       Он недовольно что-то бормочет и уходит из зала. В тот день его глаза были похожи на лёд.       Под который я       Неизбежно       Проваливался       Мне не спастись       Шёл апрель, приближались экзамены, и я видел его всё меньше и меньше. Только ночью я мог смотреть видео, где он играет. Снова и снова. Одна и та же мелодия. Удар, щелчок, снова бой, щелчок… Игривый перебор, где первая струна звучит так резво, так, будто живая. И снова бой. Бас, три, два, один, два, один, три…       Его музыка не похожа на всё, что я когда-либо слышал.       И эти пальцы, ловкие, быстрые. И глаза. Видели бы вы его глаза…       Май. Он уже не играет, полностью сосредоточившись на учёбе. Наблюдаю за ним из окна актового зала, пока он бегает перед зданием школы на уроке физкультуры.       «Хей, Мишка не с тобой? Не могу до него дозвониться~»       Нинка. Довольная Нинка с огромным воздушным шаром и букетом роз на аватарке.       «Нет»       Тошнота вновь накатывает волной. Достаю зажигалку из кармана и щёлкаю, чтобы хоть как-то успокоиться. Уйду со следующего урока. В мыслях проскальзывает довольная Нинка с шаром и цветами, обнимающая Мишку.       Мать вызвали в школу. Она сгорбленной грудой сидит перед директором, отчитывающим меня за прогулы и неуспеваемость.       — Он не сдаст экзамены! Не окончит школу! Только бренчит на своей гитаре!       Мать кивает и извиняется. Я устало смотрю в окно, у Мишки снова физ-ра. Взмокший от пота, он вытирает лицо футболкой, оголяя светлый живот. Как же хочется курить. От крика директора сильно болит голова и хочется заткнуть его. Стискиваю зубы и дожидаюсь, когда этот балаган закончится.       Дома мать долго говорит с отцом, пока я сижу в комнате, перебирая тетради с песнями. Пьяный голос отца слышится за дверью, и я успеваю закинуть всё под кровать. Дверь распахивается, и отец, матерясь и шатаясь, вытаскивает ремень из брюк.       — Ах ты, сукин сы-ын… Ик! Ишь чего удумал, на своей жалкой гитарке играть. А учиться? А? Я столько для тебя делаю! Ик! Бессовестный!       Первый удар приходится по животу, я стискиваю зубы, пытаясь не закричать. Второй попадает по рёбрам. Третьим оказывается кулак, на этот раз прямо в лицо. От боли оседаю на пол. В глазах начинает темнеть.       — Позорище, — хрипит отец, отпуская меня и забирая гитару, — увидишь её, когда сдашь все свои экзамены, уёбок!       Я вытираю кровь из носа. В тот день я не курил, не плакал. Я вновь и вновь вспоминал его глаза.       Какого же они цвета?       — Лёша, ну почему она так со мной поступила?       Мишка всхлипнул и утёр раскрасневшийся нос.       — Я же так любил её… Так любил! Она же счастлива была, так что ж? Все эти полгода врала мне, что любит меня? Это так жестоко, Лёш, так жестоко.       Я стою напротив него. Сейчас Мишка не такой как раньше. Исхудавший, заплаканный, с синяками под глазами.       — Я так скучаю по не-ей, — он вновь начинает всхлипывать.       — Она того не стоит, Миш.       — Да что ты о ней знаешь, а? Что ты вообще понимаешь? Ты хоть знаешь, как мне плохо?       Я молча ухожу.       — Ну давай, вали! Больно ты мне нужен! — слышу вслед.       Возвращаюсь я с мишкиной гитарой.       — Играй.       — Ч-что? — он удивлённо смотрит то на меня, то на инструмент.       — Играй.       — Как я в таком состоянии могу играть, идиот?!       Я пожимаю плечами и накидываю ремень на свои плечи. Вдох-выдох… Сначала неловко, но с каждым новым ударом по струнам всё увереннее, я начинаю играть. Ту самую мелодию, что играл Мишка на том видео.       — Ты совсем дурак? Чего ты пытаешься этим добиться?       Я не отвечаю. Руки дрожат, и играть довольно трудно.       — Я сочинил эту песню для неё! Зачем ты играешь её?!       — Слушай.       И Мишка всё же закрывает глаза. Он всё ещё дрожит, но теперь он готов.       — Глаза… Те, что не камни и не сапфиры, те что не кремень и не огонь…       Мишка замирает, но не плачет.       — В них лишь одно, в них ясное небо, в них лишь одно, в них моря лазурь… Они не алмазы, не стекло от бутылки, Они словно космос, цунами в заливе, Мне так не хватает их света порой…       Плавно перебираю струны и чувствую, что на этот раз я смог слиться с инструментом, что мы одно целое, я и гитара, я и музыка.       — Синее море, пена у скал, ты видел всё это Так много, так часто… Глаза, твои глаза не сапфиры, не камни, Твои глаза синева…       Я выдыхаю и чувствую бешеный ритм сердца, но не в груди — в самой гитаре.       — Лёшка… — говорит он.       Я открываю глаза.       Два голубых омута смотрят на меня, не скрывая удивления.       Голубые, его глаза голубые.       Выдачу аттестатов превратили в самое пышное награждение. Учителя толкали грустную речь, вытирая слёзы, ученики прощались друг с другом, а я не сводил глаз с Мишки. Тот стоял со своими родителями, радостными и взволнованными. Мишка улыбался всем, пожимал руки и желал удачи в колледжах. Но на меня он так и не взглянул.       Когда называли отличников, вручая им ярко-красные аттестаты, Мишка под бурные аплодисменты вышел к учителям. Школа гордилась им. Я гордился им.       Фамилии шли за фамилиями, а я не мог перестать смотреть на него. Радостный, Мишка с гордостью рассматривал свой документ. Могу поспорить, его характеристика была безупречная.       Я не знаю, как вышло, но вся школа прознала, что я пел песню. Ту самую песню. Вряд ли Мишка мог рассказать об этом. Вероятно, кто-то просто подслушал. Но теперь знали абсолютно все.       — Лёшка, — говорит Мишка и поднимается с пола.       Испуганный взгляд. На миг на его лицо набегает презрение.       И он убегает. Быстро, запинаясь, и даже забыв про гитару.       И я остаюсь один, с гитарой в руке, отчётливо помня выражение этих небесных глаз.       Звучит моя фамилия, и я нехотя пошёл в сторону учителей. Аплодисментов не было. Было нечто более громкое: страшный гомон голосов.       — Это же тот самый парень…       — Тот пидорас?       — Чтоб он сдох, фу.       — Он ещё песни нашему Мишке пел, помнишь?       — Извращенец.       — Сдохни.       Я всё ещё слышал «сдохни», когда пожимал руку директору, «сдохни» читал в его глазах, повернувшись, чтобы идти обратно, «сдохни» в сотне глаз, «сдохни» в глазах Мишки.       Встав на своё место, я посмотрел на документы. Аттестат, который был получен чудом, и характеристика… Намёки на некультурность, прогулы и лень. Ничего более. У Мишки такого никогда бы не написали.       Когда вся церемония закончилась, я молча ушёл с территории школы, к своему привычному месту. Никто меня не остановил. Все были слишком заняты, чтобы заметить меня. Я был этому только рад.       Гаражи встретили меня зноем и запахом резины. Я достал сигарету и зажёг её. Дым сразу затопил лёгкие, и я устало опустился на землю. Прямо передо мной на воротах пеплом красовалась надпись, оставленная мной уже давным давно, но так и не смытая дождём. «Мишка» печатными буквами, «Мишка» осколком грязного стекла на моём сердце.       Мишка…