Майк.
7 августа 2019 г., 21:09
То, что Майк Уилер терпеть не может, когда его кузены приезжают к нему на каникулы – возможно, самое большое заблуждение. Конечно, Майк кривится, когда Карен говорит о том, что Тозиеры посылают к ним на летние каникулы своего единственного отпрыска, Ричи. И да, он досадливо закатывает глаза, когда узнаёт, что Павликовский-старший, вновь отправляясь на новую работу в шахты, посылает сына к ним до тех пор, пока не закончит. Майк делает вид, что эти новости его раздражают, но на деле он рад: Ричи, какой бы надоедливой трещоткой не являлся, умеет разрядить своими глупыми шутками любую атмосферу, а Борис, несмотря на огромнейшее количество вредных привычек, может рассказывать самые разные истории с таким энтузиазмом, что переставать его слушать не хочется.
Впрочем, говорить о своих кузенах с друзьями Майк не любит – у него нет весомой причины, но он всё равно не любит. Уиллу нравится Ричи с его нелепым умением менять голоса, а Лукас с трепетным восторгом говорит с Борисом обо всех тех странах и городах, в которых побывал Павликовский. Кузены словно отнимают у него крупицы внимания друзей, и это, пусть и досаждает, в целом терпимо.
Этим летом происходит всё так же, как и в прошлые разы: Ричи приезжает раньше Бориса, успевает нарваться на замечания от Карен и на гневный взгляд от Нэнси, он даже успевает наведаться к Байерсам, наведя шороху и там. И Майк считает, что та мысль – о том, что он терпеть не может приезды Тозиера в гости – на самом деле реальная.
Ричи шумный. Он всегда таким был, – Майк не помнит хотя бы единого дня, когда бы Тозиер предпочитал отмалчиваться. Он постоянно говорит; голосами старых кинозвезд, дикторов, персонажей мультфильмов и прочих. Он постоянно губы растягивает в улыбке и всегда поправляет очки – это помнит о нём Майк очень хорошо. С Борисом иначе; он тоже говорит без умолку, но совсем по-другому. Голос его всегда один: чуть низковатый из-за сигарет, чуть каркающий из-за акцента. Его Майк помнит по всегда спутанным волосам и бледности, свойственной беспризорникам. Он словно забытый всеми, грубоватый на углах и с потными ладонями.
Борис приезжает спустя неделю после Ричи, и, к удивлению Уилера, Балабола он встречает тепло; крепким объятием и легким потрёпыванием по волосам. Майк никогда не замечал, чтобы те были очень уж близки, но каждое лето и каждая их встреча всегда была чем-то новым. За собой Майк никогда не замечал особой связи с кем-то из кузенов, это было в какой-то степени обидно, но только до тех пор, пока он не задумывался об этом. Ни у Бориса, ни у Ричи не было братьев и сестер, возможно, что этот факт способствовал их связи.
Это вечер вторника, когда Борис выгружает свою потрепанную спортивную сумку с пожитками на подъездной дворик Уилеров. Вечер вторника, когда Ричи встречает его радостной улыбкой и голосом Пиканини. Вечер вторника, когда Майк впервые всерьез задумывается о том, что жалеет о приезде кузенов.
От Бориса пахнет таким крепким алкоголем, что может показаться, будто он не выпил, а обвалялся в нём, и это замечает даже Ричи. Он морщит нос, поправляет очки и шутливо интересуется, осталась ли рюмочка-другая у Бориса. Майк уверен, что Тозиер не будет пить, но он знает Бориса, и не станет ручаться за то, что этого не произойдет позже. Прошлым летом Павликовский приучил Ричи к сигаретам: они воровали пачки в магазине на углу Тринадцатой и Хаммонд-стрит, пряча их в глубокие карманы старого пальто Бориса. Сейчас, Майк уверен, что у них дойдет до алкоголя, и пусть ему это не особо нравится, Борис умеет заговорить зубы, переубедить и почти вплавить себя и свое мнение под кожу.
– Расслабься, Майки, – говорит Павликовский, похлопав по плечу и щелкнув пальцем по его носу. – Ты ну очень напряжен, как у тебя ещё голова не болит.
Его смех кажется Уилеру похожим на кашель, но он ничего не говорит по этому поводу, лишь пожимает плечами, двинувшись в сторону дома. Он не хочет, чтобы Карен почувствовала от Бориса запах алкоголя, потому что он понимает, к чему может это привести. Но и Павликовский не так уж и глуп, чтобы так легко попасться – он обворожительно улыбается и обходит тетушку стороной, играя со словами так искусно, что она и не думает к нему подходить.
Борис рассказывает про Новую Гвинею и песчаные пляжи, а Ричи, перекинув ногу через подлокотник кресла, лениво слушает. Майк смотрит на них и примерно представляет, что будет завтра: посиделки на каменистом побережье карьера, пропитанные запахом никотина и историями из других штатов.
Майк смотрит долго и пристально, словно надеясь, что если он будет так делать, что-то изменится. Ничего не меняется: Ричи так и продолжает сидеть, раскинувшись у дерева, и приобнимает за плечи заинтересовано слушающего его Уилла. Борис сидит рядом с Уилером и замечает его взгляд ещё около пяти минут назад, но ничего не говорит. Он потирает холодные пальцы и потягивает неторопливо какое-то пиво немецкой марки – Майк не особо интересуется, потому и не глядит на этикетку.
– Хлебнёшь?
Когда бордовое прохладное горлышко бутылки начинает маячить перед глазами, Уилер, наконец, отводит взгляд. Он поворачивается к Павликовскому, оглядывает его острые черты лица, его спутанные угольно-черные кудри, его чуть насмешливую улыбку, и качает головой. Он не хочет пить. Он не хочет быть таким, как Борис, каким бы клёвым и удивительным не считал его Ричи. Он не хочет, но что-то во взгляде Павликовского гипнотизирует – Майк берет бутылку и делает глоток. Горько и невкусно, но тепло вниз по горлу.
– Ха, а кажешься таким паинькой, Уилер, – Борис пихает плечом и вновь гогочет смехом каркающим, напоминающим Майку подобие кашля. Возможно, что так кашляют или смеются русские, он не уверен, но ему не по себе от этого звука. – Давай-ка еще сигаретку на двоих?
Борис зажимает в зубах сигарету, щелкает зажигалкой и говорит быстро и с акцентом, что Майк с трудом понимает, что тот имеет в виду. Зачастую проблем никогда не возникает, но когда Павликовский старается говорить быстро, он словно теряется в собственных словах. Это было его диковинкой, которая нравилась Майку, которая нравилась почти всем его друзьям.
– Tvoyu mat'! – шипит непонятные Майку слова, прикрывая ладонью дрожащий огонек зажигалки, и Уилер придвигается ближе, подставляет руки и прячет кончик сигареты от ветра. – О, спасибо.
Борис глядит на него поверх сигареты, пристально, почти так же, как сам Майк смотрел на Ричи и Уилла несколькими минутами ранее. Он чуть прищуривается, почти так же, как прищуривается Ричи, и затягивается. Заходящее солнце выхватывает его черты, почти облизывает их мягкими красками рыжих тонов и укутывает в уютный полумрак постепенно, так что никто из парней не успевает заметить этого.
– Тебя беспокоит, что Балабол зависает с Байерсом?
Майк не отвечает на вопрос, потому что он сам не уверен, беспокоит ли его это. Возможно, если бы вместо Ричи с Уиллом зависал Борис, его это беспокоило бы, но сейчас… Майк не уверен. Павликовский предлагает сделать ещё глоток, и Майк делает, хоть и не хочет. Когда же он протягивает ему сигарету, только что закуренную, Уилер мнется. Ричи курит с прошлого года, Борис и того дольше, и Майк не уверен, что от одной затяжки ему будет так уж хреново. Он выпутывает сигарету из пальцев Бориса и подносит к губам.
– Сильно не затягивайся, – инструктирует кузен, усмехаясь и отхлебывая пива, – и не торопись.
Майк не торопится, но кашляет всё равно, вот только ощущения от никотина в легких внезапно не такие тяжелые, как ему казалось. Он не уверен, становится ему легче или наоборот, хуже, но что-то определенно с ним происходит, и ощущение это Борис затыкает ему бутылкой, прижатой к губам. Вкус пива теперь не такой уж и противный, даже вполне сносный, и Уилер выпивает чуть больше, чем рассчитывал. Борис над ним смеется, похлопывает по плечу и прижимает к своему горячему боку. Майка это удивляет – внешне Борис кажется замерзшим, продрогшим до костей, но на самом деле он словно кипяток, и самому Уилеру становится необычайно жарко. Он смотрит на Ричи, заглядывающего с интересом в блокнот с рисунками Уилла, и думает о том, что его волнения напрасны. Если тот интерес, который показался Майку, был бы реальным у Тозиера, ничего всё равно не было бы, потому что тот просто не озвучит его с серьезностью. Это ведь Ричи.
– Эй, Майк, – зовет его Борис, помахивая пятерней перед глазами, – есть что-то, чего мы не знаем?
Уилер откровенно не понимает, что тот имеет в виду, и потому глядит на него ошарашено, внезапно ощущая, как начинают гореть щёки – то ли от выпивки, то ли от чего-то иного.
У него нет ничего, что он мог бы сказать Борису, как и понятия, что именно от него хотят услышать. Потому он глядит на кузена чуть огорошено, а тот лишь отмахивается, словно теперь ответ не имеет значения.
– О чём ты говоришь? – Майк настаивает, хмурит брови, и ему кажется, что сейчас, именно в этот самый момент, он тоже прищуривается так же, как зачастую это делает Ричи.
– О вот этом вот, – Борис машет в разные стороны руками, вроде бы указывая на Ричи и Уилла, но промахиваясь, и смотрит выжидающе, словно надеясь, что задачку решил верно.
– У Ричи ничего не получится, – чересчур легко слетают слова с языка, и Майк замечает их слишком поздно, когда Борис над ними уже посмеивается.
– А у кого получится?
– Чего?
В ответ Павликовский лишь глядит на него темными глазами, убирает со лба отросшую спутанную челку и хмыкает. Кажется, что у него есть много, чего он хочет сказать, но Майк даже не успевает подумать, что же может быть у того в голове, когда тот затягивается сигаретой.
– Ssyklo, – грубо выплевывает непонятное слово Борис и протягивает бутылку с остатками пива. Он не часто говорит на русском, украинском или польском, лишь обрывочные фразы, когда сильно пьян или когда хочет насладиться преимуществом того, что знает больше, чем остальные. Майка это забавляет, если эта черта Павликовского не направлена на него – зачастую тот ведет себя так с Ричи, но сегодня вообще всё идет по какому-то непонятному Уилеру плану, и ему лишь остается принять этот факт.
– Эй, не думай, что это преимущество, что ты знаешь другой язык и можешь говорить на нём, когда…
– Цыц, – он пальцем тыкает Майка в плечо, и тот замолкает. – Хочу посмотреть какое-нибудь кино. Думаю, что «S.O.S. Айсберг» будет отличным завершением дня. Ты знал, что там для съемок привезли настоящих белых медведей?
Борис поднимается и вновь говорит, бесконечно говорит, и Майк закатывает глаза. Он ещё не хочет уходить; ему нравится сидеть здесь, да и бутылка с пивом у него до сих пор не опустела, но Борис поднимает его под руку легко, словно Уилер и не весит ничего, и бодро усмехается.
– Эй, голубки, мы закругляемся, – он пинает камень в сторону Ричи и получает ответный бросок – тот смотрит через стекла очков раздраженно и поднимается неохотно. – Тебя проводить, Уилл? Я уверен, что Ричи будет не против, и…
– Не стоит, – Байерс качает головой, а Майк хмурится; тот улыбается робко Тозиеру, и эта улыбка царапает Майка изнутри. И Уилер знает, что Борис замечает это – его реакцию, улыбку Уилла и самого Ричи, который, в принципе, никогда особо и не скрывал ничего. Борис замечает и смеется над ними с таким задором, что Майку стало бы неловко, если бы ему не было бы всё равно. Ему, наверное, хотелось бы выпить ещё одну бутылку этого отвратительного немецкого пива, прежде чем отправляться домой в компании своих кузенов, но у Бориса с собой кроме зачуханной пачки Лаки Страйк ничего больше нет, а тех остатков, что в бутылке, уже недостаточно.
Майк примерно представлял, что так и будет – что его будет раз за разом раздражать то, что Уилл проводит время с Ричи постоянно, а Борис будет подшучивать. Он, единственное, чего не подозревал – то, что Павликовский с такой легкостью всучит ему бутылку и сигарету с ней наперевес.
Майк оборачивается на Бориса, смотрит на него с выражением немого ожидания и, признаться, Уилер понятия не имеет, чего именно от него ждет. Ему кажется, если он не будет приглядываться, то сможет разглядеть какие-то черты, которыми они с Борисом похожи. Возможно, что это кривая носа или линия челюсти, но Майк не может понять. Он видит, но не может понять. Ему кажется, что если он даже не будет приглядываться, то в какой-то степени Бориса можно посчитать симпатичным. Возможно, что Нэнси посчитала бы его симпатичным.
Майк встряхивает головой, и та кружится. Ему кажется, что земля кренится вправо, и он рукой цепляется за плечо Бориса, чтобы не упасть вместе с заваливающимся у него горизонтом.
– Эй, Майки, ты в порядке? – спрашивает Борис, и вместо обычного, каким его выговаривает Ричи, “Майки”, у него получается глухое “Мэйхи”. Смешно.
– Голова кружится, – он приседает обратно на поваленное бревно и касается висков, а Павликовский, качая головой, причитает.
– Не нужно было давать тебе курить, пока ты пьешь. Знал же, что развезёт.
Майк не знает, что значит “развезёт”, он уверен, что даже Ричи не знает; это слово чисто Бориса, с его смыслом и с его произношением. Но он хочет сказать, что его вовсе не “развезло”, что ему уже намного лучше, что его не штормит.
– Всё нормально? – взволнованный голос Уилла заставляет поднять взгляд и слабо улыбнуться – ему уже лучше, только привкус во рту неприятный. Байерс неуверенно кивает, переводит взгляд сначала на Ричи, потом на Бориса, ожидая их подтверждения, и с некоторым сомнением седлает свой велосипед.
Майк смотрит на него, опираясь на плечо Бориса, и ему кажется, что его раздражает то, как они с Ричи перешептываются. Неприятное чувство булькает в нём и кислым привкусом на языке остается, когда Уилл смущенно отводит взгляд и улыбается какой-то особенной улыбкой, улыбкой, которая у него появляется только в присутствии Ричи, на слова Ричи. Майк задумывается над тем, замечает ли Тозиер её, эту улыбку, но забывает эту мысль, когда Борис исчезает из-под его бока. Становится внезапно холодно, и Майк вновь думает о том, насколько же Павликовский горячий – возможно, что у него температура или, возможно, что сам Уилер продрог до костей, трудно понять так сразу.
Борис легкой походкой скользит в сторону Ричи и Уилла, и Майку кажется, что это не принесет за собой ничего хорошего.
– Эй, Байерс, – Борис окликает Уилла, ступает к нему ближе и, обхватив ладонями его лицо, прижимается губами к его губам.
У Майка дыхание в горле застревает, и ему почему-то кажется, что у Ричи тоже, только посмотреть на Тозиера он не может – он смотрит на самодовольную ухмылку Бориса, отстраняющегося от краснеющего от смущения Уилла.
