Первая жертва Апокалипсиса

ЕЁ ВЗГЛЯД       Иллами растворилась в блаженстве. Она впервые занялась сексом с мужчиной и это было нечто непередаваемое. Это оказалось даже лучше, чем то, как всё описывали её мать и уже замужние сёстры и подруги. Это было не похоже даже на самые лучшие из тех игрушек, которые она чуть ли не ежедневно использовала для самоудовлетворения. Когда попавший в её руки мужчина излился в неё первый раз, она чуть ли не ощутила, как наслаждение стало материальным и начало медленно и плавно распространяться от её половых органов по всему телу: живот, хвост, бёдра, грудь, руки буквально плавились от этого ощущения. Или она теряла контроль над своей плотью — она не могла ответить точно. Но теперь наконец-то самостоятельно ощутила, окончательно поняла, почему её родители каждый день милуются друг с другом. Подобное чувство просто не могло не вызвать сладкую зависимость.       Но у самой демонессы (1) оно вызвало также желание подарить своему — отныне и навсегда своему — мужчине ещё больше удовольствия. Да, теперь, когда Иллами вкусила его духовной энергии и отметила своей демонической, он стал принадлежать ей. Окончательно. Бесповоротно.       Она посмотрела на своего мужа, который явно пребывал в сокрушающей его человечность эйфории, и ласково и покровительственно промолвила:       - Спасибо тебе, моё сокровище. Ты очень вкусный.       Она чувствовала в себе его семя и думала: «Он мой!» Она ощущала его член внутри себя и думала: «Он мой!» Она видела, как его взгляд наполняется бессмысленной похотью, и думала: «Он мой!» В представлении юной демонессы этот молодой мужчина уже принадлежал ей. Он уже, кончив в неё, добровольно отдал ей всю власть над собой, пусть даже ещё не заключив контракт официально. И подобное требовало поощрения.       И потому она решила довести его до эякуляции снова, но уже не жадно и страстно, сколько ласково и нежно — теперь ей двигали не природный голод мамоно-девственницы, а благодарность и желание поощрить и побаловать своего мужа. Её бесценную собственность. К тому же было бы нелишним испробовать ещё раз вкус его семени, ощутить, как его тёплая, полная духовной энергии вязкая сперма липнет к её лону и всасывается в её глубины.       А также узнать его реакцию на самые разные стимуляции, понять, чего и как именно он хочет. К её позору в первый раз она так сильно была сосредоточена на своих ощущениях и на происходящем, что почти не обращала внимания на покоряемого ею молодого человека (2). Матушка и сёстры вряд ли бы такое одобрили — в конце концов, именно на них, на демонесс, ложилась почётная обязанность заботиться о слабых и несовершенных мужчинах, слишком торопливых, слишком хрупких, слишком безрассудных. Но ничего, решила Иллами, сейчас я познаю его тело, а после и разум.       С этими мыслями она начала медленно и плавно предоставлять уже завоёванному мужчине самый ценный подарок в его жизни — себя, его госпожу. И на этот раз она следила за ним куда пристальней, отметив и его плавающий взгляд, и слишком ослабевшие руки, и заторможенные реакции.       «Какой же он слабенький!» - с сочувствием и сожалением подумала Иллами, с сожалением вынужденная уже отказаться от ещё одного, теперь орального, акта любви. Её матушка была просто превосходна в этом деле, и своих дочерей научила соответственно. Но, увы, милый Иллами был пока что просто слабеньким человечком и не мог выдержать всех даров её тела. А она не была жрицей, чтобы искусно использовать лечебные заклинания. Даже те, которые она знала, относились к археомантии и были слабее жреческих.       А юная демонесса — всего-то девятнадцати лет из возможных восьми тысяч с хвостиком — подмечала не только вялость своего дорогого супруга, но и его реакции на разнообразные её движения. Так, например, щекотание пальцев ног кончиком хвоста не вызвало ничего, но вот невинное на первый взгляд почёсывание за ушком тщательно ухоженными ноготками уже спровоцировало томное постанывание. И из таких вот мелких деталей Иллами уже составляла карту особо чувствительных зон тела своего будущего мужа.       К своим развращающим движениям она также присовокупляла и слова, полные похоти, страсти, нежности — Иллами делала всё, чтобы её мужчина смог ощутить всё, что она к нему начала испытывать; и пусть пониманию смысла слов препятствовал языковой барьер, демонесса надеялась, что интонации раскроют её эмоции, её желание наиболее полно.       Когда она почувствовала, что скоро они оба вновь подойдут к финалу, то просто впилась в его губы своими губами и принялась страстно заглатывать его безумно вкусную слюну.       На этот раз сперма доставила ей большее удовлетворение — она своим нижним ртом сумела ощутить ещё более богатую гамму вкусов, чем раньше. И каждый оттенок был прекрасен. Она даже замерла, чтобы не потерять и малую каплю той белой драгоценности, которую выпустил в неё муж. Да и сам он, тяжело дышащий, с бездумным лицом, усыпанный блёстками пота, являл собой то прекрасное зрелище, которое надеялась увидеть когда-нибудь каждая монстродева в своём мужчине.       «И это с ним сделала я!» - с гордостью подумала Иллами, любуясь своим мужчиной, своим… кем? Рабом, слугой? Нюансы ей ещё предстояло определить, но и так было видно, что после подписания её договора он станет её подчинённым целиком и полностью, а она — его госпожой, его владычицей. Целиком. И полностью.       А потом что-то пошло не так. Она забыла заветы матушки о том, что даже сильнейшие из простых человеческих мужчин при первом соитии с мамоно могут оказаться крайне болезными. Также она не отнеслась с должным вниманием к словам своего отца, который со смехом рассказывал ей и её старшим сёстрам о том, как он даже в обморок сначала падал от страсти его возлюбленной. Иллами просто не могла в это поверить — отец (естественно, целиком и полностью подвластный воле её же мудрой матушки) не просто легко справлялся, но откровенно наслаждался многосуточным сексом со своей госпожой; да и другие знакомые ей инкубы всегда могли удовлетворить своих любимых жён. Однако это всё касалось исключительно инкубов, а не простых людей, к тому же из другого мира.       Но об этом Иллами вспомнила уже много позже, а пока что только отметила хрипловатое дыхание своего возлюбленного. Но и её отец после особо страстных и продолжительных актов любви издавал несколько похожие звуки. Впрочем, видя несколько странное положение своего мужа и отмечая изменения в его духовной энергии, доселе ей незнакомые, она не ослабила бдительности. И поступила разумно — через несколько секунд её ненаглядный начал задыхаться.       В первый миг её охватил ужас. Самый, наверное, большой ужас за всю её жизнь — на секунду ей показалось, что она убила своего мужа. Своё сокровище, свою ещё лишь чуть познанную любовь!       Но это длилось лишь одно мгновение. Уже в следующую секунду она, пусть и исполненная тревоги, принялась действовать. Сначала Иллами осмотрелась, пытаясь отыскать жрицу, ангела или на худой конец валькирию, чтобы они своей иеромантией смогли его исцелить наилучшим образом - она была готова в эту секунду на всё, даже на то, чтобы поделиться им с другой, только бы он жил! Но никого из ангелов рядом не было, и ей пришлось приниматься за дело самой, отчаянно молясь Повелительнице и Падшей за успех своего дела. О том, что на этой чужой земле молитвы могли не иметь силу, она старалась не думать.       Для начала Иллами произнесла заклинание обследования, положив руку на испещрённую множеством мелких шрамов грудь своего мужчины, стараясь как можно быстрее собрать всю возможную с информацию. Данные о психическом и физическом состоянии своего мужа она получила полные, но сосредоточилась исключительно на том, что было важно прямо сейчас, и выделила следующее: стресс, чрезмерная нагрузка и внезапное лишение духовной энергии довели его до такого состояния.       Демонессе захотелось взвыть и откусить себе хвост — да, её милый не умирал — пока не умирал, — но он страдал, ему было плохо и всё из-за неё и её неосмотрительности! Её недавняя похвальба теперь отдавалась горькой насмешкой, но серокожая девушка не могла тратить время ни на самобичевание, ни на другие лишние действия. По крайней мере, пока тот, за кого она взяла ответственность, находился в опасности и чрезвычайно нуждался в её помощи.       Какая-то мамоно позвала её и тронула за руку. Иллами краем глаза увидела щупальца, дёрнула крылом и отмахнулась хвостом, сосредотачиваясь — она припоминала чары, которые должны были вылечить уже столь милого ей человека. Возможно, эта мамоно и могла бы помочь, но уверенности не было, да и время было слишком дорого.       Она вспомнила подходящее заклинание, прокрутила его в голове у себя ещё раз, дабы не допустить ещё какой-нибудь ошибки, и, заботливо положив тёплую ладонь на лоб отчаянно пытающегося вдохнуть воздух человека, начала сосредоточенно и быстро читать магическую формулу.       Одновременно с этим она сама себе пообещала, что по возвращении домой непременно навестит матушку, чтобы повторить все уроки, что были когда-то ей преподаны. Да, гордость её, возможно, пострадает, но зато её любимый больше никогда — никогда! — не будет чувствовать хоть малейшее неудобство, а это гораздо важнее какой-то выволочки. Истинная госпожа не может пренебречь нуждами своего подчинённого, а иначе она не имеет права владеть человеком. Так Иллами учили, и таких взглядов она придерживалась — жертвенность владычицы за беспрекословное доверие и подчинение мужа.       Заклинание «Целительный сон» тем временем начало действовать. Это было не самое сильное заклинание из школы фармакомантии, которое демонесса знала, но наиболее лучшее в этой ситуации — быстродействующее, снимающее стресс путём погружения в сон, решающее актуальные и наиболее ярко выраженные проблемы со здоровьем. И мощь его была прямо пропорциональна тому количеству энергии, которое вложил заклинатель, а Иллами отдала почти всю свою демоническую энергию, которую накопила за последние месяцы, предшествующие вторжению. И пусть для большинства людей, прославляющих целесообразность, такая расточительность была бы непонятна, для монстродевушек она была более чем естественна — в конце концов, каждая из них отдала бы свою жизнь за жизнь любимого.       Сначала мужчина задышал, задышал жадно, потом его дыхание начало успокаиваться, а сам её возлюбленный начал погружаться в сон.       И перед тем, как провалиться в спасительные объятия Морфея, он что-то тихо вымолвил, глядя мутнеющими глазами прямо на неё. Она прислушалась, пытаясь хотя бы по интонации разобрать, что сказал её супруг, но не смогла.       Было ли это признанием в любви или благодарностью? О, как она сейчас жалела, что не воспользовалась заклинанием понимания или телепатии!       Но он уже соскользнул в глубокий исцеляющий сон, и теперь даже от чтения мыслей толку не было бы; к тому же оставшаяся капля сил могла понадобиться для более важных вещей. В конце концов, всем в армии мамоно было известно, что этот мир чрезвычайно опасен. В первую очередь для самих его жителей.       Иллами приложила свою голову к груди принадлежащего ей мужчины, чтобы непосредственно проследить за процессом его выздоровления. Дыхание Дмитрия в конце концов выровнялось. Сердцебиение также пришло в норму. Кожа, уже несколько бледная, вновь приняла обычный здоровый цвет. Но Иллами, подняв голову, всё равно ещё продолжала смотреть своими алыми глазами на спящего человека, готовая предупредить любую беду.       Наконец, она вспомнила, что ей нужно сказать о слабости местных мужчин и соратницам, чтобы больше никто не оказался в такой ситуации.       Она обернулась, чтобы обратиться к Тесси, своей подруге-адской гончей, но та как раз в этот момент неистово насиловала какого-то тощего счастливчика в очках, и выглядела она совершенно прекрасно: из радостно открытого рта раздавалось радостное потявкивание, с восторженно вываливающегося языка на грудь её «добычи» капала слюна, а бёдрами она двигала с завидными силой и энергичностью, естественными для всех адских гончих.       Иллами была за свою подругу более чем рада, но ей всё же было нужно через кого-то передать важную информацию. Найдя взглядом какую-то инари, она крикнула той о происходящем. Светловолосая лисичка помахала своими двумя хвостами, кивнула, поздравила Иллами со свадьбой, пожелала послушности раба и упрыгала в глубины здания доносить эту новость и искать мужа; всё строение уже полнилось развратными хлюпающими звуками.       Сама демонесса вновь обратила свой взгляд на Дмитрия, осмотрела его, а после вновь обследовала с помощью магии и удостоверилась, что кризис миновал. Далее она прислушалась к своим ощущениям и, поняв, что семя уже не покинет её матку, слезла с него и аккуратно улеглась рядом, сбоку. Своими руками и хвостом она нежно свернула его в позу эмбриона, обращённого к ней, и укрыла крыльями. Стопы ног и копчик она прикрыла хвостом, а голову мужа положила на плечо, прислонив её к полной серой груди.       И в такой позе, в подобном положении, он показался ей ещё более беззащитным и невинным. Впрочем, для радикально настроенных мамоно, искушённых в любви, любой человек, будь то мужчина или женщина, был всего лишь неопытным ребёнком, которого необходимо было направить по пути разврата и похоти, которому нужно было помочь вырасти. Особенно в любовном плане.       Иллами начала нежно поглаживать и внимательно осматривать тело только что обретённого супруга. И если взгляд преследовал только цель изучить тело подчинённого мужчины, то мягкими успокаивающими прикосновениями серокожая девушка хотела ещё дать тому чувство защиты и безопасности. Даже будучи физически развитым и подкачанным? Дмитрий ей всё равно чем-то неуловимо напоминал мальчишку. То ли взлохмаченные русые волосы с чубом, то ли несколько угловатое веснушчатое лицо, то ли многочисленные шрамы и несколько свежих ссадин, но что-то оставляло подобное впечатление, и её это радовало — это будто давало полностью зрелой демонессе некое моральное преимущество и право обладания и овладения его телом и душой.       Она присмотрелась к плеяде белёсых шрамов, раскинутых по всему телу; взгляд сопровождался прикосновениями к тем местам, на которые она обращала особое внимание. Больше всего повреждений было в районе запястий, локтей, лодыжек, колен, но и в других местах их хватало: один особенно длинный и тонкий шёл вдоль левого бока; другой, напоминающий стрелу, находился чуть выше лобка. Также было несколько на подбородке, и изящная бороздка у виска.       Иллами пристально осматривала тело своего пленника, стремясь познать хотя бы такими прикосновениями, лишёнными всякой эротичности, каждый его миллиметр, каждую складочку, каждую родинку, каждый изгиб. Этот человек, ещё недавно ей совсем неизвестный и даже не оценённый верно с первого взгляда, теперь составлял весь смысл её существования, и девушка хотела начать жить им как можно раньше. Единственным желанием, сравнимым с этим, было желание того, чтобы он сам начал жить ею, чтобы она значила для него столько же, сколько и он уже для неё.       И потому она поглаживала его, вглядывалась, вслушивалась в него и даже вдыхала аромат его тела с необычайным удовлетворением, человеку недоступным.       За всем этим она попросту не замечала того, как её поздравляли проходящие мимо подруги, хлопая при этом по спине или давая лёгкий дружеский щелбан. Она автоматически на всё кивала и что-то бурчала в ответ, но совершенно не обращала на них внимания — все её мысли были заняты только им, её мужем, любимым, сексуальным рабом.       Она думала о том, как приведёт его в свой - теперь их - дом, как в первый раз займётся с ним любовью в её — уже их — кровати, как неумолимой лаской доведёт его до подписания заветного договора, как познакомит со своей семьёй, как приведёт к настолько полному послушанию, что одного звука её голоса будет ему достаточно, чтобы припасть к ней и насыщать её своей духовной энергией в самых изощрённых и извращённых формах на протяжении сколь угодно долгого времени.       Потом она попыталась устроить голову своего «пленника» поудобнее, и ей на секунду почудилось, что Дмитрий пронзительно взглянул на неё своими тёмными глазами. Была ли то игра света или он действительно на краткое мгновение выбрался из глубин сладкого целебного сна? Это было неважно, поскольку в ту же секунду демонессу охватило дикое, всепоглощающее чувство собственничества, до сей поры сдерживаемое страхом за жизнь своего дорогого.       «Мой!» - фейерверком вспыхнула в её сознании мысль.       «Только мой!» - мысль продолжилась; лицо Иллами оказалось очень близко, слишком близко к лицу Дмитрия. Она стремилась уловить его взгляд? Или поцеловать?       «Мой от уретры до последнего волоска!» - поцелуй. В шрам у виска.       «Мой от самого ничтожного страха и до самой значимой победы!» - она стала засыпать его жаркими и горячими поцелуями.       Да, она не могла насладиться его духовной энергией, посмаковать её любым из своих отверстий. Но это не могло помешать ей подарить ему свою любовь пусть и в таком слабом, но зато безопасном для него проявлении.       На несколько минут она словно превратилась в каскад мыслей «Ты мой!» и «Только мой!», в сладость жалящих поцелуев, в тёплое, заботливое и слегка подрагивающее объятие плотных чёрных кожаных крыльев. Она, лишённая возможности выразить свою любовь и страсть посредством порабощающего соития, сама стала стремлением к выражению своих чувств — и этому уже ничто не могло помешать. Она помнила о слабости своего мужчины, и потому отказалась от больших поползновений — даже в губы его не целовала, чтобы случайно не вытянуть даже капли столь сладкой духовной энергии, — но всё остальное лицо было открыто для её даров, и она с жаром их запечатлевала.       Когда спустя несколько минут это горячее стремление потеряло свою обострённость, и она успокоилась, Иллами услышала над собой знакомый лающий смех. Она подняла голову — это была ухмыляющаяся Тесси, с плеча которой свисал только что обретённый ею муж, одетый только в изорванные штаны.       - Илли, поздравляю со свадьбой, - задорно пролаяла она. - Полной тебе его покорности. И страстного вам секса.       - Спасибо, Ти, - лучезарно улыбнулась демонесса, приветственно взмахнув кончиком хвоста. - И тебе того же. А также пламенных ночей.       Адская гончая звучно рассмеялась пожеланию подруги.       Иллами между тем прислушалась к своим ощущениям и, поняв, что почти всё семя её возлюбленного уже усвоилось, решила встать. Она изящно села, поднялась со стола, взяв своего хрупкого мужчину на руки, как маленького ребёнка. Его одежда сползла, и он, желая тепла, ещё крепче прижался к разгорячённому телу своей победительницы. Сердце демонессы застучало быстрее.       - Домой? - смекнула Тесси, поправив своего спящего «пёсика», чтобы он уж точно не слетел с плеча.       - Да, Ти, - кивнула её серокожая подруга.       Они подошли к порталу, когда гончая вдруг дёрнула свою подругу за рукав. Та удивлённо обернулась.       - Слушай, Илли, - понизив голос и положив свободную лапу на живот, сказала Тесси, - я… Знаешь, я надеюсь, что… что уже ношу под сердцем щенков. Его щенков. Как ты думаешь, это возможно? Ну, после одного-то раза?       Она смотрела на подругу с такой затаённой надеждой, которую никогда бы не позволила увидеть своему милому «пёсику», и если бы он услышал это, то она потом, когда бы он окреп, насиловала его до тех пор, пока он сам не разуверился в самой возможности этой сцены.       Иллами увидела? сколь важно это для Тесси? и мягко ей ответила:       - Да, такое может случиться. Моя тётя понесла в самом начале своего господства над мужем, так что и то, о чём ты говоришь, тоже вполне вероятно. К тому же — демонесса тоже поднесла ладонь к низу живота — я тоже надеюсь, что смогу скоро родить владычицу чьего-нибудь сердца от моего сладкого. Но даже если нет — мы всегда можем продолжать любиться дальше и дальше.       - Верно, - ободрённо оскалилась гончая, после чего нервно повела плечом и сделала смелый шаг в портал.       Иллами же ещё нежно посмотрела на Дмитрия, ласково сдунула его светлую прядь, упавшую на шрам у виска и, сделав шаг, унесла своего мужа и отца будущих детей в мир под вечно чёрным небом, под лиловыми облаками и алой Луной. В мир, который был наполнен неведомыми и невообразимыми растениями и животными. В мир, где любовь была неотделима от страстного влечения.       … На упавших часах, освещаемых солнцем и мерцающим порталом, с треснувшим стеклом было указано время: «15:19». Четыре минуты назад пара закончилась. Бы. (1) Здесь различие в словах «демоница» и «демонесса» совершено намеренно. Первое слово, используемое Дмитрием подразумевает в большей степени зло и жестокость в красивой форме, данное определение основано на неведении; второе же слово означает осмысленное понятие в самом мире МГЕ и означает, собственно, уже сам подвид суккубов. (2) Здесь и далее любая халатность, которая может быть заметна в действиях и в мыслях Иллами является не более чем художественным приёмом. Автор не может себе представить, чтобы женщина, движимая любовью и преисполненная гиперопеки, могла бы быть столь небрежной по отношению к своему любимому.