Кулинария моя страсть

В феврале Сэм хоронит сестру. А Майлз теряет своих родителей. — Добро пожаловать домой, — говорит ему Баки, и он не уверен, что это то, что нужно сказать осиротевшему Майлзу. Но он говорит именно это, когда открывает дом. Майлз отнюдь не глуп, он благодарит за гостеприимство и закрывается в своей комнате. Он уже знает, что его ждёт. Поэтому за ужином молчит. Также молчит, когда Сэм наливает ему чай и протягивает десерт. — Я надолго вас не потревожу, — произносит почти себе под нос. Значит, вот он о чём думает. Сэм хмыкает и смотрит на Баки. Тот с растерянностью сжимает под столом его руку. Никто не знает, что нужно говорить в определённых ситуациях. Никто вообще не знает, как нужно себя вести. Все действуют по наитию. Так делает и Сэм. Ведь Джефферсон Дэвис-Моралес тоже мёртв. Наверное, именно это кто-то из них и должен произнести вслух. Потому что из этого факта вытекает очевидное… — Послушай, Майлз, — Сэм откладывает столовые приборы, а в горле начинает першить. Он наливает себе воду, пока Майлз вопросительно смотрит. Ну? — Ты не поможешь мне завтра с обедом? * И вот Сэм делится с ними секретом. Секрет этот звучит внушительно только тогда, когда они сидят за столом почти в гробовой тишине. Сэм, значит, думает, что сейчас действительно подходящее время, чтобы начать говорить. — Из всего, — это звучит, как аксиома, — совершенно точно из всего можно сделать котлеты. Сегодня на обед рисовые шарики. Вчера — котлеты из чечевицы. Баки помнит ещё картофельные лепешки и что-то, что должно было быть котлетами, но больше напоминало кашу. И на вкус это было, пожалуй, неплохо. Но о виде Баки предпочёл бы промолчать. — Из всего, — повторяет важно Сэм. И дальше Баки слышит целое откровение, из которого следует один примечательный факт: мука и что угодно — это идеальная смесь для котлет. Баки кивает, но мысленно содрогается. Кажется, его желудок совершенно точно не согласен с Сэмом. А Сэму нормально. Он сидит и ест рисовые шарики в панировке. Жизнь у Сэма, очевидно, удалась. Да причём настолько, что он никак не может спать — настолько вот «счастлив». * Баки предполагает, что теперь они… семья? * Были дни (а за ними ещё череда других дней), когда они ели один только рис. Уилсон тогда учился правильно его обжаривать со специями. Он экспериментировал, а Барнс приспособился так пережевывать и глотать пищу, чтобы не замечать температуру и вкус. Тогда ему казалось, что эти дни никогда не закончатся, а вот теперь он сравнивает эти дни с переживаниями. Если бы хорошее тянулось также, как рисовые дни, люди были бы куда счастливее. Вот так легко Баки сравнивает простые вещи со сложными. — Что хочешь на завтрак? — Сэм забирает его кружку с недопитым чаем. Баки задумчивым взглядом скользит по потолку. Что знает Баки наверняка: ещё одну рисовую неделю он не переживёт. Поэтому он говорит первое, что приходит к нему в голову: — Что угодно, кроме риса. * — Знаешь, какой завтра день? — зачем-то спрашивает у него Сэм. Чтобы было ясно: они оба заняты. Баки не совсем понимает, почему именно в их постели должны звучать какие-то даты. Будто их жизнь — это скопище определённых дней. — Полагаю, обычный, — Баки, пусть Сэм и не понимает, сейчас язвит. Его голос был бы полностью пропитан ядом, если бы не рука Уилсона, надавливающая под яйцами и заставляющая Баки стискивать зубы. — Ну и к чему ты начал? — К тому, что завтра день твоего рождения. — Как завтра? — Вернее, уже сегодня. Я просто хотел сказать… с днём рождения? «Что за» у Баки звучит, как протяжное «да, Сэмми». В общем, да. Он снова забывает о своём дне. * Что происходит на кухне, Баки решает не узнавать. Там — шум и только. Двое людей умудряются навести такой беспорядок и оглушить его криком и смехом, что когда он всё же решает вмешаться, Сэма и Майлза оказывается уже не спасти. — В ванну, быстро, — командует Барнс, а сам остаётся посреди кухонного боя мукой. Пока он всё убирает, сам становится белым-белым. Сэм потом ещё целый вечер вычёсывает муку из его волос. Зато торт получается вкусным. Просто отменным. — С днём рождения, — повторяет Сэм. И Баки смягчается. Его недовольство сходит на нет. Совершенно. А Сэм продолжает его подкупать: — Знаешь, а твой приказной тон очень даже заводит. Баки, если честно, даже рад на это купиться. То есть — а кто его осудит? У него праздник и никто не помешает ему подхватить Сэма под бёдра, прижать его к стене и запустить руки под одежду. * Майлз, значит, сохраняет спокойствие. А вот Баки никак не может быть таковым. То есть, спокойным. Он обычно всегда сдержанный и дружелюбный, порой позволяет себе несколько саркастичных шуток в месяц. Но это! Нет, это он никак не может проигнорировать. Хотя бы по той причине, что это самое никак не отлепляется от его рук. — Что это? — Баки с трудом раздвигает пальцы. Майлз неловко поджимает губы и голову вжимает в плечи. Баки никак не может отцепить липкую дрянь от своих пальцев. — Это паутина? — и восхищённо, и поражённо спрашивает Барнс. Потому что да, это, определённо, паутина. Очень крепкая и липкая. И она вылетела прямо у Майлза из запястья. — Не говори Сэму! И это единственное, что сейчас его волнует? Баки всё ещё не может успокоиться. А это важно: Баки, вообще-то, всегда спокоен. — Что ему не говорить? Что ты во сне кричишь, а потом стреляешь паутиной? Майлз кивает серьёзно. На этот месяц Барнс тратит слишком много сарказма, что теперь люди его не понимают. — Значит так. Сейчас я отмываю руки, иду спать, а утром нас ждёт серьёзный разговор. — Да, сэр. * — Что ты там так долго делал? — Занимался непотребствами, о которых тебе лучше не знать. — О, правда? Тогда надеюсь ты хорошо вымыл руки. — И не надейся. * Любая дружба начинается с чего-то общего. У кого-то это взгляды, у кого-то увлечения, а вот у Баки и Майлза — секрет. Поначалу он кажется небольшим. Они из-за этого врут Сэму, что Майлзу время от времени всё ещё снятся кошмары (и это не совсем ложь). Потом секрет приобретает формы побольше. И становится секретищем. Баки ведь тайно водит Майлза на борьбу и в ЩИТ, где его осматривают врачи посолиднее тех, что сидят в больницах. — Ваш сын, — говорит ему секретарь. И Баки кажется, что в такой крупной организации должны знать: у Баки нет семьи, он родом из 1917. И уже давненько он сожительствует с Уилсоном. И да — он всё ещё столетний мужик. — Он в порядке. Ему повезло, что мутация его не убила. Мы дадим вам номер частной школы, где учатся другие мутанты. Полагаю, в обычной школе ему теперь придётся нелегко. Майлз, конечно, выступает против этого предложения. Но номер Барнс берёт лишь на всякий случай. И пока этот случай не наступает, они просто живут. * Барнс прислушивается. В соседней комнате уже неделю не стоят крики. * Что странно, о детях Баки никогда не мечтал. Может, он и смотрел на семьи с детьми и его сердце, так или иначе, пропускало удар-другой, но он точно никогда не хотел и не собирался заводить семью сам. А теперь? Он думает об этом ровно до той минуты, пока Майлз не называет его дядя Джеймс. То есть, это даже близко не «папа», и вообще не стоит рядом с понятием семьи, но в тот момент Баки снова чувствует — он дома. И, кажется, у него аритмия. Нужно самому сходить к врачу. * Их прикрытие летит к чертям собачьим намного раньше того момента, когда Сэм достаёт из стиральной машины костюм. — Тоже мне герой, — хмыкает Сэм, — черный костюм стирает с белыми носками. А кто потом будет их в отбеливателе замачивать? Конечно, я. У Баки душа в пятки уходит. А Сэм, значит, продолжает ворчать. И не из-за костюма и ночных вылазок из дома раз в неделю. Не из-за борьбы и тайн. Он ворчит из-за стирки. Из-за неправильного обращения с тканью. — Я больше не стану спасать твои носки! — говорит Сэм, когда вручает Майлзу посеревшую ткань и его мокрый костюм. — Значит, если можешь вязать преступников, то уж наверняка сможешь ходить в серых носках. Они так и стоят в коридоре, пока Сэм гордой походкой уходит в гостиную. И неужели они оба могли полагать, что от этого человека что-то можно скрыть? Баки всерьёз начинает опасаться, что он всеведущ. И что читает мысли. А, может, проникает в сны? * — Почему не сказал? — Было забавно смотреть на то, как вы пытаетесь оправдаться, как ищите самые правдоподобные варианты. Но что важнее… это сблизило вас. Пусть я и осуждаю секреты, но это я спущу вам с рук. Тем более, вы действительно полагали, что никто из ЩИТа не позвонит мне? Я официально его опекун. * В конце концов обоюдно решают, что частная школа — хороший вариант. Баки даже немного жаль расставаться с Майлзом, но тот как и раньше обещает приезжать на каникулах. Обещает разыгрывать и — вообще-то, он будет жутко по ним скучать. — Мы по тебе тоже, — Баки даёт Майлзу звонкую «пять». Потом провожает до двери и где-то там на пороге оказывается заключён в объятия. — Типа. Ну. Люблю вас? И с этим садится в такси. Даже ответ не хочет слышать, смущённый собственным откровением. Баки снова чувствует аритмию. — Он ещё не уехал, а я уже по нему скучаю. — Правда что ли? Тогда ужин с тебя, чтобы скучать не пришлось. * Безвкусный ужин Сэм съедает подчистую. Баки ковыряется в своей тарелке и не съедает ни кусочка. Уже в кровати он протягивает руки к Сэму и загребает его в тёплые объятия. — Лучше готовь ты, — решает Баки. И, конечно, это совсем не то, что он хочет сказать. Но для некоторых вещей просто не нужно искать слова. По крайне мере именно сейчас Сэм понимает всё заочно. Он обнимает Баки в ответ. И потом — ничего плохого ведь не случается. Лёгкая тоска, которая потом сменяется спокойствием. И Баки просто-напросто возвращается в свои будни. — Приготовишь банановые оладьи?