Der Krieg

Они шли два часа. Миха точно это знал, так как считал в уме каждую секунду, минуту…. Один, два, три, четыре, пять… Он не заметил, когда немец вдруг остановился, и внезапно уткнулся носом эсэсовцу в затылок. Миха ощутил слабый запах мужского одеколона и вонючих сигарет. Миха сразу же отскочил от него, прижимая руку к больному ребру, беспокойно оглядываясь вокруг, и понял причину остановки. Они прибыли. Глаза Михаила поневоле округлились. Здесь, в чаще леса, находился немецкий лагерь военнопленных. Он был совсем маленький, неухоженный, и как будто заброшенный. Но колючая проволока и снующие туда-сюда солдаты, говорили об обратном. Как? Как они могли не знать про этот лагерь? Или знали, но решили не говорить невинным советским солдатам? Сержанту снова стало страшно. Об Освенциме он знал, и меньше всего на свете он хотел оказаться в подобном месте. Голод, газовые камеры, крематории, и смерть. Вот что творилось в этих концлагерях. Михе не удалось разглядеть каменные печки, с каменными дымоходами, но отчего-то этот факт его не очень утешил. Немец оставался таким же невозмутим, и даже не взглянул на Миху, когда тот в него случайно врезался. Будто и не было его. Он уверенным шагом двинулся в сторону ворот. Миха же неуверенно пошёл следом, настороженно оглядываясь по сторонам, стараясь отмечать каждую, даже самую маленькую, деталь. Солдаты, при приближении эсэсовца, отдали ему честь, и молча открыли ему ворота, пропуская внутрь. И только сейчас немец соизволил повернуться к Смирнову. Он остановился, опуская взгляд вниз. Он даже почувствовал, как у него трясутся колени, и он позорно описался прямо на глазах у своих врагов.Горячая моча потекла вниз по бедру, намочив ткань форменных штанов, и мелкими каплями закапала на землю. Он крепче сжал руки в кулаки, услышав, как сторожевые солдаты тихо начали смеяться, о чем-то переговариваясь между собой. И только эсэсовец оставался таким же невозмутимым, как и раньше. Его овчарка уже начала обнюхивать его пах, и тихо скулила, крутя хвостом. Немец поднял руку, и щелкнул пальцами, подзывая собаку обратно. После чего, отстегнул ее ошейник, и отпустил. Овчарка, радостно виляя хвостом, побежала куда-то вглубь лагеря. Как же Миха завидовал этой собаке. Ее же наверняка кормят лучше, чем всех узников. Эсэсовец снова подошел к нему. Секунду он смотрел на Миху, будто пытался запомнить черты его лица. Он, молча, накинул ему на шею собачий ошейник, продел крючок в петлю, и затянул, слегка прижимая Миху к себе. Он склонился ниже, обдавая ухо горячим дыханием. — Ты нагадить, как животное. А место животное на цепь, — он дёрнул ошейник на себя, отвернулся, и потянул за собой. Михаил был готов провалиться под землю от стыда, который он испытывал. Он притупил глаза, и не смотрел на людей, мимо которых они проходили. Но он все равно ощущал их взгляды. Издевающиеся, жалостливые, голодные. Будто он реально животное. Немец привел его к какому-то кирпичному зданию. Это не было похоже на барак, в котором жили узники, скорее всего это был офицерский корпус. Эсэсовец потянул его дальше. Они поднялись на второй этаж, оборудованный под жилые комнаты. Первое помещение было что-то вроде прихожей. Слева и справа было еще по двери. Одна, скорее всего, вела в спальню, а другая — в кабинет. Немец приблизился к одной из них, и только сейчас Миха заметил небольшую клетку, стоящую совсем рядом с входом. Видимо, она предназначалась для той самой овчарки. Неужели, он так сильно ее любит, что позволяет жить в доме? Звякнула связка ключей, и офицер отворил металлическую дверцу. Потянул ошейник ближе к клетке, будто призывая сержанту Смирнова залезть туда. — Я не буду этого делать. Лучше уже в барак, — почти что выплюнул Миха. И откуда, только силы взялись? На этот дерзкий выпад эсэсовец резко вскинулся, будто хотел проверить, что ему не показалось. — Ты делать то, что я тебе говорить, — спокойно ответил он, и только слегка сдвинутые брови выдали в нем недовольство. — И что ты мне сделаешь? Пристрелишь? Ну, так давай. Вперёд! Стреляй! Сидеть в клетке я не буду! Миха не успел даже пикнуть, как его грубо приложили головой об стену. Сознание помутилось. А ведь у него еще и температура. Немец затолкал его в клетку с прутьями, и закрыл, щелкнув замком. Миха привалился к одному из прутьев, пытаясь прийти в себя после удара. Зрение постепенно вернулось, и он снова стал чётко видеть предметы. И эсэсовца. Он сидел на пятках возле клетки, и наблюдал за ним своими водянистыми глазами. Смирнов слабо пошевелился, собирая все свои силы, и резко прижался лицом к прутьям. Они оказались лицом к лицу. На это немец немного склонил голову набок, будто ему стало интересно. Его глаза шарили по Михиному лицу, непонятно что, там выискивая. — Что ты от меня хочешь, чёртов нацист? — еле прошептал Михаил. Язык слабо шевелился, губы потрескались и горло пересохло. Он ужасно хотел пить. И какое-то лекарство от температуры. Терпеть это, не было никакой мочи. Миха тяжело сглотнул. Кадык дернулся. Он снова опустил глаза, пытаясь унять свою гордость. Нужно переступить через это, иначе он умрёт. Немец его не собирается убивать, это Миха уже понял. — Прошу Вас, раз Вы не хотите меня убивать, прошу Вас. У меня температура. Мне нужно лекарство. Пожалуйста! — но немец остался равнодушным к его мольбам. Он встал, видимо собираясь оставить Смирнова одного. — Пожалуйста! Я прошу Вас! — кричал он вдогонку эсэсовцу. Господи, какое унижение! Хлопнула входная дверь. Он остался один. Совсем один. В клетке. В тылу врага. *** Миха не знал, сколько прошло времени, прежде чем немец вернулся обратно. Он, свернувшись калачиком, лежал на полу металлической клетки, пытаясь унять больную лихорадку. Его ужасно знобило, было то холодно, то жарко. На какое-то время он провалился в беспамятство, не понимая, на каком он свете. Возможно, он уже умер? Он очнулся, когда опять хлопнула входная дверь. Он прислушался к звуку шагов, пытаясь определить, эсэсовец ли это. Скорее всего. Миха немного приподнял голову, силясь разглядеть вошедшего. Это и, правда, был эсэсовец. В той же черной форме, и безупречно прилизанный. Миха слабо улыбнулся. Он больше не один. Тишина больше не давит на уши. Он подошел ближе, постоял минуту, взирая на него сверху вниз. После чего кинул ему какую-то баночку. Она звонко ударилась об дно клетки, покатилась прямо под нос Михе. Каким-то пятым чувством он понял, что это, то самое лекарство, о котором он просил. Он судорожно откупорил маленькую белую крышечку, и одним большим глотком отпил. На вкус лекарство было горьким и противным, совсем не похожее на микстуру от кашля. Немец отошел на второй план. Миха допил лекарство до конца, после чего обратно плюхнулся на пол. Голова продолжала раскалываться, но осознание, что скоро ему станет легче, грело рассудок. Послышался какой-то звук. Сержант слабо приоткрыл глаза, и увидел миску с водой. Он, сразу же, кинулся к ней, и запоздало понял, что она находится за пределами прутьев. Значит, он хочет, чтобы он лакал воду, как настоящая собака. Он вскинул глаза на немца, пытаясь прочитать хоть какую-нибудь эмоцию на бледном арийском лице. Он оставался невозмутимым. Миха поднял руку, взял миску, и перевернул ее, разливая воду по начищенному полу. — Спасибо за лекарство, — он забился в самый дальний угол клетки, скукожился, будто хотел слиться с окружающей обстановкой. Немец молчал. Минуту он смотрел на него, как будто не понимая такого поведения. Развернулся, и чеканя шаг, скрылся за одной из дверей. В открывшемся проеме, Михаил Смирнов успел заметить небольшую кровать с такими же металлическими прутьями в изголовье. — Guten Nacht! — страшно коверкая слова, выкрикнул Миха. Скатертью дорожка. Стало немного легче. Видимо, лекарство стало действовать. Миха очень надеялся, что завтра у него больше не будет температуры, а ребро срастется как-то, само собой.