Der Krieg

Проснулся Миха один, и не мог поверить, что спал в настоящей кровати. Ему казалось, что он уже никогда не почувствует мягкую перину под собой. Немца рядом не было. Даже сторона, где он спал, была застелена. Со вчерашнего вечера комната никак не изменилась. Она осталась такой же простой, и чистой. Внезапно Миха наткнулся на свое собственное отражение в зеркале, которое висело напротив кровати. Увидел, и испугался. Глаза заплаканные, нос и губы красные, а на груди еще видны подсохшие следы спермы, которые Миха, видимо, не до конца вчера вытер. Он выглядел, как шлюха. Хотелось расплакаться, и уткнуться носом куда-то маме в шею. Но он был один. Вот уже две недели. Пятки коснулись холодного пола, и кожа покрылась мурашками. Неуютно, однако, щеголять без рубашки. Миха медленно встал. Ноги, после долгого сидения в клетке, держали его слабо. Но ему, все-таки, удалось добраться до двери. Она была открыта. В прихожей было тихо. Клетка стояла на своем месте, а из кабинета не доносилось никаких звуков. Пол под ногами неприятно скрипел, когда Миха ступал по нему. Лестница, ведущая вниз, манила его. Манила сбежать отсюда. Миха даже не понял, когда оказался возле входной двери. Никакой охраны не наблюдалось. Обуви тоже не было. Миха дернул за ручку. Ничего. Заперто. Наверное, Миха думал, что немец такой глупый, что оставит входную дверь открытой. Надо сказать спасибо, что не замуровал его в собственной спальне. Все же лучше, чем собачье клетка. Миха вернулся обратно. Забрался на кровать, и засунул ноги под одеяло. Они чертовски замерзли, пока он бродил по дому. Солнце светило прямо в лицо. Солнце? Миха резко повернул голову в сторону солнечных лучей, и обнаружил небольшое окно. Второй этаж это не очень высоко. Смирнов приблизился к окну, одним движением одёргивая шторы в сторону, и открывая вид на лес. Закружилась голова. Видимо, он совсем обессилил из-за голода. Миха хотел было протянуть руку, но дверь спальни распахнулась. На пороге стоял эсэсовец. Как всегда безупречно одетый и причесанный. При виде Михи он недобро сощурил свои водянистые глаза, отчего сержант быстро спрятал руку за спину. — Сядь на кровать, — тихо приказал ему офицер, закрывая за собой дверь. Миха поспешил выполнить сказанное. Ноги снова оказались под одеялом. От страха Миха обхватил колени руками, пытаясь спрятаться от холодного взгляда своего палача. Тем временем, немец плавными движениями снял с себя сначала пальто, а потом и китель, оставаясь в одной рубашке. — Что ты делать возле окно? — таким же спокойным тоном спросил он, теперь уже расстегивая рубашку. Он нервно выдернул ее из-за пояса штанов, и сбросил на пол. А Миха вспомнил всё, что творилось вчера. Всю ту мерзость, что делал с ним «господин офицер». Глаза увлажнились, и Смирнов стал странно дергать головой, когда под немцем скрипнул матрас. Он снова видел это в его взгляде. В этом настойчивом и жадном взгляде он видел похоть. Как? Как такое возможно? Почему именно с ним происходит это ужасное насилие? Миха стал судорожно отползать от приближающегося эсэсовца, но был грубо схвачен за долговязую щиколотку. Не выдержав этого, Смирнов стал по-девчачьи всхлипывать, и мотать головой. — Нет, пожалуйста… Нет, нет, нет… — Миха начал брыкаться, отбиваться ногами. Его пятки покоились аккурат на плечах немца, безрезультатно пытаясь оттолкнуть того от своего тела. Смирнов двигал своими руками в разные стороны, не давая этому монстру схватить себя за запястья. Всхлипы переросли в рыдания. И в тот момент, когда Миха думал, что еще немного и немец, все-таки, одержит вверх, в дверь постучали. Сначала это был легкий стук, но потом он стал громче, и сильнее. Явно произошло что-то важное. Немец замер над сержантом, прижимая его запястья к кровати. Арийское лицо было холодным, и каким-то даже высокомерным. — Herr Reichsführer!* — послышался чей-то звучный голос, с нотками тревоги. По лицу эсэсовца прошлась легкая дрожь. Единственное, что выдавало в нём хоть какую-то эмоцию. — Ich bin beschäftigt!** — повернув слегка голову, выкрикнул в ответ офицер. Миха лежал ни жив, ни мёртв. Старался дышать через раз, и надеялся, что немец оставит его в покое, и пойдет решать какие-то свои дела. — Herr Reichsführer! Das ist so wichtig!*** Эсэсовец встал. Рваными движениями он стал обратно надевать свою одежду. Миха его таким видел, когда офицер повел его на допрос. Злой, и готовый растерзать любого. Зверь. Когда последняя пуговица на кителе была застегнута, немец рывком отворил дверь. Стоявший за ней сразу же отшатнулся при виде разъяренного эсэсовца. Это был незнакомый Михе солдат, или возможно тоже офицер. Он не мог разглядеть его внимательно, а вот тот Миху да. На какой-то миг они встретились взглядами, и только сейчас Смирнов осознал, как должно быть выглядит. С голым торсом, на помятой кровати, с глазами на мокром месте, и соплями, текущими из красного носа. Не сложно догадаться, чем именно они занимались минутой раньше. Миха опустил глаза, стараясь успокоить быстро колотящееся сердце. Незнакомец что-то говорил, эсэсовец что-то отвечал. Миха всё равно ничего не понимал. В какой-то момент младший сержант услышал, как хлопнула дверь. Всё-таки ушел. Почему-то никакого облегчения он не почувствовал. Он вернётся. Вернётся. * Он вернулся только к вечеру. Зашел в комнату, и сразу же наткнулся на сидящего Миху. Он так и не решился сдвинуться с места. Да и зачем? Предположим он откроет окно, и даже сможет выбраться наружу. Он, возможно, раздобудет себе одежду, и еду. Но, что дальше? Лагерь уничтожен, вокруг лес, а он даже не знает, где именно находится. Скоро пойдет снег. Даже удивительно, что его до сих пор нет. При морозах он не выдержит и недели блуждания по лесу. Либо он замёрзнет насмерть, либо его съедят какие-то местные представители фауны, либо его поймает немец, и вернёт обратно. На положительный исход Миха даже не рассчитывал. Он не был героем, он был трусом. И реалистом. — Ты разозлить меня сегодня, — с расстановкой проговорил немец, сверля солдата водянистыми глазами. — И поэтому, спать ты будешь на коврик возле дверь. После чего и, правда, указал на небольшой красный коврик, лежащий под дверью. Миха жалобно посмотрел на немца. — Не надо так смотреть на меня, — смешно коверкая слово «смотреть», сказал эсэсовец. — Ты злить меня, звереныш. Внезапно немец оказался слишком близко. Он схватил Миху за плечи, больно сжимая их цепкими пальцами. В нос ударил запах табака. — Почему ты злить меня, Михаил Смирнов? Щеку обожгло пощечиной. Голова откинулась, во рту появился привкус крови. Последовал следующий удар. А потом ещё, и ещё. Каждый удар сопровождался тем же вопросом. Миха не чувствовал своего лица, когда его швырнули на маленький коврик. Такой же красный, как и его физиономия, наверное. — Ты моё животное. Всего лишь зверёныш. Не думай, что кто-то тебе помогать. Ты думал, я не видел, как ты смотрел на него? Пялился на него своими этими глазами, — немец хотел сказать еще что-то, но передумал, и просто пнул сержанту пяткой в живот, отчего того скрючило. По щеке потекла теплая слюна, прилетевшая сверху. Как же противно. Обидно. Унизительно. Ужасно. Невыносимо. Не-на-ви-жу. Миха просто лежал, и старался не двигаться. Просто не двигаться. Возможно, завтра утром он уже не проснётся. По щекам потекли позорные слёзы. «Мамочка, ты была права, когда говорила, что погубит меня война». Как же он хотел заснуть, и проснуться в его старой кровати. И чтобы мама готовила вкусные пирожки. Но телом он ощущал лишь холодный пол, и разрывающую боль.