Der Krieg

Миха не знал, сколько пролежал вот так на полу. Когда открыл глаза, понял, что уже расцвело. Голова шла кругом, перед глазами немного рябило, но сержант быстро взял себя в руки, и осмелился посмотреть на кровать. К его огромному облегчению, она была пустой. Только необычно блестело на солнце, гладко заправленное постельное белье. Смирнов аккуратным движением дотронулся до разбитой губы, и непроизвольно поморщился. Боль была неприятной, но терпимой. После ночи на холодном полу тело было непривычно закаменелым, и будто не своим. Мышцы не хотели слушаться хозяина, но сержанту удалось подняться на ноги. В голове пролетела мысль, что такими темпами он скоро и вовсе не сможет вставать с кровати. Шаркающими шагами он добрел до ванной комнаты, чтобы ополоснуть лицо, и наконец-то побриться. Взгляд карих глаз метнулся на лезвие бритвы, и Миха решился поставить его на место лишь после того, как вся щетина была уничтожена. Но в голове продолжала пульсировать назойливая мысль, что возможно это единственный выход из сложившейся ситуации. Просто взять и перерезать голубые вены, и тогда больше никто не сможет до него добраться. Ни немец, ни русские, ни сам Господь. Внезапно дверь в спальню протяжно скрипнула, оповещая сержанта о прибытии. Он подумал, что эсэсовец вернулся, но ошибся. Посетителем оказалась молодая девушка, державшая дрожащими руками поднос. Глаза солдата сразу же метнулись к этому подносу. Еда? Девушка медленно поставила поднос на кровать, демонстрируя, что принесенное предназначено ему. Сначала он совсем не красиво вытаращил глаза на миловидную служанку, а потом со всего разбега плюхнулся на кровать. Еда была не шибко изысканной, но простая каша и тушенка сейчас казались Михе самым вкусным, что можно сыскать на всем белом свете. Девушка молчала, опустив глаза в пол. Руки она сложила перед собой, словно в попытке защититься в случае нападения. После того, как первый голод ушел, Михаил с интересом взглянул на девушку. Стоит ли ее что-то спрашивать, или она тоже ничего не понимает? Она казалась ему какой-то напуганной, и будто не живой. Под глазами залегли глубокие синие тени, а ногти были искусаны до крови. Последний кусок тушенки Миха проглотил с самым настоящим сожалением, кто знает, когда он сможет снова нормально поесть. Девушка тотчас поспешила забрать поднос, плотно прижимая его к груди. В последний момент Миха все-таки решился спросить хотя бы что-то, и в порыве надежды схватил ее за хрупкое запястье. Оно тут же утонуло в его широкой ладони. Девушка мигом развернулась к солдату, с огромными испуганными глазами, будто бы ее коснулась чума, а не простой человек. Смирнов поспешил отпустить ее, не понимая такой страшной реакции. Она пулей выскочила из спальни, словно за ней по пятам бежала орда демонов. Лишь спустя мгновенье Миха осознал, что именно осталось в его руке. Неверующе он с опаской раскрыл ладонь, на которой мирно покоился небольшой поржавевший ключ. И как только она умудрилась? Сержант пришел к логическому заключению, что ключ, скорее всего, от входной двери. В прошлый раз она была закрыта. Но зачем это бедной девушке? Кто она такая? Миха решил уходить немедля. Сейчас обед, так что большинство солдат пойдут в столовую, периметр останутся охранять лишь несколько из них. Тем более, постройка старая, здесь наверняка найдутся лазейки. Даже если не получится сбежать сегодня, можно затеряться среди заключенных, и попытаться уже ночью. Одно было плохо — Миха не знал, где его обувь. Он даже не знал, каким образом она исчезла. Но это были пустяки, ему будет легче слиться с другими узниками, которые тоже щеголяли с босыми ступнями. Когда Миха оказался перед входной дверью, его пробрала дрожь. А вдруг это не тот ключ? Вдруг это какая-то проверка? Дрожь длилась недолго, жажда оказаться на свободе пересиливала страх. В замочной скважине приятно щелкнуло, и через секунду сержант уже вдыхал холодный воздух зимы. Оказалось, с неба шел мелкий снежок. Первый в этом году. Но Миха не стал долго задерживаться на одном месте. На улице было довольно холодно, но это совсем не беспокоило солдата. Он скользнул в проулок между соседними постройками за минуту до того, как мимо него прошли трое дежурных. Немцы о чем-то громко переговаривались, смеялись, и совсем не обратили внимания на еле заметный след на снегу. Это было хорошо. Ноги покалывало от мороза, но Миха лишь переступал с одной пятки на другую, чтобы хоть как-то успокоить это ощущение. Он огляделся. Ниша была совсем небольшой, но хорошо скрывала от посторонних глаз. Сержант маленькими шагами продвинулся на другой ее конец, чтобы посмотреть, что твориться по другую сторону от постройки. Там высился высокий деревянный забор, который можно было легко перепрыгнуть. Но слишком опасно. В нескольких метрах ошивалась парочка солдат, и они бы непременно заметили Смирнова. Михаил решил подождать, пока они не уйдут. Не прошло и пяти минут, как они двинулись в противоположную сторону, закуривая по дороге одну сигарету на двоих. И вот тогда Миха одним быстрым прыжком преодолел мешающую преграду, словно и не было ее. Забор от такого резкого движения заметно зашатался, но, к великому счастью, никто этого не увидел и не услышал. Все оказалось слишком просто. Миха понимал, насколько опрометчиво было бежать, но не смог удержать себя на месте. Как только он понял, что находиться за пределами лагеря, ноги сами понесли его вперед. Подальше от этого ужасного места. Подальше от мерзкого эсэсовца, который заставлял его делать такие же мерзкие вещи. Одна из веток больно хлестнула по лицу, но Смирнов не обратил на это внимания. Когда воздуха стало не хватать, пришлось остановиться. Срочно надо было решать, что делать дальше. Находиться поблизости слишком опасно, если его хватятся, то будут искать. Поэтому надо уходить быстрее, и как можно дальше отсюда. Воодушевленный от собственного поступка, Миха не успел сделать и шага, рот и нос зажали кожаной перчаткой, перекрывая воздух. Он забарахтался, пытаясь освободиться от сильной хватки, но ему лишь сильнее перекрыли воздух. Ухо опалило горячее дыхание, знакомый запах табака уколол обоняние. — Мелкая крыса, — ненавистный шепот, словно огонь, опалил мозг. Смирнов попытался снова выбраться, но его бесцеремонно развернули к себе лицом, прижимая к ближайшему дереву. Рядом залаяла овчарка. Перед глазами замаячило высокомерное лицо эсэсовца. Он источал самый настоящий гнев, желваки ходуном двигались под кожей, казалось еще немного, и он сотрет себе зубы в порошок. Пальцы больно ухватились за подбородок, горячий воздух рывками выходил из офицера, образуя страшного вида пар. На этот раз Миха не прятал взгляд, он вызывающе глядел в водянистые глаза напротив, почти не чувствуя былого праведного страха. Что он еще может с ним сделать? — Я пригреть змею на своей шее, — сказал, словно выплюнул, эсэсовец. — Прислать тебе еда, а ты сбежать, как мелкая крыса. Хотеть извиниться за вчерашнее, а ты… — немец рывком приблизился к сержанту, от чего тот непроизвольно отдернул голову, чтобы не столкнуться лбами с офицером. Тот что-то рыкнул на немецком, утыкаясь носом Михе куда-то в шею. Овчарка почему-то перестала лаять. — Звереныш не понимать заботы хозяина. Животное не хотеть осознать, кто здесь хозяин! — наверное, он не понял, как перешел на инстинктивный крик. Горло сдавила тяжелая рука, снова перекрывая воздух, но так, чтобы сержант мог нормально дышать. На сей раз, чтобы припугнуть, и донести информацию, а не чтобы убить. Миха снова посмотрел на офицера, начиная наконец-то прислушиваться и переваривать сказанные слова. Извиниться за вчерашнее? Звереныш? Животное? Ублюдок! — Ты избил меня, запер в клетке, морил голодом, уничтожил наш лагерь, заставил меня сделать… Мне стыдно о таком вслух говорить! Я не твое животное, мерзкий извращенец! — почти сразу же сержанту прилетела унизительная пощечина. Пострадавшая губа снова лопнула, отчего по подбородку потекла горячая струйка крови. — Я твой хозяин, — как же невозможно убедительно это прозвучало! Немец сказал эту фразу почти без акцента, глаза полыхали огнем, губы кривились в кошмарном оскале. Немец сейчас ничем не отличался от своей любимой собаки. Внезапно руки в кожаных перчатках зажили своей жизнью. Одна рука окончательно разорвала бедную солдатскую рубашку, а вторая стала размазывать текущую кровь по подбородку. — Ты быть послушным, ясно? Я сейчас раздеть тебя, потому что ты злить меня, звереныш. А если ты будешь плохим, то те два близнеца отправиться на опыты в Освенцим, ясно тебе? — голос офицера был холодным и вкрадчивым, словно он говорил об обыденных вещах. Близнецы? Неужели он говорит про Ворониных? Видимо, глаза Смирнова заполыхали пламенем надежды, потому что офицер довольно усмехнулся. Такую зловещую улыбку на лице своего главного врага Миха видел впервые. — Ясно? — немец настойчиво повторил свой вопрос, копаясь где-то в районе ширинки Смирнова. — Иначе твои рыжеволосая друзья попасть в Ад. Ясно тебе? — его недвусмысленно встряхнули за плечи, больно нажимая на кровоточащую ранку другой рукой. Значит, Воронины. — Ясно, — совсем затравленно ответил Миха. Если это может спасти жизнь его единственных друзей, то он на все готов пойти. Тем более что ему еще сможет сделать немец? Ну, пусть разденет, Миха потерпит. Но Миха никак не ожидал, что эсэсовец снова начнет расстегивать свои форменные брюки. Ремень звонко свалился на замерзшую землю, и только сейчас сержант понял, насколько сильно замерз. Соски от холода скрутились и торчали вперед, а ноги нестерпимо жгло. Хотелось чем-то прикрыться, но ситуация, в которую вляпался по своей дурости Смирнов, не позволяла даже сдвинуться с места. Он каким-то нервным движением обхватил ствол дерева пальцами, отчего кора больно впилась под отросшие ногти. Не успел Миха до конца осознать, как член офицера снова оказался перед его взором. Взгляд карих глаз невольно скользнул вниз, вспоминая все детали прошлого жестокого насилия. Вспомнились слезы, сопли, и эти жесткие темные волосы на лобке. Рука офицера медленно скользнула по груди сержанта, неприятно задевая напряженные соски. Потом медленно перенеслась на его бедро, обхватывая кожу цепкими паучьими пальцами. В нос снова ударил сигаретный запах, снова и снова напоминая обо всем произошедшем. На глазах у Смирнова член стал наливаться, расти в размерах, тыкаться Михаилу куда-то в область пупка. Хотелось закричать, но горло сковал страх и тяжелый горький комок невыплаканных слез. На этот раз он не позволит себе плакать. Эсэсовец громко втянул воздух возле шеи сержанта, как настоящий дикий зверь перед тем, как съесть свою добычу. Тело затрясло, и Миха уже не мог понять от холода, или от отвращения. Зубы слегка прикусили нежную плоть на ключице, и солдат бессознательно вздрогнул. — Спина ко мне, — вдруг совсем тихо проговорил немец, и Миха сначала не понял, что от него хотят. И лишь спустя несколько секунд он развернулся спиной к офицеру, плотно прижимаясь торсом к стволу. И что дальше? Пальцы, все еще одетые в перчатки, легким касанием очертили узкий шов на штанах, отделяющий ягодицы. Миха машинально подался вперед, уходя от прикосновения, но был быстро пригвождён к месту стальной ладонью. Он стиснул зубы из-за всех сил, чтобы не закричать, когда с внезапным треском этот шов разошелся в разные стороны под напором сильных рук. Собака снова залаяла, но быстро заткнулась после резкого пинка тяжелым ботинком. До Михи донесся лишь жалобный скулеж, который быстро стих. Голые ягодицы сержанта покрылись мелкими ледяными мурашками, но на него быстро навалилось большое теплое тело сверху, сильнее прижимая к дереву. Миха вновь охватил кору руками. Главное — не кричать. Твердый член ткнулся в анус, пока не спеша входить. Смирнову хотелось плакать, и очень сильно хотелось не понимать, что происходит сейчас. В самом страшном, мерзком, отвратительном кошмаре Миха не мог представить себе подобное извращение над собственным телом. Он ненормальный, псих. Ублюдок! — Пожалуйста, господин офицер… — Миха не успел ничего сказать. Член вошел быстро и четко, разрывая хрупкие стенки жестоким и сильным напором. Сержант сразу же почувствовал запах крови, и горячее между ногами, но молчал. Молчал, и старался не издать ни одного звука. А так сильно хотелось закричать, заорать во весь голос, умолять остановиться, пощадить. Боль разрывала не только тело, но и разум. Вместо этого Михаил Смирнов молчал. Офицер по-звериному рыкнул, толкаясь еще глубже. Сержант что-то сдавленно зашипел, но сдвинуться не смог. Просто было некуда. Перед лицом дерево, сзади — немец. Эсэсовец стал медленно двигаться, не ускоряясь, а продолжая делать глубокие и выразительные толчки, словно пытался вбить сержанта в впереди растущее дерево. Миха тихонько захныкал, так, чтобы офицер его не услышал. Чтобы он сам себя не слышал. Офицер что-то довольно пыхтел, вдалбливаясь в разорванный анус. — Я знать, что тебе понравиться, звереныш. Ты же постоянно злить меня, потому что хотеть это. Ты всегда хотеть это, — смысл слов смутно пробивался сквозь пелену боли. Миха ничего не ответил. Скорость толчков увеличилась, амплитуда стала больше, размах толчков тоже. Хлопки об кожу стали совсем неприятными, и Миха даже не заметил, как прижался лбом к острой коре, пуская слюни на свой замызганный кровью подбородок. Распахнутые глаза смотрели перед собой в попытке зацепиться хотя бы за что-то. И вот, между ног полыхнуло каким-то странным секундным удовольствием, отчего Миха недоуменно нахмурился. А через мгновенье внутри, где-то глубоко внутри, разлилось тепло от разливающейся спермы. — Хороший звереныш, — со странным удовольствием прорычал офицер, будто бы для него это тоже было впервые, и он до конца не мог осознать своих ощущений. По крайней мере, так казалось самому сержанту, что был ни жив, ни мертв. Вместо члена немца в анусе вдруг оказались длинные худые пальцы. Они протиснулись внутрь, от чего сперма с кровью вязкой жидкостью потекла вниз, по ноге. Миха съёжился от не совсем приятных ощущений, скребя ногтями по дереву. Пальцы исчезли. Эсэсовец высокомерным движением вытер их об ягодицу сержанта, словно ему вдруг стало противно. После чего на ту же многострадальную ягодицу обрушился хлесткий удар открытой ладонью. Наверняка останется красный след от офицерской руки. Благо, перчатка немного смягчила удар. Сержант продолжал упрямо молчать. Миха наконец-то смог отлепиться от дерева, которое он в своей жизни никогда не забудет. Тотчас же ему кинули в руки форменную китель, сержант еле успел ее поймать. — Прикрыться. И в лагерь. Быстро! — Миха неуклюжим движением прикрыл кителю свою наготу, чтобы не светить богатством перед всеми жителями лагеря. Они двинулись обратно в лагерь. Немец — уверенной гордой походкой, а сзади него сержант — еле ковыляющий от невыносимой боли между ногами. Овчарка почему-то так и продолжала молчать, будто стала свидетелем чего-то ужасного.