Манера

      Его голова, наконец, коснулась подушки, настолько, как мерещилось, мягкой и большой, что в любую секунду Леонардо мог точно утонуть в ней и после — провалиться в болезненный сон. Его ладонь покоилась рядом, и, наблюдая, словно в трансе, как непроизвольно и вяло дёргались кончики пальцев, он правда был готов, медленно сомкнув глаза, просто забыться, возможно, в будущем кошмаре.        Однако ни крепкая хватка пристроившегося рядом возлюбленного, ни горячее дыхание, уже давно истязавшее шею и время от времени заставлявшее плечи подниматься, ни вяло касавшаяся его бока кисть, ни тепло, исходившее от гладкой кожи того, не позволяли ни заснуть, ни пробудиться.       Как будто что-то ударило в лоб или висок. Лео всё равно не убрал слегка сжавшуюся ладонь с руки, безостановочно двигавшейся то вверх, то вниз. Сейчас подобная манипуляция являлась тем, за что он непоколебимо цеплялся: медленное, но всё ещё обрывистое движение и невесомая щекотка, к которой он давно привык; всегда глубокие, задевавшие ключицы вздыхания, вынуждавшие, быстро облизав засохшие губы, медленно, почти теряя сознание и порой здравый смысл, переводить дух. Может, в такие моменты ни тяжёлое ранение, ни безвыходная ситуация не так жутко тревожили бы его.       Он ощущал на коже губы Рафаэля, хоть и не так ярко, не так горячо. И если не лениво или устало блуждавшая по телу кисть, он бы посчитал, что тот уже как несколько минут мирно дремал. Сомкнув глаза на короткое время, он в который раз отдался трепету. Иногда — а именно сейчас — в голове всплывало желание хоть на день избавиться от панциря, чтобы узнать, каково это было: чувствовать блаженное движение пальцев на спине. В такое мгновение, без всяких оправданий, Леонардо действительно завидовал простым людям.       И не глядя — может, благодаря хорошо развитому шестому чувству — он ощутил, как тот открыл губы. Следом наступила смутная пауза. Дыхание перехватило, и даже собственные пальцы, с которых Лео до сих пор не спускал глаз, застыли.       Слабо и совершенно небольно Рафаэль укусил шею. По коже прошлись мурашки, от которых он на секунду замёрз. Он снова несильно сжал плечо того. Уже открыл рот, но не проронил ни слова.       Неплотный луч белого света, проскальзывавший из немного прикрытой двери и падавший на угол кровати, слишком узкой для обоих, мучительно и внушительно, точно приговор, напоминал, что чересчур далеко заходить было нельзя. Но когда отстранённые предупреждения останавливали возлюбленного?       К слову, нынче тот опустился ниже, ближе к ключицам, видимо, навсегда запомнив уязвимое место, где уже начинало горько колоть. И опять прильнул, казалось, резвее. И он опять вздрогнул, и пальцы чуть не съехали с плеча. Лежавшая подле головы ладонь теперь ёрзала по воздушной ткани, желая за что-то ухватиться. Скользя подрагивавшими пальцами по подушке, он слабо ухватился за самый край.       Нагревшуюся от дыхания кожу словно охлаждали. Леонардо сдавленно и обрывисто протянул что-то, о чём уже забыл. Стоило ли сдерживаться? Было ли это честно?       Сколькими вопросами он бы ни задавался в уединённые минуты, больше походившие своей длительностью на часы, чего бы тема ни касалась — ответ никогда не находился. Впрочем, сейчас от него никто не требовал отгадки: единственной просьбой, которая сквозь чисто ощутимый стук сердца еле доносилась до слуха, было ни о чём не думать, предать забвению совершенно всё. И он всегда повиновался осознанно, готовясь забыть собственное имя, и не оглядываться назад, не смотреть вперёд. От этого казалось, что очередной день прошёл мирно.       Чувствительную, вызывавшую лёгкий огонь на щеках кожу отпустили, и он заново научился дышать. Тот отстранился, и с глухим шелестом простыней Лео без особого труда понял, что Раф направил на него взор: долгий, задевавший душу насквозь, навязывавший переводить дух спокойнее, реже, тише. Его рука замерла, а ладонь, всё ещё цеплявшаяся за край слишком нежной подушки, только сжалась крепче. В тёмной комнате, освещённой лишь светом по ту сторону двери, он пытался рассмотреть очертания настольной лампы с маленьким, белым, будто отражавший тонкий луч абажуром. Пока не сомкнул глаза. Всё больше Леонардо проваливался в пух, и кисть, в конце концов, съехала с плеча, опустилась ниже. Закинув ногу на Рафаэля, устроился ещё удобнее.       Избаловавшись таким расслаблением или бессилием, не спешил. Один полный вздох, и Лео опустил голову.       Их лбы соприкоснулись, и он медленно, насколько позволяло туманное утомление, приоткрыл глаза, но перед собой разглядеть ничего не смог, как бы часто ни моргал. Он совершенно не видел лица, благодаря которому можно было прочитать все мысли, не видел в глазах того самого блеска, за мгновение будоражившего кровь. От возникшего из-за тёмной пелены незнания тягуче всплыло ощущение, как всё внутри, особенно в руках, точно свело. Вместо излюбленного созерцания, Лео лишь чувствовал, наверное, слегка высокую температуру, прекрасно дававшую понять, что не один он медленно, незаметно изнывав, сходил с ума.       Может, именно этого Раф и хотел.       Вновь что-то невидимое ударило в переносицу, хоть и не так шибко, как в первый раз, но это никак не помешало зажмуриться от протяжной боли. Он отвернулся к подушке, безуспешно стараясь вдавить лицо в едва жёсткую ткань.       — Опять?       Распахнув глаза, Леонардо всё равно не торопился обращаться к тихому, низкому голосу, в котором лишь он мог почувствовать не только явное недовольство, но и бездумную заботу. Через тягучую мигрень, совсем немного отстранившись от наволочки, он просиял маленькой, но достаточно яркой, чтобы ощущаться в сдавленном голосе, улыбкой:       — Всё хорошо.       — Что-то не похоже.       На этот раз сдержать короткого и немного буйного смеха отнюдь не удалось. Молча и вновь неровно выдохнув, он быстро успокоился и обратил внимание на возлюбленного, ожидавшего, скорее всего,  какую-то фразу в ответ.       Не так уж крепко державшей за руку ладонью Лео медленно провёл пальцами вверх, иногда останавливавшись на небольших шрамах, еле ощутимых на гладкой, тёплой коже. Помнилось, этот, чуть ниже плеча, тот заработал во время несчастного случая на тренировке. Его кисть тем временем остановилась на шее, чуть ниже учащённого пульса. А этот след от лезвий точно остался после первой схватки с их смертельным врагом. И с этими долгими движениями он сам ощутил, как тот так же медленно и так же с дразнением провёл пальцами вдоль бока, отчего фраза, которую Леонардо хотел произнести, в этот момент была выпущена из виду.       Он чуть согнулся, чтобы их лбы вновь соприкоснулись, чтобы шею согревал исходивший от возлюбленного пар, заставлявший чувствовать окружавший их воздух как холодный ветер, чтобы касаться того. И всё же, такая была досада: в кромешной темноте он не мог любоваться выражением лица лежавшего напротив Рафа, ведь именно в этот момент оно совсем изменялось: черты казались мягкими, совершенно и полностью расслабленными, но в полузакрытом взгляде всегда чувствовалась некая серьёзность.       Тихо сглотнув, он дотронулся до шеи того, водя пальцами по мягкой коже, как бы не нарочно задев уголок тонких губ — только лёгкие касания помогали вообразить представшую перед ним во мраке картину. Когда Лео почувствовал, как чья-то кисть провела по ключицам до самой шеи, кончиками пальцев задев затылок, он приоткрыл рот, как можно незаметнее вобрав в себя воздух, облизнув мигом засохший рот:       — С другой стороны… как я могу быть в порядке в такое время? — проговорил так тихо. Было ли всему виной банальное нетерпение? Да, несомненно.       И от этого нетерпения он сомкнул глаза, сначала еле услышав короткий смешок. Дразнившее дыхание, от которого крепко державшие подушку пальцы тут же расслабились, а кисть на щеке дёрнулась, мягко ударило в лицо. Оставшегося, мучительно мелкого расстояния он просто не выдержал и сам двинулся вперёд.       Леонардо чувствовал себя завершённым, полным. Чуть больше приоткрыв рот, ощущал, как внутри медленно, даже лениво разгоралось пламя, которое он не спешил и совершенно не хотел тушить. Казалось, и секунды не прошло, а воздуха уже не хватало.       Это был предел. Сильнее обмякнуть было невозможно.       Ладонь, недавно гладившая его шею, ушла за затылок, и он услышал, как пружина рядом заскрипела. Рафаэль приподнялся с места. Его большой палец, водивший ниже виска, согнулся, надавив на кожу. Леонардо не успел двинуться вверх, за тем.       Оба отпрянули друг от друга. Ощущение было, словно только что Лео вынырнул из холодной воды: потеряв тепло, он уже замерзал, от нехватки воздуха кружилась голова, а глаза еле открылись.       Белое очертание двери тут же скрылось за любимым силуэтом. Он лишь успел приоткрыть рот — Раф приопустился к нему.       Тыльную сторону ладони, нынче уже просто лежавшей на краю подушки, словно кололо. Онемевшие пальцы согнулись, но от этого мимолётного движения стало ещё хуже. Он чувствовал нехватку. Он хотел, чтобы нывшую кисть схватили. Он хотел во что-то вцепиться.        Она поднялась, случайно дотронувшись до предплечья возлюбленного, и в это мгновение Леонардо ощутил, как возлюбленный как будто вжал его в кровать и напрягся. Его недолго блуждавшая ладонь застыла рядом с шеей, а другая медленно провела до затылка, и он как можно ненавязчивее притянул тело того к себе. Пальцы запутались в длинных концах красной повязки, съехавшей чуть вниз, по лицу.       Неистовый жар, от которого клонило в сон, но который попутно заставлял судорожно лихорадить. Давивший вес, от которого в лёгких пропадал воздух. Приятная теснота, от которой можно было ощутить каждое мелкое и незаметное движение Рафаэля. Он не хотел отпускать, но пройдёт ещё одна секунда, и Лео потерялся бы.       И Раф, скорее всего, это понимал, поэтому и отстранился, а он лишь одарил того тёплым и шумным выдохом, в ответ получив то же самое.       Каким-то образом в момент долгого и чувственного поцелуя его голова съехала с подушки, отчего шея уже затекала. Одна нога почему-то свисала с края небольшой кровати. Тот, в свою очередь, приподнялся ещё выше, и его рука, теперь слабо державшая затылок, опустилась и сейчас покоилась на животе.       Поджав губы, Леонардо дышал через нос, старался делать это как можно реже, но тише от этого не становилось: он слышал, как сердце билось в груди, и если до него с лёгкостью доносился учащённый пульс нависавшего над ним возлюбленного, то тот, без сомнений, слышал и его стук. Сейчас, когда в глазах плыли белые очертания, когда в сознании не больно, а тягуче гудело от услады, он понимал, что ещё одно прикосновение, ещё одна сказанная низким голосом фраза — он окончательно провалится и подвергнет себя и Рафаэля опасности, о которой тут же опять забудет.       Расслабив хватку на шее, косо и едва слепо следя за движением пальцев, он неторопливо и невесомо провёл от острого плеча почти до ладони и не потому, что хотел вводить того в искушение, а потому, что только так мог напомнить себе о своей же безрассудности. Впрочем, эффект всё равно присутствовал.       Он, повернув голову, отведённым взглядом уставился в чёрную точку перед собой и опустил ладонь рядом с лицом, кончиками пальцев дотронувшись до переносицы, как будто, таким образом, можно было усмирить быстрый поток мыслей. И Лео старался, но любопытство поедало его намного сильнее, чем весомый страх быть случайно раскрытым и попасть в ужасно неловкое положение.       Вопрос, который по существу мог быть очевиден, если обратить внимание на Рафа, если прислушаться к быстрому дыханию. Вопрос, который можно было задать, только находясь во мраке. Не поворачивая головы, он перевёл взгляд на силуэт того. Уголок рта дёрнулся:       — Ты...       Кома в горле не было, и он точно не запнулся. То, что заставило Леонардо молчать, с открытым ртом тихо и долго дыша, было лёгкое смущение, которое одолеть не получилось даже в почти полной темноте и, возможно, из-за опаски сказать фразу неправильно или глупо.       — М-м? Чего?       Сделав последний, долгий выдох, медленно сомкнув глаза, он с обречённостью улыбнулся самому себе. Да, несомненно, Лео был совершенно безнадёжен:       — Нет. Ничего.       Может, из-за слабой улыбки голос звучал весело, потому что вслед за этими словами, когда он, коснувшись ладонью уже всего лица, перевёл взор на Рафа, тот еле заметно качнул головой. Видимо, начали всплывать некие подозрения.       Пальцы на маске сжались — он неторопливо стянул с лица синюю повязку. От не особой аккуратности ткань на секунду прикрыла глаза, но без смутной видимости, судя по тому, как простынь рядом словно захрустела, Леонардо знал, что возлюбленный следил за каждым его движением. Странно было, что именно это действие так интриговало того. Тем не менее он никогда не отказывал себе в использовании какого-либо преимущества: ни в бою, ни здесь.       Маска уже лежала в стороне, где-то ближе к краю кровати. Рука, чьё запястье в минувшее мгновение щекотала тонкая ткань, взялась за алую повязку, которая теперь висела на шее возлюбленного, и Лео несильно потянул концы на себя. Не спуская взгляда с глаз, в которых, как казалось, в этот момент что-то действительно, несмотря на отсутствие света, сверкнуло, он, облизнув губы, нарушил напряжённую тишину:       — Продолжай.       И он закрыл глаза, откинувшись на подушку.       Чувство спокойствия, которое нельзя было так остро и глубоко ощущать во время самой длинной медитации и даже во время посещения астрального плана.       В этом чувстве сейчас он хотел окончательно испариться.       — Раф, включи лампу.