Save me

      Проходит четыре года, и я ни о чём не жалею.       Я научился жить, не оглядываясь назад. Без злобы смотрю на Дастина в нашей компании, считая его за нахального младшего брата. Он вечно улыбается мне и подбадривает словами, подставляет плечо в трудные минуты и обещает решить каждую проблему, хоть немного меня побеспокоившую. Он отгоняет настырных поклонниц и журналистов с их глупыми расспросами о моём новом стиле жизни. Видит слёзы на щеках и смахивает их. Смеётся от воспоминаний, что в первое наше знакомство мы чуть не подрались, а во второе всё же получил по лицу. Трёт скулу и морщится, вызывая у меня стыд и жалость. «Драки сближают», — повторяет он, а я лишь киваю его мыслям, держа в памяти, что он и понятия не имеет, как зарождается дружба. Детство провёл он в богатой семье, играл дорогими игрушками и носил маски с фальшивыми улыбками. Слишком рано окунулся в мир взрослых, не успев до конца понять, как общаться со сверстниками. Его друзья — папины клиенты, приходящие за деньгами к большому спонсору. Задобрить ребёнка конфеткой, расположить к себе и выбить положительный отзыв от него отцу — у этих людей нет морали. Я стал его первым настоящим другом, научив игре на гитаре — преданности он нахватался от Виктора.       Подмигивая в ответ, я ловил игривый взгляд Моники. Она на каждого смотрит так, кто ей симпатичен. Редко появляется в нашей компании, но приносит с собой хорошее настроение и шампанское. Дастин ей очень рад. Был бы собакой, его хвост являл себя вечным двигателем. А может, раскручивая как лопасти вертолёта, на хвосте он бы взлетел. Дастину нравится Моника, но она относится к нему как к младшему брату, как мы все к нему относимся.       Моника делится интересными историями со съёмок, протягивает визитки, что ей сунули с просьбой передать мне: созвониться с самим Бенни Бартом и записать совместный трек. Она показывает новые фотографии с обложек журналов, учит меня правильно позировать перед камерами и, отгоняя стилистов, делает мне причёски. Она же покрасила мои волосы вначале в розовый, затем в блонд, остригла их и завила в пышные кудри. Но убедившись, что кроме пепельного цвета мне ничего не идёт, удивляется, извиняется за плохие статьи с гадкими комментариями: «Бенни Барт красит волосы чаще, чем меняет девушек», — и возвращает мне уже привычную причёску.       Виктор на нас качает головой, усмехается и опускает взгляд в телефон. Я научился не ревновать его внимание. В конце концов, у него есть парень, и вся забота Ван Арта теперь уходит ему. Если бы Виктор оставался влюблённым в меня, если бы мы продолжали ходить везде вместе, я бы не подпустил Дастина так близко. Хоть они и отдельные личности, оба такие разные, но Дастин мне служит лекарством от Виктора и заменяет лучшего друга. Оба они не знают о моём эгоизме, и это единственная вещь, которую я от них скрываю. В нашей компании нет секретов.       Мне больно смотреть, что Ван Арт от меня отдалился.       С Максом без изменений. Он возится со мной, как с ребёнком, ругается и негодует, собирая пустые бутылки после пьяной вечеринки у бассейна, и наутро всовывает мне таблетку от похмелья и стакан холодной воды. Когда всё время Виктора уходит на своего парня, Макс составляет расписание и гоняет меня по интервью, шоу и фотосессиям. Но Виктор выглядит счастливым, и мы его не ругаем за невыполнение обязанностей.       Я не смог удержать Виктора, и он меня покинул.       Я улыбаюсь на камеру и тем людям, что зовут себя друзьями. В моём доме на вечеринках, с моими деньгами. Девушки липнут, как налипают мухи на подслащённую жёлтую ленту. Все они мухи, ни одну из которых я не запомнил. Телефон забит незнакомыми номерами, на каждый я обещал позвонить, но солгал. Жизнь протекает размеренно, как поднимаются показатели моей популярности из недели в неделю. Я смог достичь всех высот, и теперь мне нечего делать. Поэтому я играю в театре, блистаю в мюзиклах и снимаюсь в фильмах. Со мной разве что комиксы не рисуют. А поговорить о проблемах не с кем.       Когда я пытался сказать Дастину, как тяжело быть знаменитостью, он закатил глаза и засмеялся с моих слов. Для него естественно находиться в центре внимания, он с детства крутится в музыкальном бизнесе по ту сторону сцены. Я тоже закатываю глаза: «Нашёл, с кем разговаривать». Друг из Дастина хороший, но сострадание — не его конёк.       Макс почему-то занят другими делами. Заметив меня, прячет телефон за спину и неловко оправдывается. Переходит в наступление.       — Бенни, а ты что здесь делаешь?       — Что я делаю в своей же студии? — Макс переступает с ноги на ногу, трёт затылок и шепчет: «Да, не подумал». — Представь, подрочить на гитару пришёл.       — Бенни…       — Я помню, сдерживать себя.       Улыбка не тянется, и я остаюсь с то ли серьёзным, то ли уставшим лицом. Макс говорил об ограничениях в речи, привычки, от которых мне надо избавляться, чтобы случайно не сматерится на телевидении.       — Но знаешь, брат, им только это и надо, — абсолютно правдивая истина. — Эти телевизионщики хотят сделать шоу на мне, как тогда, пару лет назад. Ох надо же, я живой человек и умею материться! Пойми, я тоже не идеален. Я пью, матерюсь, сплю с незнакомыми девушками, удовлетворяя свои потребности. Разве что не курю, заботясь о своём сладком голосе. Наркотики — тоже бывало, ты меня знаешь. Но я ведь думал, когда достигну истинной славы, когда встану на вершину и посмотрю на других артистишек вниз, я смогу быть настоящим. Не этот экранный образ — это не я. Я думал, я верил, мне не придётся больше притворятся. Это так нечестно по отношению к себе, по отношению к фанатам, что они любят написанного журналистами и мной человека, просто героя красивой сказки. Это не моя жизнь.       Макс в два шага преодолел расстояние между нами, приложил ладонь тыльной стороной ко лбу и помолчал, задумчиво теребя губу. Никогда он не имел такой привычки, но с каких-то пор появилась. Возможно, от нервов. Когда на его плечи свалилась работа Виктора, помимо его помощи с музыкой, он заперся в студии и не выходил ночами, по утрам не открывая дверь для завтраков. Он перерабатывал, и мне было за него страшно, но всё обошлось.       — Ты, случаем, не заболел?       Брови напротив поднимаются, когда на губах появляется ухмылка.       — Я же серьёзные вещи говорю, Макс. Оставь свои шуточки.       — Глупости ты говоришь, Барт, глупости. Ты знаменит, богат, успешен и красив. Знаешь, сколько людей тебе завидует? Они с радостью обменялись бы с тобой жизнями. О чём ещё мечтать?       Он в задумчивости потёр подбородок и, нагло глядя в глаза, выдал:       — А может, ты мечтаешь о девушке?       — Девушке? Ха, не смеши. У меня были брюнетка, шатенка и рыженькая, и это за один вечер — вчерашний. Моя постель никогда не остаётся пустой.       «Но по утрам я просыпаюсь один в слезах».       — Глядите на этого волка, альфа-самца!       Макс засмеялся, и его смех эхом отразился у меня в голове и пустой груди.       — Наверное, я пойду, — прежде чем Макс успел остановить, я вышел из студии и помчался по лестнице вверх.       Читать комментарии под своими постами — единственное, что отвлекает от плохих мыслей.       Приходится ждать вечера, когда Виктор освободится. Моника на съёмках в другой стране — до неё не дозвониться.       С тех пор, как я стал знаменитостью — не тем мелким мальчишкой четыре года назад, хвастающим лишь сотней тысяч подписчиков, — время утратило весь свой смысл. То быстрое, когда, не успев обернуться, я встретил у дома толпу фанатов вперемешку с журналистами; то медленное, когда в скандалах смаковали каждый мелкий слушок и им не было конца; то застывшее, оледеневшее, в каком времени нахожусь я сейчас. Мне страшно, что я достиг потолка.       Пробило одиннадцать — и я схватился за телефон, набирая номер Ван Арта. Он не берёт трубку сразу, обычно спустя пять гудков.       «Когда раньше, — всплывает в памяти горькой обидой, — брал мгновенно».       Его голос по ту сторону провода, за километры от меня, хриплый. Дыхание сбившееся. До меня быстро доходит, от чего я его отвлёк — мысли о поздней пробежке отбрасываю сразу.       — Не отвлёк?       Вопрос задан с ехидной усмешкой на губах, в сильном желании задеть, как бы мстя за то, что меня бросил. Что не дождался моего поцелуя.       Виктор глубоко вздыхает. Я представляю, как он трёт глаза и покачивает головой, не одобряя моё поведение, но вслух произносит вовсе не ругательства.       — Ты что-то хотел?       «Хотел? Я звоню тебе без особой цели. Я звоню тебе, чтобы сказать обо всём. Я хочу услышать твой голос, хотя бы на чёртовых пять минут за эту неделю. Я многого прошу, пытаясь оставить тебя рядом с собой лучшим другом? Я смирился с тем, что ты нашёл себе парня. Я смирился с тем, что это он. Я смирился с тем, что ты счастлив, понимаешь? Но меня душит, сам не знаю что. Весь кислород исчезает из воздуха, когда тебя нет со мной. Зависть, страх, одиночество — всё смешалось. Мне страшно».       — Я… нет, просто хотел услышать твой голос.       — Как мило.       «Назови меня по имени. Я больше не слышу его из твоих уст. Почему?»       — Виктор…       Я прикрываю рот рукой, подавляя всхлипы. По щекам неожиданно текут слёзы, неожиданно горячие.       — Бенни.       В груди разгорается нечто, что сжигает меня дотла. Через пять минут я умру от ожогов, оставленных мне жизнью и покинувшими меня людьми. Не доверяй никому.       — Виктор Ван Арт.       Он усмехается прямо в динамик.       — Ну чего?       — Можешь приехать?       Тишина. Она тянется слишком долго.       — Прости, сегодня не могу. — «Как я и думал». — Итан обещал устроить романтический ужин, он долго готовился. Ты же знаешь, у него обычно не бывает времени, вечно занят работой.       — Знаю…       — Поэтому я хватаю всё, что он мне даёт. Все те крупицы нашего совместного времени. Мне приятно находиться в его компании. С ним я чувствую, что наконец живу.       «Давай, добей меня».       — Бенни, ты меня понимаешь?       Хочется сорваться, закричать в трубку, покрыть Итана, и Ван Арта в частности, трёхэтажным матом. Но я сдерживаю эмоции в себе. Если долго сдерживаться, в конце концов платина рухнет. Всё, что я так долго выстраивал.       — Да, я тебя понимаю. Тогда я кладу трубку, у тебя ещё куча дел и подготовка. Удачного вечера, — произношу скороговоркой.       Закрывая лицо руками, я ложусь на кровать и отдыхаю. Но мыслей становится только больше.       Выветриваю их, быстро найдя девчонку и слыша её стоны над собой. Кровать скрипит.       Вторую девчонку зажимаю у стены, но не отпускает.       Макс находит меня в баре пьяным.       Я вечно помню обрывками те моменты, в которых алкоголь затуманивает разум. А может, эти короткие обрывки и есть моя жизнь. Написание альбома, тур, интервью — всё по кругу. Несменные ночные танцы у бассейна с пеной, все девушки на одно лицо и в разных позах, комплименты лживы и лицемерны, услышанные сотню раз. «Я люблю тебя» стало для меня пустым сотрясанием воздуха. Скажи что-то, чтобы меня впечатлить.       Я опускаюсь на колени. Я кричу в микрофон о том, как мне одиноко, но меня не слышат. Бурные овации заглушают крик. Ты должен быть счастлив, дурень.       Концерты больше не доставляют удовольствие.       Я ищу новый смысл жизни, раз музыка перестала им быть. Я потерян. Друзья даже не догадываются о моём состоянии. Но мне плохо от того, что я популярен.       Жизнь перестала быть лёгкой. Не то, чтобы она когда-то такой была, но терпимой. Сейчас же уровень сложности подскочил до максимума. Как мне справляться со слухами? Как одолеть сплетни? У меня так много ран, которые нужно зашить, но жизнь продолжает наносить удары.       Достигнув всего, я думал, что буду счастлив. Награды на полках блестят, добытые благодаря фанатам и друзьям. Но в скандалах фанаты становятся на сторону общественности, друзья заняты более важными вещами, обустраиваясь в купленных недавно домах и дарящие тепло своим партнёрам.       Я верил в любовь, я верил в друзей, но разочаровался.       Я застрял между прошлым и настоящим, мечтая вернуть наши отношения на ту стадию, на которой мы находились.       Мне не с кем бороться за звание лучшего. Мне некому что-то доказывать. Наград для меня не осталось, как и неизведанных звучаний.       Это не то, чего я хотел.       Помогите мне кто-нибудь, мне плохо.       «Как ты себя чувствуешь?» — спросите меня, кто-нибудь.       Я сбился со счёта. Какой сейчас день недели? Доктор, какой бы ни был день, выпишите мне таблетки от чувств.       Я набираю Виктора несколько раз, не заботясь о том, что на дворе ночь. Раньше он бы взял трубку. Его голос звучал бы обеспокоенно. Он бы пообещал приехать.       Я набираю длинное сообщение, которое тут же стираю, не перечитав.       Он не приедет, ведь у него есть парень. Виктор не приедет, ведь у него есть Итан. Виктор теперь счастлив, оставь его в покое. Перестань гонятся за прошлым. Потеря друга — твоя вина.       Я боюсь звонить Максу, зная, что он будет ругаться. Дастин выключает телефон на ночь, а Монике рано вставать на съёмки. Не стоит их беспокоить. Мои проблемы не так важны.       Я взял таблетки, что прописал мне доктор.       «Избавиться от чувств», — приказы поступают из мозга прямо в руки.       Я открыл банку и высыпал их на тарелку, крупицы разрядки. Не думая ни о чём, кроме желания потерять эмоции, я проглотил каждую. Воду я выпил из-под крана, зная, что позже будет болеть живот.       Уже не будет.       Я бы хотел, чтобы со мной рядом кто-то находился. Я бы хотел вновь увидеть друзей, в последний раз, услышать их голоса. Они будут плакать?       Дастин старался меня поддерживать, как только мог. Популярный мальчик, забравший у меня девушку. Он объяснял, что она меня любила, но я запретил эту тему, и мы больше её не касались. Ни разу за четыре года. Дастин умел веселиться, тормошил меня и знакомил с интересными личностями, кем когда-то я восхищался, а теперь встал на один уровень. Мы на одной ступени. Дальше тупик.       Дастин мне дорог.       С Моникой мы познакомились в поцелуе. Судились из-за той самой фотографии, развешенной по всему городу, и отмечали успех в кафе. Вначале она не поладила ни с кем, кроме меня. Мы проводили душевные разговоры под гитару. Именно я учил её играть. А затем остальные разглядели в ней личность, в которую, узнав, обязательно влюбишься. Моника редкий человек за столом, но горячо любимый.       Мне дорога Моника.       Макс не покидал меня с детства, защищал от хулиганов в школе и давал списывать домашние задания, хотя у него было куча ошибок. Мы вместе получали двойки, прогуливали. Вместе отбывали наказания. Играли в футбол и взрослели. Макс чёрствый, когда выросли, стал меня подкалывать. Но я помнил его беспокойство, когда мы поссорились из-за девушки и хотели разорвать контракт. Он познакомил меня с Виктором.       Мне дорог Макс.       У Виктора никогда не знаешь, что на уме. Холодный, собранный, иногда любит дурачиться и пинать столы, чтобы бутыль указала на кого ему интересно. Виктор смиренно играл роль подушки для слёз и психолога. Если ссорился со мной, то сильно. Невыносимо слышать, как он со мной не разговаривает. Обычно во время обиды, как наказание для меня. Теперь Виктор обзавёлся парнем. Я не люблю Итана, но уважаю, так как он делает моего друга счастливым. Мне жаль, что на его месте не я, но четыре года в бешеном темпе ради карьеры — чего ещё я ожидал?       Виктор дорог мне.       Все вместе они мне дороги.       Невыносимо проводить время без них. Мы видимся всё реже и реже. Лучше уйти по-английски, чем дожидаться, когда наше время сократится до нуля.       Мне начинает казаться всякое, когда веки наливаются свинцом. Касания сквозь одежду жёсткие, чуть ли не впиваются ногтями. Всё тело покалывает. Кто-то из моих друзей стоит рядом, вызывая у меня улыбку и слёзы.       Но это не иллюзия, не обман. Виктор действительно здесь. Я кладу голову на его плечо и лью слёзы. Соль впитывается в ткань. Виктор часто дышит, что-то кричит в телефон и прижимает меня к себе крепче.       — Ты пришёл? Ты действительно пришёл?       Говорить больно, и с каждым словом я улетаю от реальности всё дальше. В глазах двоится, голова кружится. Тошнит.       — Молчи, Бенни.       Он что-то запихивает мне в рот, даёт запить водой. Я выплёвываю, и он злится.       — Хватит с меня таблеток.       Из горла вырывается то ли смех, то ли кашель, то ли надрывный плач. Виктор гладит по спине своей большой ладонью. От него веет домашним теплом и парфюмом с запахом роз.       — Бенни, ты не должен умирать, — твёрдо говорит он, желая то ли себя убедить, то ли меня успокоить. — Ты не должен, слышишь меня?       — Вик, мне так хреново…       Когда я его в последний раз так называл? Это право осталось за твоим парнем.       — Барт. Эй, Барт!       Начинают звучать голоса фанатов, новостные заголовки, слившиеся в единый гул. Какофония звуков. Океан, прибой солёной волны. Мне просто шумно и плохо. Хочется закрыться от звуков, от мира. Прижаться к Виктору, вжаться в Виктора. Хочется не быть.       — Бенни, что ты наделал?       Его голос на середине ломается. Я слышу плач. Ему тоже страшно, как и мне. Но у него есть, кто о нём позаботится. Я свой шанс упустил.       Виктор гладит меня по щекам, обещает проводить больше времени со мной и сделать более разгруженный график, разобраться со слухами и засудить каждого, кто их распространял. Он обещает всё, что приходит в голову. А затем просто молча плачет.       Через силу я поднимаю голову и смотрю в глаза, красные от слёз. Превозмогая боль, тянусь выше и ближе. Он подаётся навстречу и шокированный, спрашивает, чего я хочу.       «Лишь бы он правильно понял, — мысль крутится в голове мантрой. — Лишь бы он вспомнил».       Я мягко касаюсь его губ своими губами, даже не прикрывая глаза в поцелуе. Наблюдаю, как его ресницы, намокшие ежиными иглами, подрагивают. Он боится закрыть глаза и не заметить, как мои тоже закрылись, поэтому целует осторожно и не отводя взгляда. Его губы такие же мягкие, податливые, как и тогда, кто бы мог подумать. Отдают чужим вкусом, как, наверное, и мои.       Я жил неправильно, сам упустил своё счастье и сосредоточился на карьере. Ради чего? Дома с бассейном и ежедневными вечеринками с алкоголем? Ради людей в окружении, кому нужны лишь мои деньги? Ради фанатов, которые покупают альбомы, но со мной не взаимодействуют, набирая на новостных сайтах гневные комментарии под очередной сплетней? Ради журналистов под окнами и глупых вопросов в микрофон? Ради чего?       Под громкий крик Виктора сознание покидает меня.