Beautiful combination (satisfaction guarantee)

Баки Барнс + Стив Роджерс

— Я знал, что найду тебя здесь. Ты сам знаешь почему. В неярком сиянии луны фигура Стива кажется едва различимой, но Баки не сомневается. Тот сидит, уткнув подбородок в колени, на клочке не выжженной солнцем травы, уставившись на мирную гладь озера, и четкие силуэты деревьев обступают его, как декорации в театре теней. Он вздрагивает и сутулит плечи, еще ниже склоняя голову, будто хочет казаться меньше, незаметнее в серебристом луче, пока Баки осторожно подходит сзади. — И почему же? — Похоже на итальянские пейзажи. Вода, скалы и хвойные деревья. Ты всегда считал, что под ними легче дышится. Даже когда уже почти забыл, что такое астма, и мог продержаться без воздуха десять минут. Черт, Стиви, лучше, чем я, тебя не знаешь даже ты сам. — Ты пришел извиняться? — Нет. Его осуждающий вздох невыносим, и вокруг пахнет то ли тоской, то ли давно забытым покоем: нагретыми дневным солнцем камнями, прелой хвоей, влажной землей и туманной взвесью в воздухе. Баки останавливается в трех шагах, стараясь не шуметь и дышать ровнее. — Помнишь, как ты уронил танк на колонну фрицев? Буквально. Приподнял, раскрутил и сбросил со скалы, как камушек или бейсбольный мяч. — К сожалению, у меня отличная память. Я все еще испытывал возможности своего тела и... — Ага, — Баки очень старается не рассмеяться. — Не представляешь, как я жалею, что первые твои месяцы в этом теле прошли без меня. Ты, наверное, был похож на новорожденного слоненка. — Должен же я был понять, что могу, а что нет. — Мы подошли к самой сути, Стиви. Они долго молчат, глядя, как темные тени крупных рыб зигзагами ходят в яркой лунной дорожке, и от случайных всплесков по воде расходятся круги, пока наконец Баки не выговаривает самое страшное, что все еще не дает ему спать по ночам. — Зимний Солдат всегда будет частью меня. Что бы я ни делал, как бы ни жил дальше — мое тело сохраняет все его умения, а память, черт бы ее побрал, — воспоминания. Я должен с этим жить, как и ты научился не бояться что-то сломать, только присев или посильнее сжав кулак. Я должен был его испытать. Быть уверенным, что смогу его контролировать. Не в заповедник же боевых носорогов соваться. — Почему нет? — пожимает плечами Стив. — А какая польза? Ну перебил бы десяток ни в чем не повинных животин. Они дорогие, между прочим. А так... — Ладно, я понял, — и Стив вдруг придвигается ближе, так, чтобы бедро касалось бедра, а губы достали до открытой шеи, если он вдруг решит повернуть голову. — Получилось? — Да, — широко улыбается Баки. — Хорошо. — Стиви, тебе не кажется, что мы многое упускаем? Даже чертов Диснейленд. Я погуглил. Можно не возвращаться в Америку, под Парижем есть такой же. — Я плохо помню Париж. — Конечно. Ты же видел его из иллюминатора транспортного самолета. И когда Стив опускает голову ему на плечо, Баки остается только зарыться носом в отросшие волосы на его затылке и вдохнуть знакомый с детства запах. — Между прочим, Зимний Солдат откликается на твое присутствие ничуть не иначе, чем всегда реагировал Баки Барнс. Ну разве что у него есть на этот счет более интересные идеи. Баки целует невероятно нежно — одними губами прямо в широкую улыбку Стива, обводит языком контур нижней губы, прихватывает зубами бороду, добираясь до чувствительной незагоревшей кожи на подбородке и родинки на скуле, ведет кончиками пальцев по щекам, касается прикрытых век и печальных складок между бровей. Легко нажимает на плечи, чтобы откинуть Стива на спину, и жадно, мокро, по всей длине лижет выступившую на шее мышцу, цепляет зубами футболку на груди, задевая сосок. — Кстати, я кое-что прихватил из того гостеприимного подвальчика, — шепчет он, пока их руки действуют сами по себе, задирая, расстегивая, поглаживая и легко царапая. — Ядреная штука, забирает круче самогона. Как-нибудь нужно попробовать. Тебе понравится. — Но не сегодня, — Стив не оторвался бы от этого жаркого тела и сладких губ ни за какие обещания. — Точно не сегодня. Мы же взрослые люди, можем и подождать подходящего случая, — уверяет Баки, медленно сползая поцелуями вдоль его живота. — А в Париж послезавтра, ладно? Я забронировал номер с двуспальной кроватью в небольшом отеле. Прямо у собора — ты этого не слышал — Парижской, мать его. В самом центре города. Стив шепчет «да». То ли потому, что действительно плохо помнит Париж, то ли из-за того, что его член входит в горло Баки на всю длину, и это лучшая причина, чтобы день закончился без всяких споров и ссор.

Стив Макгарретт + Дэнни Уильямс

Если бы Стив не был так зачарован происходящим, то здравый смысл непременно подсказал ему, что он находится в выложенной голубоватым мрамором ванной комнате королевского дворца куда дольше трех и даже двадцати минут. Но нет. От чрезвычайно интересного занятия его отвлекает только грохот, дикая ругань и возникшие прямо перед ним безумные глаза Дэнни. Ох… Должно быть, это смотрится несколько страшнее, чем Стив представлял, потому что Дэнни хватает его за запястье, резко заламывает руку, и опасная бритва с громким «дзинь!» летит на дорогущий мрамор. — Это не то, чем кажется, — хрипит Стив, но Дэнни можно понять. Он бы и сам побледнел не хуже, обнаружив напарника с острым лезвием в руке, окруженного пятнами крови. — Попробуй-ка объяснить. — Дэнни упирает руки в бока, новые брюки сидят на нем как влитые, но Стив все еще жалеет об узких синих джинсах. — Потому что пока выглядит так, будто ты пытался вскрыть себе вены. — Я пытался, — честно признается Стив. — Но это не то, о чем ты подумал. — То есть, ты признаешь, что я в состоянии вести умственную деятельность. Уже хорошо, — кривится Дэнни, ногой отбрасывает бритву к стене и смотрит так, будто Стив только что на его глазах растерзал и съел младенца. — Я брился… — Лезвие соскользнуло и случайно раз пять прошло тебе по предплечью? — Всего пять? — оживляется Стив. — Было двенадцать. — Какого?.. Вместо этого Стив сует ему под нос руку со свежими розовыми полосами и требует: — Кусай! — Я сыт, спасибо. — Ну давай же. Неужели сам не видишь? Дэнни хочется влепить ему затрещину, но он не слеп. На загорелой коже еще не запеклись струйки крови, но следы от порезов уже похожи на шрамы двухнедельной давности. Стив видит, как ноздри Дэнни медленно раздуваются и на скулы вползает редкий для него ярко-розовый румянец злости. — Ну да, ты догадался, — говорит он. — Кровь Баки и та бурда, с которой ее смешали, вместе дали кое-какой эффект. — То есть, если теперь тебе понадобится новая почка или легкое, то они отрастут сами по себе? — Надо попробовать. Врачи предупредили только об ускоренной регенерации. Я буду восстанавливаться гораздо быстрее, и значит… — Это значит, чертов поганец, что теперь я тебя вообще не отпущу ни на шаг! Всего лишь то, что моя жизнь превратится в ад, в котором и без того слишком много Стива Макгарретта! Возможно, Дэнни все же хотел его укусить, чтобы проверить, как быстро исчезнет след на свежевыбритой коже, но как только их губы встречаются, поцелуй вдруг становится бархатным, выматывающим душу и таким осторожно-сладким, что Стив боится шевельнуться, словно притяни он Дэнни чуть ближе меж своих раздвинутых коленей, и все разрушится, как хлипкий карточный домик, из основания которого вынули червонного туза. — Да за что мне достались такие муки? Господи, чем я тебя прогневил, если теперь на всю жизнь привязан к этому идиоту, уж точно возомнившему себя бессмертным, — выдыхает Дэнни, все еще поглаживая его шею сзади, и от кончиков его пальцев по позвоночнику летят пьянящие горячие искры. — Хороши же мы будем, навечно прикованные друг к другу наручниками. С утра перед отлетом я хотел пройтись по местному рынку. Планировал купить что-нибудь в подарок Грейс. Может, бусы из этих странных блестящих камней или яркую юбку… — Грейс? — Стив хлопает ресницами, замирая. — Врачи предупреждали меня, что некоторые элементы памяти могут быть повреждены. Тебя я помню, потому что думал о тебе, пока был в кресле. Но Грейс? Твоя девушка? Если так, то прости… Я не… не претендую… Он отстраняется и пятится назад как можно дальше, до самого бортика роскошной ванны. Ошалевший Дэнни ругается почти беззвучно, шарит ладонью в поисках полотенца и на несколько секунд прикрывается им, делая вид, что вытирает выступившую на лбу испарину. — Так, — решительно заявляет он, опустив белоснежный клочок ткани. — Это больше, чем я способен вынести. Кажется, я только что поцеловал тебя первым, верно? Я люблю тебя, чертов ты придурок. И это не так, как ты любишь серфинг или вести машину, брюки карго и пиво из бутылки, а не из стакана. И хочу тебя больше всех, кто когда-либо вызывал у меня хоть намек на подобные чувства. Понял, жертва Альцгеймера? А Грейс — моя дочь, и она называет тебя «дядя Стив», а уважает, кажется, больше, чем меня. Стив не может удержать подобающее ситуации лицо и проигрывает так прекрасно начатую комбинацию. Прыскает от смеха, почти сгибается пополам и хохочет до нервной икоты, глядя в потемневшие глаза Дэнни. Заливается так, что не может остановиться, с трудом выдавливая «Попался!» и перехватывая кулак, едва не прилетевший ему в челюсть. — Дэнни, гигантский розовый кролик, который ездил в твоей машине шесть лет назад, до сих пор является мне в ночных кошмарах. И я помню каждое слово, которое ты мне сказал, пока я думал, что умираю. И все школьные оценки Грейси за прошлый год. А что касается наручников… Ну, почему бы не рискнуть? Стив тянет Дэнни на себя, едва не валясь в ванну от того, что не встречает сопротивления. Мрамор пола холодит ступни, но язык Дэнни — горячий, жадный до ласк не меньше, чем до слов, проникает в его рот почти грубо, зубы цепляют нижнюю губу болезненно, но невероятно возбуждающе, и достаточно всего лишь потереться пахом о бедро, чтобы дать понять — да, охуеть, нравится, хочется, возьми, каких безумств ты от меня еще ждешь? — В кровать. Без вариантов, — хрипит Дэнни, и Стив не упускает последней возможности съязвить. — Слышал, у них тут везде понатыканы камеры. — А мне плевать, — выдыхает Дэнни. — Можем выйти на центральную площадь. — Возможно, я не помню еще кое-чего, — говорит Стив, задирая его рубашку. — Как ты прикусываешь ладонь, когда кончаешь. Какой ты на вкус или начнешь ли стонать, если прижать губами нужное место. Пальцы Дэнни оказываются у него во рту, и это, честное слово, лучший способ заставить любого из них замолчать. Пока подушечки скользят вдоль его языка, он ухитряется избавить Дэнни от брюк. Но раз уж он теперь весь в его власти, а до вылета много больше нескольких часов, Стив не желает торопиться. Прихватывает запястья Дэнни, заставляя его закинуть руки, и жадно, долго вылизывает напрягшиеся мышцы до самых подмышек. Дэнни фыркает, извивается, когда Стив сосредоточенно исследует языком каждую впадину и горбинку. Его кожа невероятно бледна для того, кто столько времени проводит под солнцем, и покрыта россыпью мелких веснушек. Стив готов поцеловать каждую из них, сколько бы времени это ни заняло. Ему так хочется прихватить зубами волосы на груди Дэнни, ощутимо потянуть, чтобы сначала было немного больно, а после — на контрасте — нежно и долго ласкать губами соски. Дэнни будто разом сдается нежным поглаживаниям, расслабляется, не ожидая подвоха, и Стив скользит ладонями вдоль его бедер, трется щекой у самого паха, там, где в скулу упирается дуга выпирающей косточки, лижет длинно и мокро, забирая в рот яйца, и от этого Дэнни мелко трясет, пальцы в волосах Стива сжимаются чуть крепче, притягивая голову, а бедра разъезжаются шире. — Позволь, позволь, — шепчет Стив, спускаясь еще ниже, к нежной, мягкой теплоте под яйцами, осторожно и ритмично касается промежности. — Кто бы мог подумать, Стив. Кто бы мог подумать, — выдыхает Дэнни, сам открываясь его языку. Никогда и ничего в своей гребаной жизни Стив Макгарретт не ощущал так полно, как легкие касания языком крепко сжатых складок кожи вокруг входа. И крупной ответной дрожи Дэнни, отдающейся глубоко внутри сладким, тянущим, заставляющим чувствовать каждую мышцу спазмом. Дэнни стонет едва слышно — что за внезапная робость? — Стив привык к его бурным эмоциям и хотел бы вынуть из его груди самый долгий и громкий стон, на который тот может быть способен. Губы возвращаются к члену, язык выбивает по головке неожиданно резкий ритм, и яйца под ладонью поджимаются так, что Стив сам вынужден взять передышку, чтобы тут же не кончить. — Ты сосешь как бог, — выдыхает Дэнни, глядя на него затуманенными глазами. — Не спрашиваю, не говори. Я буду ревновать тебя к каждому бывшему сослуживцу. Вместо ответа Стив прослеживает губами яркую синюю вену на внутренней стороне его бедра и лижет впадинку под коленом. — Боже, я хочу тебя, Стив. Как угодно, что угодно, только дай мне себя. Они никогда об этом не говорили. И, может быть, смятые простыни и трущиеся друг о друга члены — не самые лучшие условия для подробного выяснения, кто, как и кого. И, если честно, Стив все еще не представляет, как спросить… — Меня никто никогда не трахал в зад, — выдыхает Дэнни прямо ему в губы. — Даже пальцами. О… вот все и решилось. Не то чтобы Стив возражал. Наоборот. Подобный первый опыт не для далеких стран и чужих постелей, ему ли не знать. У Стива мутится в голове, а сердце едва не выпрыгивает наружу, и голос ломается, когда он пытается сказать: — Я хочу. Сейчас же. Иначе, клянусь, я трахну себя сам на твоих глазах. Дэнни ошалело моргает, и его лицо медленно алеет до самых кончиков ушей. Предсказуемо. Стив знает, о чем он думает в этот момент. — Забей, — шепчет Стив. — Нет презервативов, и не надо. Каждый из нас слишком давно был с кем-то еще, чтобы... Дэнни целует и вылизывает его шею так, что будь Стив хоть каплю внимательней — счел бы это прощанием. И так долго не возвращается из ванной, что Стив начинает волноваться, действительно ли Дэнни этого хочет или он перегнул палку, жадно торопя события. — Слушай, Стив... Ты понимаешь, что мы собираемся?.. Я... черт... никак не могу уложить это у себя в голове... Все изменится... Все уже изменилось, и... — О боже, просто заткнись! Не изменится ничего! Разве что, теперь я могу дрочить, глядя прямо на тебя. Стив нетерпеливо вырывает из рук друг Дэнни флакон лосьона, щедро плещет на свою ладонь и тянется к члену, размазывает жидкость по промежности, так широко разводя бедра, как только может. Даже не старается расслабиться, палец входит по скользкому легко, и Дэнни шумно выдыхает, пристально следя за ним. — Погоди, погоди, пожалуйста, — просит он и давит на собственный член сильно и, похоже, больно, прикусывает губу, но Стив не намерен давать ему передышку. Второй палец растягивает чуть сильнее, а Дэнни урчит, как голодный дикий кот, приникая к его губам, и осторожно вводит свой палец рядом с его двумя. Дэнни внутри. — Но я хотел бы... не палец. — Я спущу раньше, чем войду, — неловко улыбается Дэнни. — Не у одного тебя были фантазии. — Считай, что они воплотились. Стив бесстыден. Он не стесняется своего тела и — ну с кем? Дэнни знает его шесть, — почти что тысячу! — лет, и видел еще и не в таких позах. Он поворачивается, становится на колени, прогибаясь в пояснице, совершенно пошло, развязно, как в каком-то порнофильме, оттягивает ягодицу и громко непроизвольно стонет, когда получает чувствительный засос между лопаток.. Дэнни так осторожен, что это слегка раздражает. Он входит медленно, едва продвигаясь, и легкое жжение это вовсе не то, что Стив желал бы чувствовать прямо сейчас. Он глубоко вздыхает, сам подаваясь назад, и Дэнни замирает, вцепившись в его бедро, издает низкий гортанный рык, удерживая его на месте. Проходит, наверное, целая вечность, прежде чем он начинает двигаться. Терпеливо, будто опасается сломать или все еще не верит, боясь спугнуть сладкое предутреннее наваждение. Стив сам чуть меняет угол, опускаясь на кровать, отбрасывает прочь заботливо подоткнутую подушку, и когда толчки Дэнни становятся чуть быстрее, правильнее, сжимается так, что тот изо всех сил впивается зубами ему в плечо. — Детка, нам нужно остановиться, — просит Дэнни. — Мне нужно. И Стив позволяет ему выскользнуть, тут же переворачиваясь на спину. Ради такого зрелища стоило стараться. Дэнни взъерошен, на шее и груди красные пятна, а руки мелко дрожат, когда он придерживает член, чтобы войти максимально быстро. — Как-нибудь я попробую плаг, — обещает Стив. — Вставлю себе самый подходящий по размеру и прохожу с ним целый день. Чтобы ты мог нагнуть меня, где захочешь. Что скажешь о столе в моем кабинете? Туалет губернаторской резиденции? И можно взять напрокат вертолет... — Это немного больше, чем я мог себе представить, — тихо выдыхает Дэнни, но Стив видит: подействовало. Дэнни срывает моментально и несет в неудержимом темпе. Стив только успевает забросить ногу ему на плечо, чтобы быстрые рваные удары приходились точно в нужное место. — В твоем гараже, — все так же шепотом говорит ему на ухо Дэнни, задыхаясь. — И прямо на берегу, как только ты выйдешь из океана. На диване после пробежки. И еще… как-нибудь ты забудешь снять бронежилет… Стива уносит, когда пальцы Дэнни грубо выкручивают его сосок. Жар внутри становится невыносимым, а легкая боль словно топит до упора стоп-кран. Никакого почтения к королевскому двору Ваканды — он кричит, не заботясь о судьбе шелковых простыней, и кончает, слыша в самое ухо «Боже, охуеть, Стив», а Дэнни сильнее вжимает его в матрас, впиваясь ногтями в плечи, пока их обоих трясет в долгом и сладком спазме. — Тоже люблю, — пытается сказать Стив. Надеется, что Дэнни услышит. А если нет — то все равно поймет по длинному глубокому стону или тому, как жадно и мокро Стив целует его и как накручивает прядь его волос на палец, притягивая еще ближе, хотя ближе некуда. Хочется запустить чем-нибудь тяжелым в самый дальний угол, где так и не погас зеленый огонек, но поток холодного воздуха из кондиционера овевает потное тело, посылая мурашки вдоль мышц до самого члена, и Стиву невероятно лень даже шевельнуться. — Слушай, Дэнни, у нас еще четыре дня отпуска. Может быть... — Нет. Все, что бы ты ни предложил — нет. Домой. Я заработаю нервный срыв, если к завтрашнему вечеру не окажусь в собственной постели. Или в твоей. Твоя кровать шире. — Как скажешь, детка. — Не смей называть меня деткой, Макгарретт. — Но тебе же можно. — Я другое дело, а ты и не думай. Понял? Это правило. — Как скажешь, Дэнно, — Стив тут же морщится от чувствительного тычка под ребра. И Дэнни кажется абсолютно, совершенно, нереально, фантастически счастливым в тот миг, когда Стив преувеличенно громко охает и притягивает его голову к своему плечу. Ну наконец-то.