Сладость

И видел я: к моей стене Челнок с пловцами приставал, Гостил у брега, отплывал И, при свободном ветерке Летя, скрывался вдалеке; И в облаках орел играл, И никогда я не видал Его столь быстрым — то к окну Спускался он, то в вышину Взлетал — за ним душа рвалась; И слезы новые из глаз Пошли, и новая печаль Мне сжала грудь… мне стало жаль Моих покинутых цепей. Когда ж на дно тюрьмы моей Опять сойти я должен был — Меня, казалось, обхватил Холодный гроб; казалось, вновь Моя последняя любовь, Мой милый брат передо мной Был взят несытою землей; Но как ни тяжко ныла грудь — Чтоб от страданья отдохнуть, Мне мрак тюрьмы отрадой был.

      Гермиона окружена своими куклами. Теми, кто был с ней долгое время, кого она любила, кто погиб. Живых среди них вы бы не нашли.       Справа от неё Гарри, слева — Драко. Сзади идут стройными шагами остальные: Сириус Блэк, Джинни и Рон Уизли держатся за руки, Нимфадора и Римус Люпины, Колин Криви, Кингсли Бруствер, Аластор Грюм, преподаватели, ученики. Кого Гермиона вспомнила, чьи могилы Гермиона смогла отыскать. Они идут по пустынным улицам Лондона, спящего в тяжёлом и страшном сне.       Невилл пытался её вразумить, остановить, сказать ей, что она ослепла от горя и боли, чтобы она этого не делала. Невилл пытался её спасти. А сейчас Невилл спит под мраком ночи в Дублине, в постели с Луной, не зная о том, что Лондон скоро будет пылать в огне, а кошмар станет явью.       Палочка в руках Гермионы крепко зажата. Она смотрит гордо. Ведьма открывает дверь здания Министерства с помощью мощного взрыва. Не магического — это всего лишь динамит. И он разносит дверь в щепки. Охранники лежат на земле, истекая кровью, придавленные тяжёлыми плитами. Гермиона ненавидит это здание. Она желает его снести.       Чем темнее, тем ярче огонь.       Зачем колдовать, если можно использовать пули? Зачем насылать проклятья, если можно заткнуть рот свинцом прежде, чем оно сорвётся с уст?       Гермиона уничтожает мелких военных псов, нерасторопных охранников, тупых егерей, которым дали мантии авроров именно так: свинцом в грудь, свинцом в спину, свинцом в голову.       — Любая смерть временна, но ваша, я позабочусь об этом, станет вечной.       Она скрыта под мантией-невидимкой. На её лице серебряная маска, по которой стекают мелкие капли крови. Её никто не видит, но они и так слишком потрясены, чтобы поверить в происходящее. Умершие два года назад отнимают жизни ныне живущих. Они напали на Министерство. Они уничтожили отдел Тайн. Именно они ворвались в кабинет Тёмного Лорда, но его внутри не нашли.       Министр ушёл? Сбежал? Волдеморт?       Гермиона хоть и была безумной, но всё же не глупой. Конечно, нет. Его здесь просто напросто не было.       Он был в другом месте, но в его кресле развалился один из его приспешников — Мальсибер.       Гермиона его хорошо помнила. У него были широкие руки, тёмные глаза и голос противный до дрожи. Он любил, когда любящие делают выбор, кого спасти, а кого убить. В итоге убивал обоих. Обожал Империус. Его приказы были страшны. Гермиона помнила, как он приказал матери четвертовать своего сына. «Ты чистокровная, — говорил он, — но посмела запятнать свой род, родив сына от поганого маггла». Мальсибер обожал, когда люди зверели, когда они опускались на самое дно.       Гермиона же была с ним куда более милосердна.       Химеры, которых создавал Рабастан Лестрейндж, из людей и животных, были выпущены из клеток, а Рабастан шёл к ним навстречу под империусом Гермионы.       — Слушайте, — кричала Гермиона. — Слушайте все! Вы слышите эти крики? Вы чувствуете этот запах? Убегайте те, кто жив! Я дарю вам эту возможность. Бросьте палочки, забудьте своё имя, живите в страхе. Только так вы спасётесь. А если вам нестрашна смерть от рук моей армии или от лап и клыков химер, созданных вашими героями, жду вас здесь. Идите ко мне. Я умою вашей кровью души своих товарищей, убитых вашими руками. Я уйму скорбь их семей.

***

      — Тише-тише, — Драко путается в её волосах, гладит по спине, целует её немного выше ключицы, туда, где лихорадочно бьётся венка. — Всё хорошо.       Он уговаривает её, чтобы Гермиона не мешала ему. И лунные блики играют на их волосах. Летний воздух хмельной, в нём тысячи разных запахов смешиваются, составляя единую композицию, которая для Гермионы и есть счастье. Она развязывает узел его галстука, расстёгивает перламутровые пуговицы рубашки, замирая на четвёртой, заворожённо глядя на его молочную кожу.       — Люблю, — тихо говорит она, поддаваясь вперёд, и утыкается носом ему в грудь. — Очень сильно люблю.       Нежность непривычна. Особенно такая, со стороны мужчины.       И качаться на качелях в обнимку так странно. Скрываясь от пожирателей в маггловских городах, целуясь от зари до зари.       Драко тихо вздыхает, Гермиона ловит его вдохи и выдохи.       Он снимает с неё платье, расстёгивает лифчик и медленно, еле-еле касаясь, водит по ткани трусиков кончиками пальцев, разнося по её коже мурашки.       Гермиона вспыхивает, стонет, смущаясь и утыкаясь в его плечо.       — Я так тебя люблю, — всё повторяет и повторяет она. — Так… люблю.       Драко сжимает её плоть, в ответ Гермиона кусает его плечо.       — Что? Не нравится?       — Нет, пожалуйста…       Её так никто и никогда. Никто и никогда. Ни разу.       Он снимает её промокшие трусики, настойчиво раздвигает её ноги и касается небольших половых губ пальцами. Он проводит вверх, слегка надавливая на клитор, подушечкой пальцев, потом опускается вниз, уже касаясь её указательным и средними пальцами, разводит их, открывая для его взгляда её малые половые губы и возбуждённый клитор. Драко наклоняется и проводит языком по плоти. Нежно, невесомо. И Гермиона зарывается пальцами в его волосы.       — Может, не надо? — её голос дрожит.       Драко в ответ посасывает её клитор, от чего Гермиона всхлипывает и жмурится, сжимая в кулаках его серебристые волосы.       — П-перестань…       На её глаза наворачиваются слёзы, лицо краснеет от стыда и дикого смущения. Гермиона сжимает пальцы на ногах, ощущая себя не так, как, вероятно, должно.       В голове другие воспоминания, разнящиеся с действительностью. Там мужчины грубы, жестоки. Там её бьют и унижают. Там ломают ей кости и надрезают её кожу, выпуская из неё кровь. Там берут её сзади — по-хозяйски и резко, разрывая изнутри. Её заставляют кричать и терпеть, терпеть и кричать, срывая голос до сиплого бесчувственного «Пожалуйста, не надо». Там её бьют наотмашь по лицу, разжимают её челюсти, заставляют принимать в рот мужские вонючие члены, с белой клейкой кашицей на головке, с жёсткими волосами на лобке, что колют её лицо. Её принуждают глотать сперму, её душат и на неё дрочат. Её используют, как игрушку.       Да, всё оказалось другим. Оказалось приятным и возбуждающим. И мужчины, оказывается, могут вызвать не только болезненные судороги и рвотные позывы, но и приятное чувство, разливающейся волнами по телу теплоты.       И это так по-другому, что Гермиона умирает в его руках, распадается на куски, а потом снова и снова оживает и становится другой — более целой, здоровой и ошалело счастливой.       Драко её любит, а это ценнее, чем всё, что у неё есть.

***

      — Помните, — Гермиона нависла над младшим Лестрейнджем, которого привёл связанным Драко, — как вы наносили с указки вашей золовки на меня насечки? Как брали меня в вашей лаборатории перед клеткой с только что созданной химерой?       Рабастан смотрел на неё из-под опущенных ресниц.       — Белла тебя всё равно убьёт, грязнокрвка.       — Что? — Гермиона наклонилась над ним, и её струящиеся шёлковые волосы коснулись его лица. — Да неужели? — она истерично рассмеялась, хватаясь за живот. — Убью тебя я, а она, — Гермиона коснулась палочкой своих накрашенных винной помадой губ, — она получит твою голову в подарочной коробке.       Волшебница махнула рукой, поворачиваясь к нему спиной.       — Я ничего не скажу, — он закричал, сжимая в пальцах подлокотники кресла.       — И не надо, — сказал Драко, хватая его за шею. — У нас достаточно зелий. Открой рот.       Из подвала доносились мужские крики, свет то и дело мигал, а Гермиона завязывала большой и пышный розовый бант на перламутровой подарочной коробке.       — Сожги его тело и смой пепел в унитаз, — Гермиона наблюдает за тем, как пальцы Рабастана всё ещё подрагивают. — Его кровь воняет.

***

      Беллатрикс открывает коробку, которую принесла в её спальню домовиха.       Розовый бант летит в горящий камин, даже в июльскую жару Беллатрикс мёрзнет. Сверху коробки лежат игрушки для её дочери. Их она тоже бросает в огонь, и комнату заполняет запах горящего пластика и ткани. Со дна на Беллатрикс смотрят полные ужаса глаза Рабастана, от чего на лице ведьмы застывает ледяная усмешка.       — Нана, — кричит Беллатрикс. — Нана!       — Да, миссис Лестрейндж, — домовиха появляется перед хозяйкой.       — Найди моего мужа и скажи, что его брат убит. И… — она не отводит взгляд от коробки. — И убери это, — Беллатрикс пинает ногой коробку, брезгливо кривясь. — Быстро!       Беллатрикс ложится на кровать и расправляет рюши на своей ночной сорочки. Ей нравится. Очень нравится. Она медленно улыбается, ероша рукой свои волосы и мечтательно вздыхая.       Беллатрикс поймает, сломает, уничтожит, но не убьёт, потому что убийство — это так скучно.       — Мамочка, — в спальню Беллатрикс заглядывает маленькая дочь. — Моя няня сказала, что нужно надеть чёрное платье, потому что мой дядя умер.       Она похлопывает по кровати, приглашая дочь к себе.       — Рабастан не твой дядя, милая, — Беллатрикс обнимает дочь, прижимает её к себе под одеялом и вдыхает её сладковатый запах, жмурясь от наслаждения, — но чёрный цвет тебе идёт больше всех, как и твоему папе.

***

      Нарцисса безошибочно выхватывает из толпы мертвецов макушку своего сына. Она падает на колени, хватаясь за подол платья незнакомки в серебряной маске.       — Отпусти моего сына, умоляю.       — Тебя волнует только твой сын? — голос у неё холодный и звонкий, до жути знакомый. — Смотри внимательнее, там и твой кузен, видишь его? И твоя племянница, заметила? Но ты печешься только о нём.       Нарцисса отползает от неё назад, сжимает в пальцах свою палочку так крепко, как, кажется, никогда до этого.       — Что, убьёшь меня? Думаешь, это поможет? — девушка касается шёлковой завязки на маске. — Не поможет, — говорит она, снимая маску.       — Мисс Грейнджер.       — Теперь уже миссис Малфой, — Гермиона показывает ей обручальное кольцо на безымянном пальце.       Её глаза блестят бешено и зло. Нарцисса видит чудовище наяву, которое создала её сестра. Нарцисса хватается за грудь, пытаясь унять тяжесть, осевшую под рёбрами. В толпе Пожирателей Люциус. Он где-то там, в глубине боя. В пламени. И где-то вдали слышен его крик, как и десятки других.       — Драко меня не простит, если у вас отниму жизнь я. Я вам её дарю, — Гермиона наклоняется над Нарциссой, забирая из её рук палочку. — А ещё желаю вам распорядиться ею правильно, не так, как делали вы раньше.       В её карих глазах блестит золотом свет от огня. Малфой Мэнор горит, а вместе с ним всё, что было Нарциссе так дорого. Она не только как раньше видит жестокость и боль, но и ощущает их на собственной шкуре, возможно, впервые.       Пепел путается в кудрявых волосах чудовища, которое целует её умершего сына на её глазах.       — Отсечь головы, — приказывает Гермиона, — и сжечь туши в одном костре.

***

      Рудольфус стоит перед могилой брата, куря одну сигарету за другой и глуша боль алкоголем. Светлых волос касаются алые закатные лучи. Он пьёт, не закусывая, но до сих пор не пьян. Как печально.       Беллатрикс подходит к ему из-за спины, и Рудольфус вздрагивает.       — Ты? — холодно спрашивает он, сбрасывая её руку, увитую кольцами и браслетами, со своего плеча.       — Я.       Беллатрикс садится рядом с ним на траву и смотрит на него устало-ласково. Они друг друга тихо ненавидят, но сейчас между ними что-то надломилось и треснуло.       — Тёмный Лорд вызывает, — сообщает Беллатрикс, раскачиваясь взад-вперёд и взмахивая палочкой, создавая для Рабастана венок из тигровых лилий.       Беллатрикс никогда не любила Рабастана.       — Не пойду.       Она равнодушно передёргивает плечами:       — Ну и не иди.       — Может, — начинает Рудольфус, глядя в одну точку перед собой, — мы это всё заслужили? Может быть, так и должно было быть? Я хочу сказать, что она убила его не просто так, я бы его тоже убил, не будь он моим братом.       Беллатрикс в ответ хихикает, морща носик.       — Нет, сильный убивает слабого. Он был слабее, — она опускает голову на его плечо и принимается перебирать в руках его золотые локоны. — Я бы тебя тоже убила, но не могу. Не потому что люблю — не люблю. Всё из-за тебя. Ты и я — мы в одной лодке с детства.       — Мне уже плевать. Пусть горит всё синим пламенем. И на тебя мне плевать — переболел.       — И я тоже, — со смехом продолжает Беллатрикс. — Ну я пойду, — она касается кончика носа мужа, — Руди. Присмотри за моей девочкой.

***

      Смерть в обличье человеческом. В платье из тончайшего чёрного шёлка. В своих дарах. В серебряной маске. Смерть касается людей. Смерть разносит по жилам ужас. Смерть холодно мстит, отнимая жизни.       У смерти её глаза и голос.       Она колдует превосходно, а её заклинания мощны и действенны.       Последний бой. Стоя лицом к лицу, глядя друг другу в глаза.       Беллатрикс знает её — свою смерть. Сотканная из ненависти и гнева, всё ещё дрожащая от страха девочка. Беллатрикс её любит и ненавидит, потому что девочка её идеальное творение. Она сильная. Беллатрикс взмахивает палочкой, отбивая её заклятия. Ей не приходится стоять на месте. Беллатрикс вынуждена двигаться.       Серебряная маска, алые губы, бледная кожа. Беллатрикс ею восхищается. Выдержкой, самообладанием, смелостью, граничащей с глупостью. А ещё Беллатрикс видит Драко, от чего ей кажется, что смерть ей дышит в затылок, забирается под рёбра и, костлявыми пальцами, сжимает сердце, вырывая его из груди.       Беллатрикс идёт по трупам в прямом смысле. Шагает по мёртвой плоти, пачкает узкие лодыжки багряной кровью. И хохочет, как давно не смеялась. Она получает удовольствие от этого боя.       Они не говорят, им нечего говорить друг другу. Беллатрикс обступают со всех сторон тех, кто давным-давно пали от её рук. И это, правда, конец. Прекрасный конец.       — Ты меня не убьёшь! — говорит Беллатрикс, обнажая острую улыбку. — Только не ты.       И пускает себе в висок Аваду.

***

      Зашуршит ткань, откроется тяжёлая дверь, за которой уставший Волдеморт будет восседать в кресле, будто на троне. Гермиона коснётся своего плеча, приводя себя в чувство, говоря себе, что это не сон.       Такой тяжёлый и долгий путь — всё ради этого момента.       Он поднимет на неё свой холодный взгляд и улыбнётся по-змеиному, оскалившись, заметив за её плечом Гарри.       — Так камень был у тебя, — скажет он, глядя на неё исподлобья.       Гарри молча отнимет жизнь у последней части его души, в последний раз сразившись в дуэли, а Том Реддл осыпется кучкой пепла на малахитовый персидский ковёр, в последний раз умерев.       Смерть будет торжествующей в своём ледяном величии.       Смерть победить нельзя, даже благодаря её Дарам.

***

      В гулкой ночной тишине, ставших в последние годы безлюдными, лондонских улиц, стоя у Тауэра, Гермиона смотрела на ночное августовское небо. Шёл метеоритный дождь, а она сжимала в руках воскрешающий камень.       — Пора, — сказал Сириус из-за её спины.       Гермиона кивнула в ответ.       Стрелки часов приближались к полночи. Гермиона отпускала тех, чьи жизни она вернула. Таково было условие. Она снова отпускала всех, кого любила. Снова их теряла, сжимая их в объятиях в последний раз.       Сквозь пелену слёз, Гермиона старалась различать их лица.       Драко стоял в отдалении, равнодушно глядя на всё.       — Любая смерть временна, — шептал он, сжимая в ладони кулон матери. — Любая смерть временна.       Оставшись вдвоём, Гермиона поспешила к нему и обняла, уткнувшись лицом в грудь. Она плакала навзрыд, хватаясь за полы его пиджака.       — Чтобы достичь желаемого, всегда нужно чем-то пожертвовать, — Гермиона встала на цыпочки и коснулась горячими губами его виска. — Я так сильно не хотела жертвовать только тобой, — она покрыла поцелуями его лицо, жарко и глубоко поцеловала его в губы, проведя по его спине ладонями, прижавшись к нему плотнее. — Я так сильно тебя люблю, что не готова. Я не смогу. Лучше я сойду с ума, умру от горя и твоего равнодушия, но никогда не отпущу тебя. Никогда, Драко.       И смерть встала у них за спинами, будто их родная мать. Она смотрела на них ласково и охраняла их, пока однажды не забрала жизни обоих, перетянув шею Гермионы грубой верёвкой.