Der Krieg

Миха бежал, не разбирая дороги уже больше получаса. Чертовы нацисты! Надо же было так проколоться. Он только вышел за периметр их лагеря, где они разложили свои немногочисленные солдатские пожитки, чтобы осмотреть обстановку вокруг, как почти тут же наткнулся на отряд немецких солдат. Только тогда Миха понял, что ему конец. Лес вдруг стал абсолютно незнакомым. Лагеря не было видно, лишь небо было светлым, и солнце светило высоко над головой. Миха не был героем, он даже в каком-то смысле был трусом, иначе объяснить свой побег он не был в состоянии. Пули раздавались со всех сторон, и Миха, а иначе Михаил Сергеевич Смирнов, мог поклясться, что слышал тонкий звук, с которым они быстро пролетали мимо его головы. Господи, спаси и сохрани! Это надо же было так проколоться на пустом месте. Сзади звучали громкие крики на немецком языке, которых Михаил абсолютно не понимал. Высокие ели маячили перед глазами, смешавшись в непонятную мишуру. Миха стал выдыхаться. Резко заболело в боку, и дыхание стало сбиваться. Интересно, когда его хватятся? Возможно, Лёша и Вадик уже обнаружили его пропажу, и возможно даже успели доложить начальству. Хотя, Михаилу слабо верилось, что старший лейтенант Морозов хоть как-то отреагирует на его задержку, в силу его скверного и вероломного характера. Алексей и Вадим Воронины, конечно, начнут упираться, и попытаются даже как-то уговорить Морозова послать за мной, но естественно, в конце концов, у них ничего не выйдет, ведь никто не хочет быть расстрельным. А то, что лейтенант Морозов пообещает им именно это, младший сержант Михаил Смирнов не сомневался. Ему резко стало плохо, бег его замедлился, Миха пытался цепляться руками за деревья, чтобы не свалиться прямо немцам под ноги. Он ощущал, как смерть, в виде парочки нацистских солдат, следует за ним по пятам. И почему он вызвался идти один? Нужно было идти втроем, или худо-бедно — вдвоем. И вот, Михаил Смирнов, пожинайте плоды своих необдуманных поступков. Вдруг нога запнулась обо что-то, Миха даже не успел сообразить обо что, и тут же полетел головой в овраг. Его тело, как мешок с картошкой, покатилось вниз, по дороге цепляясь обо все возможные выступы. Полет закончился быстро, в небольшой реке. Тело плюхнулась туда, да так и осталось лежать без чувств. Миха потерял сознание. *** Через мутную пелену обморока, Миха видел неясные сюжеты его прошлого. 1939 год — начало войны, Михе тогда было двадцать лет. Он жил в маленьком селе, рядом с украинской границей. Он был единственным ребенком в семье. Отец умер давно, из-за этого мама долго горевала, когда его призвали на фронт. Рыдала у него на плече, и все причитала, что погубит его война, что случится с ним что-то очень плохое. Миха, как мог, пытался успокоить ее, и расстались они на очень грустной ноте. Потом было знакомство с армией, и невеселой солдатской долей. Вспомнилась первая пуля в бедре, и его руки полные крови. После, то место превратилось в маленький шершавый шрам. Михаилу снова виделось заплаканное лицо матери, Елены Смирновой, потом его первые армейские друзья — Лёша и Вадик. Оба рыжие и курносые, близнецы. Их невозможно было отличить друг от друга, и только Михаилу как-то удавалось это сделать. Он плавал между сном и явью. Голова болела. Сейчас 1941 год — Германия напала на СССР. Они воюют с нацистами. Их отправили на границу с вражеской армией, и Миха пошёл сам на разведку. Его поймали немцы.… На этом образе он резко втянул в себя воздух, очнулся. Он лежал в маленькой речке, скорее роднике, правой стороной лица утыкаясь в воду, чудом не задохнувшись. Вокруг было тихо и серо. Даже птиц не было слышно. Небо затянулось серыми тучами, отчего казалось, что все превратилось в черно-белое кино. Миха с трудом перевернулся на спину. Кажется, у него сломано одно из рёбер. Дыхание выходило из него обрывками. Рваное, как его форменная одежда. Никого не было слышно. И немцев тоже. Михаил поднялся, держась за хлипкое деревце, растущее рядом с водой. Ходить он мог, и в душе обрадовался, что ноги остались невредимыми. Осмотрелся вокруг, и сразу же понял, что не знает, где он сейчас находится. Навряд ли, он где-то рядом с лагерем. Чутье ему подсказывало, что забрел он куда-то далеко. Он медленно поднялся обратно по крутому склону, мужественно терпя боль в грудной клетке. Он очень надеялся, что там — наверху, он сможет хоть как-то сориентироваться. Ошибся. Обстановка было унылой, будто сама природа кричала о смертоносной войне. Миха снова огляделся, пытаясь припомнить с какой стороны он бежал, но тщетно. Видимо, он был настолько напуган, что просто бежал вперед, пока ноги его не подвели. Он побрёл вперёд. Лучше двигаться, чем стоять на месте. Он, конечно, мог спрятаться где-то в лесу, пока война не закончится, но потом до него дошло, что, ни еды, ни воды, у него нет. Он, конечно, мог бы поймать какого-то зайца, пристрелив его, или даже развести маленький огонек, но он все равно погибнет при первых морозах, которые должны были грянуть со дня на день. На дворе была середина декабря. Миха шёл. Он не знал, сколько уже шёл. Возможно, час, а может целых три. Голова жутко разболелась, ему стало ужасно холодно, и Миха стал рьяно кутаться в свою китель. Видимо, у него поднялась температура. Всё-таки у него сломано ребро. Лес стал немного сгущаться. Миха отстранённо подметил, что тропинка, по которой он шёл, протоптана. Всё равно. Ему стало так плохо, что казалось, он вот-вот снова упадёт. Он потрогал рукой лоб, потом поднёс руку к глазам. Она была мокрой от пота. Слух отчётливо уловил лай собак. Собак? Миха встрепенулся. Возможно, это Лёша и Вадик, которые пошли его искать. Он хотел крикнуть: «Сюда! Я здесь!», но рот совсем его не слушался. Вдалеке появились неясные черные силуэты. Сначала, Михаилу казалось, что там несколько человек, но при рассмотрении понял, что только один. Человек и немецкая овчарка. Они приближались, и Миха тоже приближался. На человеке была черная форма, с красной нарукавной нашивкой, а еще, словно, звезда на ночной небе, череп на фуражке. Он не сомневался, что где-то в районе воротника у него есть два зигзага. Сквозь дымку болезни, до Смирнова пришло осознание увиденного. Он встал, как вкопанный. Эсэсовец. Господи! Он не мог пошевелиться. Вот и смерть. Он остановился в пяти шагах от него. Овчарка плавно села рядом с хозяином, высунув язык. Миха смотрел на этот маленький мокрый язык, и не мог отвести от него взгляд карих глаз. Он почувствовал себя таким маленьким и беззащитным, как этот язык. Его можно одним махом ножа отрезать. Только сейчас он заметил, что голову непривычно холодит, видимо потерял фуражку, когда падал с обрыва. Хотя сейчас это совершенно не важно. Послышался звук шагов. Миха кожей ощущал, как жесткая подошва ботинок немца впивается в землю, и маленькие камешки скрипят под тяжестью веса, издавая неприятные звук. Эсэсовец подошел ближе. Миха ощутил его дыхание, в котором явно угадывался запах свежо выкуренной сигареты. Лучше бы его пристрелили те немецкие солдаты. Он обошел его с правой стороны, все так же обдавая Михаила своим дыханием. Ему даже на миг показалось, что его обнюхивает, словно добычу. Он остановился у него за спиной. Его грудная клетка едва касалось спины, отчего Миха стал еще больше сутулиться, пытаясь стать незаметнее. Наконец-то, эсэсовец вернулся на своё прежнее место.  — Смотреть на меня, — прозвучало на ломанном русском. Он, будто сразу понял, что Смирнов ничего не смыслит в немецком языке. Собака интересовала его куда больше, чем немец. Миха робко глянул на офицера, но быстро опустил взгляд обратно на овчарку. В тишине послышалась громкая усмешка эсэсовца. Видимо, его забавлял тот факт, что русский даже посмотреть на него от страха не может. Михе и, правда, было страшно. Очень страшно. Об эсэсовцах ходили самые разные слухи, и солдаты очень любили ими делиться, играя в карты после отбоя. — Я сказал, смотреть на меня, — он больно впился худыми пальцами в подбородок, вздергивая его вверх. На миг, Смирнову показалось, что он сейчас посмотрит в лицо самому Дьяволу, но встретился взглядом со светло-серыми, почти водянистыми, глазами. Миха сглотнул. От былой усмешки не осталось ничего, на него глядела искусно выточенная фарфоровая маска, и только среднего размера шрам в уголке губ портил общую картину. Михе подумалось, что нет — не портит, наоборот — дополняет, делая это лицо похожим на лик демона. Светлые волосы были аккуратно прилизаны, ни вылезала, ни одна прядка. Машина. Кукла. — Ты будешь слушаться меня, — голос немца был хриплым и глухим, искаженный, будто он говорил через полевой телефон. — Ты быть послушным. Ясно? Сержант Смирнов кивнул. Значит, убивать его не будут. Значит, он будет жить. Хотя может смерть будет для него милосерднее? Эсэсовец отпустил его подбородок, легко похлопав по щеке, будто хваля. Лицо оставалось каменным, ни один мускул не шелохнулся. Его глаза были пусты. В них не отражалось абсолютно ничего. Серая пустошь. Он был мёртв внутри, но жив снаружи. Как чучело, которое всем казалось прекрасным, но при этом все знают, что внутренностей давно нет. Он развернулся на каблуках. Поправил свою китель одним движением ловких рук. Щелкнул пальцами, подзывая к себе овчарку. — За мной, Иван. Неужели, обошлось? Почему же немец не убил его? Миха недоуменно смотрел на отдаляющуюся спину. На мгновение забытая боль накатила с удвоенной силой. Миха рассудил, что лучше этого эсэсовца не стоит злить. Не шибко он хотел видеть немца в гневе. Он медленными шагами двинулся за ним. Эсэсовец даже не надел на него кандалы, будто был уверен, что русский даже не попытается сбежать. А куда бежать? — Schneller! — прикрикнул на него немец. Его стальной голос впился, как сотни иголок в воспаленный от болезни мозг. Даже без знания языка, Миха понял, что от него хотят. Да прибудет со мной Господь.