В промежутках между

В то утро почти весь Советский союз начинал свой день как обычно, не чувствуя изменений, вдыхая ещё прохладный после ночи утренний воздух через открытые форточки. Люди в Чернобыле в это время вдыхали свои смертельные дозы радиации: собираясь на работу и провожая детей в школу. У кого-то болела и кружилась голова (они несомненно не обратят внимание, сбрасывая это на бессонную ночь и "эти чёртовы пожарные сирены, завывающие до утра"), до момента, пока их не начнет рвать, а боль в горле из простого першения перерастёт в ожоги слизистой и дыхательных путей. Такова цена невероятно красивого сияния, которое им так нетерпелось посмотреть сегодня ночью с моста. "Какая красота", скажет кто-то в толпе, а кто-то подхватит, сравнивая с Северным сиянием. Блестящие мелкие частички реактора неслись по ветру, как ласковые убийцы, оседая на волосах, коже, слизистой и проникая внутрь с каждым вздохом. Десятки людей окажутся в больнице, некоторые умрут в жутких муках, так и не познав природу своей гибели. Благо, если последним прекрасным в их жизни будет лицо родного человека, а не искрящееся зрелище взорвавшегося Четвертого энергоблока ЧАЭС. Чуть позже, с разницей в несколько часов проснутся ещё три человека. Борис Щербина в четыре утра уже читал дело, как было указано "выдающегося ученого в области ядерной физики" – Профессора Валерия Легасова, и не отрываясь от строк, которые в большинстве своем были чем-то изрядно научным и мало ему понятным - он набрал номер указанный в деле. Солнце уже светило в квартиру, следуя за каждой пылинкой витающей в воздухе, отражаясь в зеркале напротив окна, слепя глаза полосатой кошке, что расслабленно ожидала в кресле пробуждения хозяина. Сам же же хозяин предусматрительно отвернулся от окна, позволяя солнцу легонько греть спину в бельевой майке и рыжеватого оттенка затылок. Звонок прозвучал слишком громко и неожиданно, для такого раннего часа и Валерий на ватных ногах побрел в прихожую. - Алло, - его голос звучал сонно. - Валерий Легасов? - по ту сторону трубки послышался хриплых командный тон. - Да, с кем я..., - Валерий не успел договорить, как его перебили. - Меня зовут Борис Щербина..., - голос называл свою должность, отчеканив каждое слово, - Случился инцидент на Чернобыльской АЭС. - Насколько все плохо? - Просто пожар, без паники. Система контроля взорвалась... - и Легасов, явно проснулся, услышав в одном предложении АЭС и инцидент. Дальше стало понятно, что партийный человек, который позвонил ему, практически не понимает, о чем говорит. И упоминание высшего порога радиации, которые только могут показать наименее мощные инструменты – усилило беспокойство. Но это беспокойство останется при нем, по крайней мере пока. Сейчас товарищ Щербина дал ему понять - что его дело за малым, и бросил трубку. Легасову было не впервой оказываться в Кремле, но ранее это было по более приятным поводам, сейчас же - затягиваясь сигаретой в коридоре у зала для совещаний, повод этот давал почву для размышлений. Легасов, конечно, не верил в предчувствие и прочую чушь, но сейчас он явственно ощущал - что-то с этой аварией не так. Худощавая женщина средних лет в синем костюме принесла ему отчёт, и этого ему было достаточно, чтобы ужаснуться. "Не может быть", подумал Валера и мир поплыл перед его глазами. Примерно в тоже время, маленькие руки очень умной женщины собрали приличный слой пыли с внешней стороны окна Белорусского университета. Легасов вошёл в комнату, наполненную партийными "шишками", он же чувствовал себя иголкой на этой ели. Они смотрели на него прозрачными, ничего не выражающими глазами, кроме одного – седовласого, с высокими висками, величавого мужчины - его глаза выражали усталый интерес. Именно он пригласил жестом ученного сесть. Товарищ Щербина явственно дал понять свое место в этом аппарате: мастерски сглаживая углы катастрофы, приводя нелепый для Легасова пример с рентгеном грудной клетки. Участники собрания заключительно привстали. "Всем им действительно кажется, что все в порядке, неужели они..." - Нет! - крикнул наконец Валерий, стыдливо опуская голову от своего собственного возгласа. Только обстоятельства могли заставить его так вскрикнуть, только нарастающее чувство беспокойство от описание черного, блестящего и гладкого камня на крыше ректора. И ему удалось, удалось убедить самого Горбачева, что это потенциально опасно, как бы Щербине не хотелось притвориться, что у него все под контролем. Товарищ Щербина потерял контроль, каким он привык его знать, садясь в самолёт с учёным, что был не только хорошим физиком ядерщиком, но слишком хорошим человеком. Если бы он только послушал этого "заучку", когда в глаза слепило послеобеденное солнце в переднее стекло вертолета, возможно им было был отмерено немного больше сейчас. Если бы, ах, сколько этих "если бы". История не терпит сослагательных наклонений. *** Приземлившись в наскоро разбитый лагерь, Щербина по привычке спрыгнул с вертолета и решительно направился к директору станции, пока Легасов медленно спускался позади, сопровождаемый солдатами, с интересом разглядывая дым, что делал послеобеденные часы почти вечерними, затягивая небо серой мглой. "Все тот же подхалимаж, все та же чушь, что и в отчёте", безучастно констатировал про себя партиец. - Вы говорите очень опасные вещи, профессор Легасов. Как по вашему реактор мог взорваться? - ещё один малозначимый человек обратился к сопровождающему Щербину учёному. - Я пока не могу ответить на этот вопрос, - скованно произнес Валерий, не чувствуя почвы. Действительно, этой детали не хватало для полноты картины, и это мучило Валеру сильнее, чем осуждающие взгляды местных работников. - Вы говорите, что Легасов не прав, но я видел графит на крыше, - Щербина выжидательно смотрел. Валера почему-то обрадовался, с удивлением глядя на Бориса. Нет, он не улыбнулся, просто именно в тот момент, Валерий внезапно увидел человека, который был готов слушать и понимать, даже если сцена в вертолете говорила обратное. И маленький росточек был пророщен этой, казалось бы, просто фразой. Борис был не глуп, да, он не понимал в реакторах, но в конце концов, ему достаточно было пол дня рядом с Валерой чтобы понять - Легасов здесь единственный, кто знает, что делает. Он в этом механизме руки, а Валера - мозг. Конечно, Борис продолжал "командовать", но в большей степени после настойчивых и несомненно обоснованных советов Легасова. Двое мужчин наблюдают, как ничтожные стрекозы вертолетов кружат у реактора, а один, затуманенный дымом – подлетает слишком близко. Легасов, с точностью полководца наблюдал за сбросом бора, но открытый реактор - противник не из простых. Учёный замирает, потеряв из виду летающий аппарат, и ему не нужен бинокль, чтобы увидеть, как стрекоза трещит последний раз, и даёт себя поглотить дымящему жерлу реактора. Борис стоит рядом, не в силах произнести и слова - в мирное время терять и людей и технику было для него в новинку, да что там, он был в ужасе. Волна страха не успела зародиться внизу живота, как он с надеждой посмотрел на Валеру. - Есть ли ещё какие-нибудь варианты, Легасов? Физик отрицательно покачал головой и направился прочь с крыши. Он не мог на это смотреть, не привык видеть жертвы. Каждая последующая смерть была для него хуже ударов радиации. В комнате в отеле было совсем не лучше. Он не переставал повторять Щербине время от времени - как важно эвакуировать город, но тот лишь резко одергивал его "Я здесь главный" и "В людях разбираюсь лучше я, Легасов". Конечно, он главный. Благодаря ему, за несколько часов нашлось это невероятное количество песка и бора, но люди... Фантазия Валерия делала с ним ужасные вещи: группа детей, проходивших на улице ранила до слез. "Что же с ними будет, как долго продлится жизнь, которая только началась?" Дверь номера распахнулась, и воодушевленный прогрессом в двадцать сбросов Щербина, стащил с себя пальто. Валера, конечно, находил облегчение Бориса умиляющим и в какой-то степени редким зрелищем, и завидовал его мимолётной радости, но ведь он то знал, что это только начало борьбы, и поле боя должно быть очищено, чтобы жертв не стало 50 тыс. - Что? - одного взгляда на мужчину у окна Борису хватило, чтобы снова помрачнеть. - В этом городе пятидесят тысяч жителей. - Доктор сказал, что уровень радиации безопасен. - Он не физик, чтобы... - Он врач, если он сказал "безопасно", значит безопасно, - прервал его Щербина. Интересно, он действительно не понимает или просто не может переубедить "верхушку". - Нет, если они останутся... - Но мы остаёмся, - закипал Щербина, который больше всего на свете ненавидел когда с ним спорят. - Да, и мы умрем через пять лет! - прикрикнул Легасов. Щербину словно пронзила пуля. Солнце освещало его удивлённое лицо, а широкораспахнутые зелёные глаза впервые были так ярки. Легасов увидел не старого волка, а напуганного юношу. Он уже двинулся на встречу к мужчине, чтобы обнять, но понимал, что это более чем не уместно, после суток знакомства. - П..Прости, - он потерял взгляд в ковре у них под ногами. Щербина медленно пересёк комнату и беззвучно опустился в кресло. Тишину разрезал звонок оранжевого телефона. После нескольких трелей Борис взял трубку. ... Закончив разговор, Щербина подошёл к окну, будто от того, что он услышал в трубке что-то изменилось. - Ветер дует в сторону Германии, детей не выпускают на улицу. Американцы сделали фото реактора со спутника, - Щербина тяжело выдохнул эти слова, пока Валерий тихо ликовал заграничным снимкам. "Они знают." Учёный буквально слышал мысли стоящего рядом мужчины: для его системы координат это означало волнения верхушки дерева на которой он сидит. Легасов вдруг подумал о Щербине, как о единице общества - есть ли у него семья? Дети? Валере он казался более чем привлекательным и статным мужчиной, и пусть высокий лоб сейчас исполосовали морщины, мимолётная улыбка мальчишки и эти широкораспахнутые зелёные глаза слишком явственно отпечатались в сознании. Валера не заметил, как засмотрелся на нового товарища, который был немного выше его, достаточно выше, чтобы Валере приходилось поднимать голову при близком расстоянии. Просматривая слишком живой для радиационной обстановки двор, Борис тоже перевёл свой взгляд на Легасова. Щербина изучал нового товарища. Минуту назад задумчивый Валера смотрел в окно, теплый свет играл на его посеревшей кожей, глаза такие светлоголубые. "Красивые глаза..." подумал он про себя, "...жаль, не многие могут их разглядеть за толстыми линзами очков". Но дело даже было не в красоте внешней (все красивое Борис пытался обходить стороной), дело было во вгляде, в неймоверно теплой и в то же время обеспокоенной воде этих глаз. Сколько они простояли так, глядя в глаза друг друга? Казалось солнце садилось быстрее, чем требовалось. Иногда Валера не выдерживал пристального взгляда Бориса и опускал глаза, будто ему было стыдно, за все, во что пришлось ввязаться Щербине. А на деле же, сам товарищ Щербина непрерывно смотрел на лицо Валеры и сожалел, что такой хороший человек ставит на кон свою жизнь ради миллионов, когда он делал более ужасные вещи для сущих подонков. С Валерой он был слишком сентиментальным, это пугало. Но не так сильно, как неведенье завтрашнего дня. Впервые Щербина почувствовал некое подобие... ревности? Тем же вечером, когда сидел в жёстком кресле одного из кабинетов заброшенного партийного здания, наблюдая, по своему непросвещенному обыкновеннию, как Легасов сосредоточенно искал пути избежания расплавления подушки, под реактором. Они оба знали, что все научные детали Валерий говорил скорее для себя, чтобы проговаривая их вслух однозначно контролировать ситуацию, Борис не понял ни слова, но ему было знакомо чувство контроля. Он расслабленно выжидательно наблюдал за мыслительным процессом Валеры: дымящаяся сигарета зажата между костяшек пальцев, что выделяются на худощавым руках; как темно синие подтяжки выгодно подчеркивают фигуру профессора, обрамляя ее; и в то же время, как на белой рубашке (и без того неидеально выглаженной) появляются новые заломы, когда тот наклоняется у схемы реактора, и как его огромные очки бесконечно съезжают с носа. Неожидано, вдругный ввел в комнату какую то женщину. Стоило ей сказать пару слов и Валера заметил, как Борис уставился в противоположный угол комнаты, побледнев. - Ты в порядке? - спросил Легасов, обеспокоено глядя на Щербину. Тот медленно перевел взгляд обратно на состредоточенного профессора, склонившегося над столом, а потом на женщину. Ульяна Хомюк – второй человек и второй учёный, который за последние двое суток заставлял чувствовать себя не в своей тарелке. И если к Валере он уже успел, как ему казалось "привыкнуть", то появление женщины-ученого рядом с Валерой подняло в нем бурю эмоций. Эта маленькая женщина с несомненно привлекательным, в своей простоте лицом и голубыми глазами, сразу показалась ему знакомой, но это не имело значения, ведь она говорила на том же языке с Валерой, указывая ему на ошибку, которую он не учел. Конечно, для ликвидации эта информация была непомерно важна и спасала тысячи людей, оттого ценность Хомюк возрастала в геометрической прогрессии. Борис почувствовал себя лишним и бесполезным. Теперь между ними стояла Хомюк. Безусловно, Борис когда-то любил женщин, но уже слишком давно понял, что они мешают карьерному росту. Следя за тем, как Валера с Ульяной склонились над схемой вдвоем, ему почему то стало некомфортно. "Это все радиация...", подумал он, "...я просто люблю стабильность, чисто мужскую компанию, и Валера..." Валера. Я нуждаюсь в нём, он заставляет меня думать, что все не зря, что то, что мы тут делаем – правильно. Как мало по-настоящему правильных вещей делал Борис за 60 лет жизни. "Нуждаюсь". А ведь он ненавидел нуждаться в чем-то, но это было самое безопасное слово в сравнении с тем, что казалось в его положении "не правильным". - Вода... там везде вода, - Легасов сжал губы в тонкую линию, - у нас почти нет времени. Ульяна стояла по другую сторону стола и не без интереса наблюдала за Легасовым. Она впервые увидела человека столь известного в своих кругах, можно сказать кумира. Щербина, в отличии от удрученного Легасова, не мог не заметить этот восторженный взгляд и где то в животе образовался противный колючий еж. - Спасибо за содействие, товарищ Хомюк, - словно оживая после долгого молчания, прохрипел Борис, - после дороги, Вы можете отдохнуть, но оставаться здесь Вам, по прежнему, не разрешено и опасно. Ульяна будто только сейчас заметила третьего в комнате и задержав свой взгляд на аппаратчике, кивнула обоим мужчинам. Валера уже ничего не видел, он даже отвернулся к окну и расхаживал, склонив голову вниз. - Валера, - Борис резко поднялся с кресла, пересекая комнату, - что нам делать? Легасов бы заметил резкий переход от "профессор Легасов" до простого "Валера", но был слишком удручен мыслями о тоннах воды, что казалось давила ему на ушные перепонки. - Нам придется отправить на смерть трёх людей, - почти шепотом произнёс физик, склонившись лбом к плечу товарища, но не коснувшись его. И если бы кто-нибудь знал, как Валере сейчас хотелось тактильности: он привык быть один, привык кормить кошку утром и вечером, привык находится на кафедре в компании чертежей и расчётов, но широкие плечи Щербины манили его все сильнее, с каждой минутой проведенной в Припяти, ему все более хотелось чувствовать что-то большее, чем ответственность и пустоту, но Щербина все ещё был непоколебимой скалой, к которой так хотелось прильнуть после изнутрительного покорения вершины. Так казалось Валере. А ведь они были только у подножия. Щербина не силен в физике, но не почувствовать, как электрические поля между ними притягивались – он не смог. Они стояли у огромных окон, с подоконниками ниже колен. Легасов клонил голову к Борису, будто это крепкое плечо снимет с него груз, но не решался дотронуться даже лбом. "С вертолета он меня не сбросил, а вот в окно - все ещё не поздно". Решительным из них был Борис. Большая рука Щербины коснулась шеи Валеры и притянула его голову к себе. Оба облегченно вздохнули, Валера спрятал глаза в пиджак, а Боря свои прикрыл, наслаждаясь мягким дыханием Легасова рядом. Не без подсказки Щербины, Легасов этим же вечером попросил Хомюк опросить всех участников аварии, чтобы раставить все точки над "и". Для Валеры, это, несомненно, были поиски справедливости, а для Бориса – повод справадить Ульяну подальше от Припяти. Сразу же после напутственных "Будьте осторожны, товарищ Хомюк", Легасов осушил две рюмки с водкой: горло жгло, но мозг продолжал думать. Он медленно шел к себе в номер, продумывая детали завтрашней операции в воде. Он присел на диван и, кажется, сразу провалился в сон. Щербина приоткрыл дверь в комнату, чтобы сказать о завтрашнем визите в Москву. Свет не горел, только уличный долговязый фонарь заглядывал в окно, освещая, как Валерий лежал на диване, съежившись, будто ему было холодно. Борис улыбнулся краешком губ, и укрыл его одеялом. Валера заснул внезапно, позабыв снять очки, которые сейчас светились бликом фонаря. Щербина был плох в тонкостях, поэтому попытка снять с Валеры очки незаметно - провалилась: когда дужки уже соскользнули с ушей, спящий вздрогнул, медленно открывая глаза. - Тшш... Спи, завтра вылетаем в четыре утра, - прошептал Борис, убирая очки на тумбочку. И Валера спокойно закрыл глаза, представляя, что голова его покоится на крепком плече товарища Щербины. *** Легасов стоит у открытого ректора, заглядывая в глаза Катастрофе: Она словно манит его внутрь, из черной дыры посреди Чернобыля веет теплом, а ведь в последнее время ему так холодно. Он делает шаг за шагом, и слышит, как частички словно приглашают его, как маленькие мотыльки. Он на краю, ещё шаг и все это кончится. Подошву ботинок жжет расскаленный графит, одна нога зависает воздухе, он закрывает глаза... И чувствует лёгкую боль в предплечьях, две сильные руки оттаскивают его от края, и разворачивая притягивают к себе. Валера не видит, к чьей груди прижато его усталое тело, да ему и не надо. Не один реактор с его душным запахом гари не перебьет этот родной запах. Валере уже очень давно не снились сны. Качество сна и до Чернобыля желала быть лучшим, но сейчас это превращалось в проблему. Бессонница – одно из найменее болезненных последствий радиационного облучения, но тоже малоприятное. Однако этим утром Валера проснулся с четкой картиной сна, который пугал его и радовал одновременно. *** Вот они летят обратно в Припять, в надежде найти отчаянных троих для спасения половины континента. От возможных масштабов катастрофы, Легасова до сих пор бросает в дрожь. Он смотрит на Бориса, который, как обычно, царственно сидит возле окна и тоже о чем то думает: лицо его, сейчас особенно серое, почти не контрастирует с серебром волос. "Непоколебимый Борис." Сейчас, Легасову кажется, что если все получится - он хотел бы увидеть снова, как лицо Щербины "живёт", а глаза светятся. "Только бы все обошлось, только бы все не зря. " Он до сих не знает ничего о высоком товарище из госапарата, кроме привычки командовать и того факта, что у него большие и очень тёплые руки. Знал бы Валера, что в этот момент внутри крепкого и "непоколебимого", неизвестные частички со скоростью атома ударялись о внутреннее существо Бориса Щербины, как он начинал слишком много думать о каких-то чувствах, и что главный возбудитель этих чувств сидит на расстоянии вытянутой руки.