Мне не больно

Руки землей перепачканы. Вот-вот хлынет дождь. - Я соболезную. Еще одна чужая рука на плече. Повтор, пауза, повтор. Как заевшая, сука, пластинка. Им жаль. Им всем очень-очень жаль. Они должны об этом сказать - так положено. - Она была прекрасным человеком. Крепись. Под ногами, рядом с кромкой туфли дождевой червяк извивается, корчится кольцами. Наступить? Чэн поднимает глаза, всматривается в строгое лицо мужика, которого видит впервые в жизни. Этому тоже жаль. И он ответа ждет. У Чэна ответа нет. Есть хорошее воспитание, безупречные манеры и идеальное знание этикета. Его этому едва ли не с рождения учили, вдалбливали в голову, чтобы в любой ситуации был правильный ответ. Все рассказали, кроме того, как отвечать, когда соболезнуют, что еще пару дней назад у тебя была мать, а теперь есть только вот этот холмик земли, заваленный цветами. Чэн кивает. В десятый раз отирает о брюки перепачканную землей ладонь. Все еще грязная. Мерзотно, невыносимо грязная. Тот, кто придумал традицию с бросанием комьев земли на гроб, был изощренным садистом: сначала самые близкие. И получается оглушительно громко. И получается с грязной ладонью - до самого конца, пока все, кому жаль, не уйдут. - Прекрати, - отец даже головы не поворачивает, смотрит прямо перед собой. - Сейчас же. Дома отмоешь. Прекрати: в семье Хэ мужчины не плачут. Прекрати: в семье Хэ мужчины не теряют контроль. Никогда. Плевать, что мужчине всего двенадцать. Первые капли с неба. Редкие и тяжелые. За спиной тихий хлопок - кто-то открывает зонт, держит над его головой. По кладбищу бродит колючий ветер. Повтор, пауза, повтор. Еще человек тридцать осталось. Червяк под ногами в узел завязывается и исчезает под подошвой лакированной туфли. Чэн опускает расслабленные руки по швам, снова кивает. Вздрагивает, когда по-детски пухлая ладошка крепко сжимает его палец. Косится на макушку младшего брата, сжимает в ответ. Тянь пока не знает, что в семье Хэ мужчины не плачут, но Тяню не плакать легко: он пока просто не понял. ...Когда его впервые приносят в дом, Чэн только вздыхает тяжело: и зачем он им понадобился? Зачем они его притащили? Такого вот: красная сморщенная рожа, глаза дурные и перекошенный беззубый рот. И орет же, орет, не замолкая, аж подходить страшно. Но Чэн все равно подходит. Из любопытства. Любопытство в его неполные шесть лет на отлично развито. Потом начинает подходить уже просто по привычке. Потом, потому что похвастаться хочет: смотри, я крут, я жабу поймал. Сам поймал, в саду, пойдем покажу. "Пойдем покажу" и "давай расскажу" занимают топовые места в том, что он вообще произносит. Пугаться и оборачиваться, если за спиной вдруг не слышен топот маленьких ног - становится самой естественной вещью на свете. А еще его можно тискать. Самого Чэна давно никто не тискает: у них так не принято. Мать дважды в день целует в щеку: желает доброго утра и спокойной ночи. Отец легонько сжимает плечо и улыбается, глядя в глаза. Чэн ждет и того и другого больше, чем прогулок на яхте по выходным, но ласка, в отличие от прогулок, строго дозирована, чтобы не баловать. А в остальном в их доме все хорошо. До определенного момента он даже не задумывается, откуда это "хорошо" берется. Знает, что его отец - уважаемый человек. Знает, что их семья - одна из самых богатых в городе. Знает, что однажды он или Тянь унаследуют бизнес отца. Скорее всего - Тянь, на Чэна у отца надежд немного, несмотря на то, что он один из лучших учеников в его дорогущей элитной школе. Несмотря на то, что Джинхей - жуткий мужик с переломанным носом - хвалит его каждый раз после того, как гоняет по рингу или сдергивает защиту с ушей в тире. Несмотря на то, что он старше. Отцу виднее. Отец уверен: Чэну не хватает "стержня". Чэн понятия не имеет, где этот стержень в его теле располагается, но Чэн не против: для Тяня не жалко, пусть забирает, а он мечтает поступить в медицинский и спасать жизни. Это гораздо интереснее, чем то, чем отец занимается: к нему часто приходят какие-то люди, и он подолгу закрывается с ними в кабинете. Одни - в строгих костюмах и галстуках, вышколенные, заискивающие. Другие - с татуировками по всему телу и холодными глазами. Два разных мира. Пересеклись эти миры в тот день, когда дул колючий ветер и тяжелые капли срывались с неба, когда под ногами червяк корчился, а плакать было нельзя. Туда все пришли в костюмах. И все соболезновали. Никто не спрашивал, что произошло, об этом позже даже в газетах писали так сухо, будто букв пожалели: взрыв частной яхты в заливе, гибель жены известного бизнесмена. Никто не спрашивал, что произошло, а Чэн хотел, чтобы спросили. Чтобы кому-нибудь, хоть кому-нибудь, - пожалуйста, господи, - рассказать, как страшно просыпаться от жуткого грохота и задыхаться от едкого дыма. Как страшно нестись по горящему полу, обжигая босые стопы: "Тянь!" Тянь - вечная заноза в заднице. Тянь - пухлые ладошки и лезущая в глаза челка. Тянь: "давай отпустим жабу, жалко же". Тянь: - Я без тебя не уйду! - Прыгай. Тянь, прыгай! Плыви вон туда, огни видишь? Это берег. Совсем близко. Конечно, есть еще один круг. Конечно, я сразу за тобой. Быстрее, Тянь. До берега близко не было. И круга второго не было. Они там остались - на белоснежном носу яхты, который полыхал пламенем и плевался в небо копотью. На котором снова рвануло, ударило в спину волной раскаленного воздуха и выбросило за борт, в воду. Холодную, темную, жадную: она все ниже и ниже тянула, утаскивала на глубину. А потом кто-то тянул за шкирку вверх, и ворот футболки больно впивался в горло. Кто-то тянул туда, где все было ярко-оранжевым, огненным, но можно было дышать. А потом он лежал на песке, сыром и мягком, с обожженной рукой, с разрывающимися от боли легкими и крепко закрытыми глазами. Он не собирался их открывать, не хотел, но рядом плакал Тянь. Тянь - вечная заноза в заднице. Тянь - пухлые ладошки и лезущая в глаза челка. Тянь: "давай отпустим жабу, жалко же". Тянь - тоже на сыром песке, с мокрыми волосами и одеялом на плечах, уткнувшись лицом в колени. Полицейские мигалки на пристани, куча людей и все мимо. Отец с белыми губами, рядом Джинхей. Парни из их охраны. И только мамы нигде нет. На горизонте ярким пятном догорала яхта. Один из тех, кто приходит в их дом в костюме и галстуке, с непроницаемым лицом говорил что-то собравшейся толпе журналистов, те щетинились на него микрофонами, задавали вопросы. Выла сирена скорой. А Чэна замкнуло на одном-единственной звуке: Тянь плачет. Замкнуло так крепко, что в ближайшую неделю он не может отпустить его руку и сам перетаскивает детскую кроватку в свою комнату. Замкнуло так крепко, что отец, наблюдая за этим, не говорит ни слова. Он вообще все больше молчит, и Чэн, однажды ночью проходя мимо его кабинета, вздрагивает, услышав голос, от которого за месяц отвыкнуть успел. Голос спокойный, ровный, едва ли не равнодушный. Голос задает вопросы собеседникам, уточняет: все ли мертвы? Все ли из тех, кто посмел, из тех, кто был хоть как-то причастен. Голос смягчается, просит: - Хэ Чэн, зайди. Он заходит. Стоит у книжного шкафа, смотрит во все глаза на отца и пятерых мужчин, слушает молча. Три простых факта: это не партнеры по бизнесу, его отец не зарабатывает на красивую жизнь строительством недвижимости, взрыв на яхте не был несчастным случаем. Три простых факта. Три слагаемых. В сумме - жуткое слово: триада. Когда они уходят, отец кивает на стул напротив, сцепляет пальцы в замок и долго говорит с ним за закрытой дверью. Рассказывает о гигантской паутине, которая по всей стране растянулась и о городе, который однажды будет принадлежать Тяню.

***

За последующие пять лет ничего в его жизни не меняется. Все тот же огромный особняк, все та же элитная школа. Разве что Джинхей на тренировках лупить начинает в полную силу, да Тянь теперь все реже прибегает в его комнату ночью. Но смотрит все с тем же не угасающим обожанием во взгляде, когда помогает задуть свечки на торте: - Семна-а-адцать, какой же ты ста-а-арый. Смотрит с тем же не угасающим обожанием, сидя на берегу реки неподалеку от дома и прижимая к себе мокрого, тощего щенка. Стучит зубами: - Спасибо, - и помогает заклеить порез на шее пластырем. - Оставим его? Оставим же? Он носится с этим щенком весь день. Кормит, купает, сушит, тащит свои старые игрушки, найденные в кладовой. Машет рукой, стоя на газоне перед домом, орет во всю глотку: - Давай назовем его Минж? Чэн, сидя в шезлонге, улыбается, потирая пальцами заклеенную шею - надо же, кровища рекой лилась, а совсем не болит. Поворачивается к отцу и по выражению лица все понимает. Понимает раньше, чем он успевает открыть рот и сказать: - Ты не должен был ему разрешать. Подбирать мусор - дурная привычка. Избавься от собаки. - И куда мне его деть? - Не знаю. Ты создал проблему, ты и реши. ...У Би в доме все по-другому. Вместо лестничного марша из белого мрамора - три ступеньки скрипучие, вместо идеального газона - крошечная клумба с бегонией, новый телик в кредит, который, - вот счастье, - почти выплатили, и который чуть меньше того, что Чэн получает в день на расходы. У Би и в жизни все по-другому. Отец, с которым можно сидя на веранде выпить холодного пива, подработки по выходным, оценки ниже среднего, мотоцикл, который он уже год пересобрать пытается, и руки вечно в мелких порезах и ссадинах. Чэн думает об этих руках слишком часто и слишком много. Думает, едва ли не со дня знакомства пару лет назад. Случайного, в парке: у Чэна зажигалка сломалась, он подошел, попросил, а Би зачем-то взял и улыбнулся от уха до уха. Протянул свою на раскрытой ладони. Порезы, мозоли, царапины, ссадины. Самые красивые руки на свете - это Чэн уже позже понял. Би вытирает их тряпкой, забирает щенка, фыркающего на запах машинного масла. Би снова - от уха до уха, своей белоснежной, под цвет волосам: младшая сестра год назад уговорила и выкрасила, а ему понравилось и оставил. - Это еще кто? - Это Минж. Возьмешь себе? - Откуда он у тебя? - Так возьмешь? Би возьмет. Би за собой тянет: мать запеканку делает, но Чэн только головой трясет: - Я не могу, Би, мне вернуться побыстрей нужно. Кивает и в доме скрывается, ни о чем больше не спросив, а Чэн, оставшись один в гараже, улыбается, когда слышит девчачий вопль, полный восторга, и приглушенные голоса родителей Би. И, прежде, чем уйти, оставляет на колченогом стуле пачку сигарет: у Би своих никогда нет и денег на них тоже нет, поэтому Чэн их каждый раз здесь ненароком забывает. ...Дверь в кабинет приоткрыта, бьет по глазам вертикальной полоской света. - Хэ Чэн! Зайди. На столе аккуратная стопка бумаг - уголок к уголку. Стакан бурбона с подтаявшим льдом. Инкрустированный золотом "Паркер" в холеных пальцах послушно выводит замысловатую подпись на документе. - Это так сложно: убить щенка? - Это бессмысленно. - Правда? - локтем на столешницу, большим и указательным по уставшим векам. - Как думаешь, кого он притащит в дом в следующий раз? От кого придется избавляться? - Это всего лишь щенок. А он всего лишь мальчишка. - Он никогда не был всего лишь мальчишкой. Ты прекрасно знаешь, какое будущее его ждет. Может быть, хочешь занять его место? Чэн молчит в ответ. Чэну семнадцать. Он не хочет занимать никакое место. Он хочет в медицинский и спасать жизни. Он хочет нестись на мотоцикле быстрее ветра и смотреть на чужие руки в порезах и ссадинах. А Тянь, блять, хотел собаку. Тянь - вечная заноза в заднице. Тянь - пухлые ладошки и лезущая в глаза челка. Тянь: "давай отпустим жабу, жалко же". ...Тянь не разговаривает с ним неделю. Не разговаривает с того самого утра, когда, обегав все окрестности, явился домой взмыленный, с раскрасневшимися щеками и волосами, липнущими ко лбу, и спросил сорванным от крика голосом: - Где мой щенок? - Закопал. Он, глупыш, думал, что это шутка. Просил помочь найти. Потом просил сказать правду. Потом просто молча объяснения слушал: - Не тащи в дом мусор. Отец этого не любит. Запомни это сейчас, чтобы не пришлось жалеть потом. Если хочешь - заведи другого, попроси Джинхея, он поможет выбрать и родословную проверит. Больше Тянь ни о чем не просил. И самое жуткое - не плакал. Ушел во двор, прошелся по газону, собирая в картонную коробку раскиданные игрушки. Чэн наблюдал за этим, стоя у окна на втором этаже. Теннисный мяч. Резиновый брелок в виде пончика. Лента с завязанным на конце бантом. Атрофия сердца. Отец его даже заметил не сразу: в кабинет без стука входить запрещено, а Чэн не постучал - Чэн просто забыл. И все что хотел сказать - тоже забыл. Постоял рядом с его столом. Стопка бумаг. Стакан виски. Инкрустированный золотом паркер. - Да, я хочу занять его место. Он даже не ответил: вскинул глаза, посмотрел долгим пытливым взглядом, кивнул. И жизнь вернулась в прежнее русло. А потом как гром среди ясного неба: ты уезжаешь. Так надо, обучение. Тяню ничего не обещать, с друзьями не прощаться, вещей с собой - по минимуму. Чэн швыряет эти вещи в сумку, хочет злиться, но злости нет. Есть совершенно дурацкие мысли: Тянь никаких обещаний от него не ждет. И еще: он так и не отнес Би барахло, которое купил для щенка. А там кредит за телик до конца не погашен. И сигареты у него, наверняка, уже кончились. И руки у него вечно в царапинах-ссадинах. Когда Чэн вернется, он уже мотоцикл дособирает: улыбнется с крыльца и покататься предложит. А Тянь его уже простит. Они понесутся втроем за загородной трассе быстрее ветра, а Чэн будет сзади сидеть и смотреть одновременно на них двоих. ...Джинхей говорит, это учебный центр. Говорит, не глядя в глаза, поджав губы и крепко сжимая руль, когда они минуют первый контрольно-пропускной пункт. Горы. До ближайшего города - сотни километров. Бетонный забор по периметру, сверху - колючая проволока. Остановившись у второго, выходит из машины, помогает достать из багажника сумку: - Ты можешь уйти отсюда в любой момент. Скажешь, что хочешь поговорить с Хуаджином. Ему скажешь, что хочешь уйти. Тебе необязательно оставаться здесь. Есть еще Тянь. Запомнил? Хуаджин. В любой момент, Чэн, хорошо? Чэн забирает вещи, удивленно хлопает по плечу, когда Джинхей обнимает его. Впервые в жизни. - Хорошо, - и идет к воротам. Встречает его лысый мужик со шрамом во все лицо, на которого даже Чэну с его ростом приходится смотреть снизу вверх: - Первое, что тебе нужно уяснить во избежание неприятностей: отсюда невозможно сбежать. - Я не собираюсь сбегать. В этом просто нет необходимости. Он может уйти в любой момент - так Джинхей сказал. Он может уйти в любой момент - есть же еще Тянь. Тянь - вечная заноза в заднице. Тянь - пухлые ладошки и лезущая в глаза челка. Тянь: "давай отпустим жабу, жалко же". Чэн идет следом за Лысым по территории: бетон и песок. - Расписание не меняется последние сто лет. Читает краем глаза список дисциплин, выдолбленный на каменной стене, в которую Лысый тычет пальцем: круг, иностранные языки, голодная драка, этикет. Чему здесь, блять, учат? Понимание приходит следующим утром. После бессонной ночи в комнате три на четыре, больше похожей на камеру. Понимание приходит под палящим солнцем, среди песка и бетона, в разношерстной толпе из тридцати человек.

***

Он открывает дверцу машины, ставит ногу на плитку и зависает: здесь ничего не поменялось. Особняк, дорожка, зеленый газон. Все как прежде. Отец выходит встретить лично: стоит в конце подъездной аллеи, заложив руки за спину. - Здравствуй, сын. Тянь тоже выходит: на веранде, рядом со ступенями останавливается, сверху вниз смотрит. На целую голову выше, чем был. Плечи широкие, и нет больше пухлых ладошек. У него губы судорогой дергает, и Чэну на одну короткую секунду кажется, что сейчас он сорвется с места, слетит со ступеней, раскинув руки, и вцепится мертвой хваткой. Но Тянь не срывается. Кивает сухо и молча уходит в дом. Не спускается к ужину. Отец бы, наверное, тоже предпочел не спускаться. Но не может себе этого позволить. Насторожено наблюдает за каждым жестом: - Я не думал, что ты останешься там до конца. Я горжусь тобой. Отдыхай, и я начну вводить тебя в курс дел. Я рад, что ты снова дома. Тянь приходит поздним вечером, по-мышиному тихо, без стука. Стоит за спиной, Чэн в отражении зеркала видит. Хорошо, что успел спрятать шрамы под шелком рубашки. - Уходишь? - Я ненадолго. - Где ты был? - Проходил обучение. - Твой телефон не работал cо дня отъезда. Два года, Чэн. - У них своеобразные правила. Пользоваться мобильной связью запрещено. Видеться с посторонними запрещено. Разговаривать с другими участниками запрещено. - И чему тебя там учили? Убивать. - Разному, Тянь. Общие дисциплины... Иностранные языки, алгебра, физика... - Спортивные нагрузки... Круг: шесть противников, ноль шансов остаться на ногах. Голодная драка: двое суток в карцере на воде, спарринг под палящим солнцем. - Этикет. Сразу после "голодной драки": идеально сервированный стол со множеством блюд. Не сможешь поддержать светскую беседу, перепутаешь вилку, будешь есть слишком жадно - возврат в карцер, два дня на воде, спарринг под палящим солнцем. Еще и еще раз. Пока не получится. - Это было хорошее место? - Да, оно считается одним из лучших в мире. - Меня туда тоже потом отправят? - Нет. Тебя нет. Ты можешь отправиться, куда пожелаешь. У тебя огромный выбор. Кивает, засунув руки в карманы, и лениво отлепляется от стены. Уже до двери доходит, но, взявшись за ручку, не выдерживает: - А у тебя выбор был? Ты прекрасно знаешь, какое будущее его ждет. Может быть, хочешь занять его место? - Конечно, Тянь. Был. ...Вместо лестничного марша из белого мрамора - три ступеньки скрипучие, вместо идеального газона - крошечная клумба с бегонией. Кредиты давно погашены. А из щенка вымахал огромный пес с веселой мордой. - Чэн?! Господи, Чэн! У него улыбка от уха до уха, и волосы все такие же белоснежные. У него все хорошо. Работает, учится. У него мотоцикл - нет, не собрал, купил. Подержанный, но, черт возьми, просто летает. Он на нем в городских гонках участвует. Чэн улыбается, обещает прийти посмотреть. Обещает познакомиться с его девчонкой. Би говорит: очень красивая, хорошая, добрая. А Чэн смотрит на его руки: шрам от пореза на большом пальце так и остался. И все. Ни царапин, ни ссадин. Все.

***

За окном дождь стеной поливает. У крыльца такси ждет. Тянь, прикрыв голову капюшоном, тащит огромный чемодан по ступеням. Тянь - вечная заноза в заднице. Тянь - пухлые ладошки и лезущая в глаза челка. Тянь: "давай отпустим жабу, жалко же". Тянь: - Плевать мне на традиции, я в этом дерьме не участвую. Отец, стоя рядом, наблюдает за этим сквозь мокрое стекло. Вздыхает: - Мне жаль. Тянь спешит - холодно. А еще у него там, впереди - целая жизнь. Чэн улыбается, перекатывается с пятки на носок, разминает пальцы на левой руке: в плохую погоду старые переломы всегда ноют. - А мне не жаль.