Золотое сечение

Я люблю осень. Каждое неприятное и даже мерзкое ее проявление. С нежностью наблюдаю, как она заставляет природу выдыхать летний зной. Как срывает разноцветный пожар с деревьев. Люблю последний пожухлый, сухой, мертвый лист, который еще минуту назад еле держался за ветку, а потом сдался и покорился тлену. Упал. Замер. Рассыпался в прах. Мне одинаково уютно и необъяснимо счастливо под нескончаемой лондонской моросью, в тумане, в лучах холодного солнца, выглядывающего из-за маггловских небоскребов. Только осенью ловлю на себе странные взгляды прохожих, когда брожу по набережной Темзы и подставляю лицо холодному дождю. Вода пробегает по взъерошенным волосам. Скатывается по шее, вызывая легкую дрожь и мурашки. Убегает под шарф. Прячется на спине. В такие моменты я смеюсь в голос и выгляжу абсолютно сумасшедшим. Запотевшие очки, мокрые волосы, хохот. Осень. Раньше, да. Раньше была весна. После мая девяносто восьмого — только осень. Сегодня семнадцатое сентября. У меня праздник. Вторая годовщина моей второй победы. И я намерен отпраздновать ее в полнейшем, тотальном, прозрачном одиночестве. Потому что никто, кроме меня, об этой дате не знает. Ну, разве что Кричер. Хотя он очень редко задает вопросы и вообще старается не попадаться мне на глаза. Три года назад я почти убил его. До точки невозврата оставалось, наверное, одно заклинание. Он не мог сопротивляться, потому что я приказал ему этого не делать. Прекрасно понимал, что домовой эльф справится со мной без особого труда. Поэтому он молчал, когда я подбрасывал его к потолку и швырял обратно. Когда кидал в него стулья. Даже когда очередной удар о край стола рассек ему висок. Он молчал. А потом я пожелал ему боли. И знал, что мне за это ничего не будет. Я ведь не в Хогвартсе. Никто в здравом уме не будет следить, использует ли Гарри Поттер непростительные заклинания. А надо бы. Надо было. В тот день я допил вторую бутылку огневиски и отрубился на диване в гостиной. Кричер отполз в одну из своих нор и не появлялся месяц. Это было шестнадцатое сентября. Утро следующего дня началось с простого вопроса зеркалу: «Ты еще жив внутри, Поттер? Если в тебе что-то тлеет, очнись». И я очнулся. Было больно, страшно и стыдно. Два с половиной года беспросветного пьянства и самоуничтожения превратили меня в озлобленного бородатого тролля. Кровавый барон позавидовал бы. Стыдно дышать. Страшно и больно жить. Недельное похмелье выдавило из меня лишние слезы и жалость к тому, кого я видел в отражении. После битвы за Хогвартс я продержался чуть меньше полугода. Просто потому, что люди не оставляли меня в одиночестве. Весь май Британия праздновала, выдыхала, лечилась, судилась, сажала в Азкабан, убивала и снова праздновала. Лихорадочный блеск в глазах людей пропал после выборов нового министра магии. К тому времени от героя уже остались одни ошметки. Меня разорвали. Растащили. Раздали в упаковках по унциям. Ничего не понимающего. Пустого. Забывшего, как искренне улыбаться. Репортеры вывернули меня наизнанку. Проглотили и хотели добавки. Еще. Снова. В начале июня я угодил в Мунго с нервным срывом. Стоит сказать спасибо Гермионе. Не знаю, что и кому она сказала, на какие рычаги надавила и к кому сходила на поклон. Наверняка не обошлось без вмешательства Шэклболта. Шторм утих, человеческие волны схлынули. Меня оставили в покое. И создали тридцатифутовую зону отчуждения, которая пропускала только самых близких. За неприкосновенностью границ следила сама Гермиона и двое авроров внушительных размеров. Если это были авроры, конечно. До сентября я не видел поблизости ни одного незнакомого лица. Провел лето в защищенной всеми возможными заклинаниями Норе. В глуши посреди леса. Без приглашения до меня мог добраться только министр магии. Но Кингсли был другом, соратником. Своим. И не вторгался к Уизли без необходимости. Тогда я чувствовал себя счастливым придурком. Живым. Молодым. Лохматым и свободным. Купался по утрам в ближайшей речке и загорал на траве, подставляя бледные пятки солнцу. Иногда в мою праздность наведывался серебристый бобер и ворчал голосом миссис Уизли, что вафли съели без меня, а кофе придется заваривать уже в третий раз. Я натягивал выцветшую футболку с эмблемой «Пушек Педдл» и бежал босиком в Нору. Получал случайный подзатыльник от Рона. Хохотал над рассказами Артура о маггловских микроволновках. На бегу целовался с Джинни. Да. Целовался с Джинни. Спал с ней. Не то чтобы часто, но всегда по собственному желанию. Для полноты осознания себя живым в этом странном новом мире. Где можно днями напролет гадать, на что похожи облака. Завтракать после обеда. Любить красивую девушку. Просто быть. Без наполненных кошмарами ночей, без хоркруксов и постоянной, неизбывной боли во лбу. Без вопросов и мыслей, без бузинных палочек и портретов с печальными глазами. Без Риддла. Без смерти, преследующей меня с рождения. Ее тень мелькала только в глазах Джорджа, который застывал, глядя в доступную ему параллельную реальность. Где из камина выходил он, но с родинкой на другой щеке. Даже эти мгновения не могли вывести меня из состояния «я живу здесь и сейчас». В июле мы с Невиллом отпраздновали дни рождения в Норе. Всегда «в Норе», но не «дома». К концу праздничной недели я сидел у камина в объятьях Гермионы, смотрел в огонь, как это частенько делал Джордж. Только он выискивал смерть, а я старался разглядеть жизнь. Тогда и понял, что давно не называю дом Уизли своим. Меня любили здесь без оглядки. И взаимно. Непослушные волосы подруги щекотали шею. Рон разливал сливочное пиво. Джинни ждала в спальне на втором этаже. А я вдруг подумал: в конце августа уеду жить на Гриммо. И там у меня тоже нет дома. Молли обижалась два месяца, но каждую субботу сова приносила из Норы еще теплые вафли. Артур молчал с пониманием. Рон хмурился. Ну, а Джинни я просто забыл сказать, что люблю. Потому что за последние семь лет устал от лжи. Чужой и своей. Перед отъездом она долго обнимала меня, шептала что-то на ухо и просила не пропадать, беречь себя, быть с ней. Я молча смотрел в карамельные глаза, касался кончиками пальцев веснушчатых щек, гладил огненные пряди, в которых запуталось солнце. И ничего не чувствовал. Кроме благодарности и печали, у которых нет срока давности. Она не плакала. И ни разу не просила вернуться. Золотая Джинни Уизли. Мечта. Теплое воспоминание о победном лете. Кингсли не спрашивал, хочу ли я стать аврором. Он знал. Благодаря «Пророку» это знала вся Британия. Кем еще может стать Гарри Поттер? Очевидно. Только посвятить жизнь борьбе с тьмой. С несправедливостью. С собственными страхами. Должность я получил по факту убийства Риддла. Новый министр встретил меня в своем кабинете с объятиями, бутылкой виски и бумажкой, которая сделала бы меня начальником. Но я отказался. Никакой лишней ответственности, только работа. Шэклболт пожал плечами, кивнул и убрал приказ в стол. Вспоминая, сколько работы было в аврорате и в министерстве осенью девяносто восьмого, удивляюсь, как это не отвлекло меня от целенаправленного падения в пропасть. Сегодня мы с Финниганом спокойно обедаем на Диагон-аллее. Ловим хулиганов и раз в месяц нарываемся на случайное проклятье от чересчур наглых скупщиков драконьей крови. В ту осень я не появлялся на Гриммо. И, кажется, не появлялся даже в себе. Но надо отдать должное отделу, мы переловили и пересажали всех. За редким исключением. А тем, кому удалось избежать Азкабана, вроде Люциуса Малфоя, объяснили новые правила игры. Министерство при поддержке остатков Ордена Феникса и Отряда Дамблдора провело невидимой тряпкой по стране, стирая грязь и мерзость. Тогда проклятья не были случайными. Раны, ссадины, ожоги вылечивались в Мунго. И возвращались на прежние места через пару дней. В ноябре во время очередного рейда заклинание Эйвери познакомило мою голову с кирпичной стеной. Серьезное сотрясение, легкая амнезия и обещание постоянной мигрени. Врачебный запрет на травмы головы — невыполнимое условие для аврора. Чтобы не пичкать себя зельями, я выпивал. Я пил. Не из-за мигрени. Потому что мог. Потому что хотел. Пил после работы, утром, иногда в обед. Ночью на Гриммо, в своем кабинете в аврорате, в парке, в рейде, в гостях, в барах. Трезвел от зелий и заклинаний, которые через пару месяцев освоили коллеги. Им пришлось. Работал. На самом деле работал, несмотря на запои. Может быть, поэтому меня не увольняли. Гермиона пыталась меня вытащить. Она говорила со мной. Плакала. Пару раз выносила из баров на своих плечах и транспортировала заклинаниями на Гриммо. Умоляла обратиться к колдомедикам. К обычным маггловским врачам. К психологу. К психиатру. К разуму. Прятала бутылки, стаскивала с меня одежду, на которую меня только что вырвало, мыла меня в душе. И никому. Никогда. Не рассказывала. Лучше других понимала, что я лечу куда-то вниз и не могу остановиться. Она была другом. Пусть и не обладала силой заглушить мое желание убить себя таким способом. А я молчал два с половиной года. Что я мог ей сказать? Что от меня осталась пустошь? Выжженная, покрытая черной дымящейся травой, углями и прахом? Эта красноглазая, когда-то ненавистная тварь сдохла, но смогла утащить меня за собой. Любовь не спасла героя, Гермиона. Не могла спасти. Слишком много я ей задолжал. Я закрывал глаза и чувствовал холод. Видел лица. Говорил только с ними. Мне часто снился Сириус, особенно когда я все-таки умудрялся в череде бесконечных погонь заснуть на Гриммо. Мне виделись Дамблдор, Люпин, Фред, частенько заходил Грозный глаз. Я тонул в этих мертвецах, которые поселились на подкорке и никогда не молчали. Сначала я не мог избавиться от них, потом уже не смог от алкоголя. Да и не хотел. С ним мои сны становились прозрачны и пусты. В них мелькали родители. Они всегда молчали. Мама улыбалась. Папа держал ее за руку. А я спал. Чтобы не видеть разочарование во множестве любящих глаз, я просто спрятался от них. Гермиона была единственным человеком, который мог попасть на Гриммо. Я заблокировал камины, прикрыл дом чарами и общался с людьми через сов. Даже с Роном. Пришлось много врать. Придумывать, почему я не захожу в гости, почему не хочу видеться. Всегда писал эти письма и записки в трезвости. Может быть, поэтому ложь звучала так убедительно. Для всех я был в командировках, в отпуске, по уши в работе. Иногда, для очистки совести, «в депрессии». Потом снова в работе. Гермиона объяснялась за меня и снова сделала все, чтобы мое жалкое существование никто не побеспокоил. *** Вода все-таки пробирается за шиворот, и я снова улыбаюсь. Да, люблю осень. И мне пришлось бы слишком много говорить, чтобы объяснить причины. Почему сейчас я могу вот так просто идти по осеннему Лондону. Ловить стеклами очков моросящий дождь. Кутаться улыбкой в шарф. Вторая годовщина моей второй победы принадлежит только мне. Чуть-чуть Гермионе. И кому-то еще. Два года назад. Семнадцатое сентября. Я вынырнул из мутной жижи, в которую сознательно себя погрузил. Перед тем как подойти к зеркалу и признаться, в какое дерьмо превратилась моя жизнь, успел проглотить чашку кофе. Разобрал накопившуюся за выходные почту. Прочитал письмо от Молли с очередной надеждой на «семейный» ужин. Рассказ Рона о том, какой спрос в магазине на метательные бомбы. И как они с Джорджем перевыполнили план продаж летом. Новости от Невилла, который искал какой-то редкий сорняк в бразильских джунглях. Среди писем нашлась маленькая белая коробка без надписей. В которой лежала стеклянная колба, обмотанная бумажкой. Внутри плескалась фиолетовая жидкость. Руки с похмелья дрожали так, что я чуть не уронил посылку, но бумажку все-таки развернул. Поттер, прекращай жалеть себя. Без подписи. Плевать. Я не узнал почерк, но был уверен, что колбу прислала Джинни. Кроме нее, некому. Выпить хотелось безумно. Даже если бы это был яд. Особенно если бы это был яд. И я выпил. В голове тут же прояснилось. Жуткое похмелье никуда не делось, но было осмысленным. Осталась головная боль, скрученный отсутствием нормальной еды желудок, рвотные позывы. Но я абсолютно точно не хотел выпить. Сдохнуть хотел. И еще неделю не мог от этого желания избавиться. — Гарри? — через неделю после того утра Гермиона пришла на Гриммо. — Привет, — я улыбнулся, отложил книгу на столик, откинул плед и встал с кресла у камина. Подруга с подозрением оглядела меня и медленно опустила на пол большие бумажные пакеты. — О, ты еды принесла. Спасибо! Правда, ужин я уже почти приготовил. Так что присоединишься. — Ты побрился, — Гермиона не спрашивала. Просто стояла у входа в гостиную и смотрела удивленно, улыбалась и даже не решалась подойти. — А, это, — я провел рукой по гладкой щеке. — Не думаю, что мне идет борода. — Нет, Гарри, не идет, — видимо услышав что-то в моем голосе, она вздохнула и прислонилась плечом к дверному косяку. Как будто вместе с пакетами опустила на пол огромный булыжник. — Все хорошо? — Все хорошо, — ответил я спокойно. И только тогда она быстро подошла ко мне, обвила руки вокруг талии и положила голову на плечо. — Костлявый. Одни ребра торчат, — прошептала она через минуту. Или через десять. Мы просто стояли в тишине, и, кажется, оба ни о чем не думали. — Ты еще коленки мои не видела, — засмеялся я. А она заплакала. Тихо, чтобы я не заметил. Но я просто крепче обнял ее, поцеловал в макушку и выдохнул туда же: — Спасибо. Весь вечер мы просидели на полу у камина. Как в гриффиндорской гостиной. Ели уже холодную курицу прямо из сковородки. И запивали. Тыквенным соком, конечно. Гермиона с возмущением, роняя вилку, рассказывала о своей работе в отделе магических существ. Хохотала над моими рассказами о том, как Симуса на рейде обрызгали зеленкой. Он думал, что это темномагическое зелье. Прыгал вокруг меня с выпученными глазами в истерике, крича: «Гарри! Гарри! Смой с меня эту дрянь!» Мы вдруг вспомнили все самое хорошее, что с нами происходило за последние годы. Даже то, что было до битвы. Очень аккуратно обошли все острые темы. Обогнули всех моих — наших — призраков. — Я не хочу больше работать в аврорате, — признался я, когда мы все съели, отсмеялись и просто сидели, молча глядя в огонь. Гермиона подняла голову с моего плеча и внимательно посмотрела мне в глаза. Кивнула. Спросила очень тихо, словно боясь спугнуть: — Ты уже решил, что будешь делать? — Пока нет. Я пришел в себя только неделю назад. Как видишь, успел побриться, вычистить дом, выбросить всякое. Подожди, — я поднял руку. Видел, что она собирается заверить меня, что двухлетний запой нормален. Что это последствия. Что это война. — Я не имел права на все, что с собой сделал. Много думал об этом. Просто пожалел себя. Знаешь, держался столько лет, а тут вдруг… И утопил себя в этой трусливой жалости. Что бы они все сказали, увидев, как я каждый день заливаю в себя огневиски и засыпаю на полу в кабинете? Ничего? Что сказал бы Люпин? Хотя он прекрасно знал, что такое жалость к себе. А Дамблдор? А мама? Я не имел права из-за них. Потому что я здесь, а они мертвы. Все они умерли, чтобы я жил. Чтобы мы все жили. Гермиона больше не прятала слезы. Слушала. И я чувствовал, что она ждала этих моих слов очень долго. — Ну, не реви, Грейнджер, — я наконец улыбнулся и смахнул тыльной стороной соль с ее щек. — А то я сейчас тоже. — Гарри Поттер, — сказала она серьезно, шмыгая носом. — Я тебя не побью только потому, что ты сам занимался этим больше двух лет. Не знаю, что тебя заставило жить, но я рада, что ты вернулся. Я скучала. Многие скучали. Что заставило меня вспомнить, что я живой? Не знаю. Кричер? Пьяных выходок за эти годы было достаточно. И он не первый, на ком я сорвался. Но первый, к кому я применил круциатус. Заклинание питалось ненавистью. Моей ненавистью к отражению в зеркале. И я представлял себя этим старым домовым эльфом. И мучил себя. Нет. Кричер стал просто очередной монетой в копилку огромного чувства вины. «Прекращай себя жалеть», — сказал мне кто-то. И я вдруг услышал. — Я знаю. Прости. Обещаю, что больше так не буду, — хмыкнул я и все-таки получил от нее затрещину. — Эй! Меня по голове нельзя! Семь лет били всякие лорды и не очень. А потом еще сумасшедшие последователи этих лордов о стену швыряли. — Мало швыряли и мало били, — заметила Гермиона. — Так что ты решил с авроратом? — Пообещал Кингсли, что закончу еще с десяток дел, — я поморщился недовольно. — Потом он снимет меня с оперативной работы и отправит ковыряться в бумажках. Пока я не решу, чем заниматься дальше. Сказал, что устроит меня на любую должность. Ну, разве что от своей отговорит. — То есть вариантов много, — улыбнулась она. — Приказ подписать предлагал? — Шутишь? Он с осени девяносто восьмого его хранит в одном и том же ящике стола. Сначала его мне протягивает, я отказываюсь, и только потом мы здороваемся.