Манера

      Как можно удобнее, чтобы ничего не затекало, устроившись на старой и маленькой кровати, кряхтевшей от каждого скромного движения, он с приятным ощущением, как тело возлюбленного несильно вдавливало в мягкий матрас, окончательно обленился. Сомкнув глаза, ещё не проваливавшись в беглый сон, Раф настолько расслабился, что совершенно не спешил укрывать давно замёрзшие пятки мягким одеялом.       Нужды что-либо говорить не имелось: ему хватало отстранённо улавливать тихое дыхание и чувствовать от этого лёгкую щекотку.       Нынче, сам того не осознавая, постепенно начинал ценить это двойственное явление, раньше чаще всего вызывавшее раздражение.       Тем не менее, невзирая на желанную тяжесть и умиротворявший бриз, где-то в самом низу, вызывая лишь ему заметную судорогу, разливавшуюся, словно по венам, торчало совсем другое ощущение. Противное, наполненное тяжёлыми мыслями ощущение, в котором он неминуемо тонул. И в этой мерзкой глубине, в кромешной темноте, всплывало навязчивое напоминание, злоба, неусмерённость.       Рафаэль открыл глаза.       Аккуратно и совсем немного потупив голову, несколько раз поморгал, чтобы кое-как разглядеть узел синей повязки, иногда еле заметно покачивавшийся из стороны в сторону, в смутном мраке.       Ладонью он не слишком нудно — может, слегка настырно — коснулся бока, и сразу почувствовал кончики пальцев, легко задевшие плечо. Леонардо малость пододвинулся ближе, холодным носом уткнулся в шею и с тихим выдохом коротко хмыкнул. И вновь мурашки пробежали по рукам.       Но этого явно было мало.       Пока он водил кистью вдоль кожи, нарочно задевая живот и предплечья, в макушку постучалась хорошая мысль, что, если немного замедлить лёгкие движения, если касаться лишь пальцами, то сжатый, невольно вырвавшийся из груди смех того мог бы всё исправить. И так Лео не заснёт раньше положенного времени, и так он будет спасён.       Однако вместо этого, рука лишь провела чуть ниже. Слишком тёплое, как огонь от свечи, дыхание мигом разогрело не только шею.       Ему это было нужно.       В таких длинных моментах всегда присутствовала бесконечно особенная и необъяснимая открытость, и совсем не имело значения, насколько далеко оба захотят зайти на этот раз.       Всплеск эмоций, которые Раф никогда не стремился утихомирить или подавить; порывы чувств, всплывавшие на поверхность совершенно безвольно — все эти сдвиги, являвшиеся частью его слабого характера, Лео будто стремился открыть с новой стороны.       Это было неизменно и так желанно... И сейчас ему нужно было именно это.       Дальше бедра пальцы не заходили, что было весьма досадно. Хотя в такой момент, когда один мелкий случай мог повлиять на следующий ход лишь в лучшую сторону, он был готов искать во всём преимущества.       Медленно, тягуче касался мягкой кожи: проводил вверх или вовсе останавливался, не слишком крепко сжимая ладонь, чтобы чувствовалось больше, чтобы они рвались к большему. Краем глаза заметил, как маленький узел дёрнулся; всем телом ощутил, как возлюбленный вздрогнул, видимо, от его холодной руки; трением о шею почувствовал, как тот наклонил голову — смотрел, следил за движениями. И тихо выдохнул через нос.       Звать того, выговаривать имя в эти длинные секунды — ему это нравилось:       — Лео.       — М-м?       Потому что он всегда получал ответ. Потому что это заполняло пустое место, и этого совершенно было достаточно — ему это так нравилось.       Плеча больше касались, оставив медленно остывать на чуть стылом воздухе.       По обеим сторонам что-то — видимо, пальцы — ударило по матрасу, словно по дереву. И пружины неприятно заскрипели, грозя ржавыми, острыми концами впиться в панцирь. Впрочем, кого это беспокоило?       Он перестал кистью кружить по бедру, что на мгновение могло насторожить Леонардо. Это было понятно, ведь кроме внезапных действий, тот также поднял голову:       — Что случилось?       Очаровательная была фраза: настолько простодушная и только для него.       Оставшееся тепло неспешно пропадало, исчезало, как будто отлипало: теперь горячее дыхание не рассказывало о сокровенных желаниях, тёплая кожа и тело не давали понять, где прикосновения были приятны больше всего.       Лео приподнялся, ладонями упершись в холодную кровать.       Взглядом, должно было, слегка тревожным, но до невозможности заботливым, протяжно гревшим душу одним этим смутным и, возможно, неправдивым фактом, явно пытался вчитаться в него сквозь нещадивший мрак.       Рафаэль правда был избалован. Избалованный дурак.       — Подожди секунду.       Пружины опять задёргались. Не кожей, а шестым чувством он ощутил невидимый, но точно ровный порыв сбоку. Всё менее вялое внимание обратил именно туда. Была ли это рука, которую он еле заметил в темноте? Очевидно, возлюбленный полусогнутыми пальцами тянулся к белому абажуру, словно манившему того каждую подобную ночь.       И всё-таки ритуал не переставал удивлять: всегда казалось, что Леонардо был явно рождён для жизни во мраке и сам порой напоминал ходившую тень, а сейчас в очередной раз стремился зацепиться за маленькую верёвочку настольной лампы. Даже когда задыхался от горячего воздуха, даже когда сил хвататься за одеяло, подушку, плечи не оставалось, когда на мгновение уходил в себя, запутываясь пальцами в концах его красной повязки, тот непременно попросит включить этот мягкий свет.       Будто от этого зависела чья-то жизнь.       Тем не менее в этом странном желании — озарить самый живой уголок комнаты слабым и тусклым светом — действительно присутствовало что-то совершенно особенное.… Не только ощущать кожей реакцию на прикосновения, слышать шелест простыней и неразборчивые слова, но и видеть то, как протяжно изменялось выражение лица, как каждая часть тела невольно вздрагивала и как пальцы хватались за что попало, — это будоражило. Так же сильно, как и неизвестность, которая, как ни крути, больше приходилась по душе.       Ожидать вспышку, которая всегда ослепляла на короткий момент, наблюдать, как собственные руки тягуче, вызывая туманную суматоху у обоих, дотрагивались до родного тела — к этому он был готов. К этому он тяготел.       Но видеть пропавший от тяжёлого дня огонёк в глазах Леонардо, считать мгновения перед тем, как их взоры неминуемо пересекутся, смотреть прямо в измотанное выражение лица…       Нет.       Пальцы того коснулись верёвки, но коснулись безмолвно.       Он понял, что не мог. Не мог смотреть тому в глаза, как бы это ни было нужно. Как бы себе ни внушал, как бы ни было правильно. Не мог и всё.       Секунды шли так медленно, словно в чёрном углу он поджидал какую-то засаду.       Может, это того не стоило.       Ладонью успел провести очень далеко: случайно задел слегка поднятую руку. Остановилась на гладкой шее. Кончиками пальцев нашёл учащённый пульс, что стучался о его кожу. Не достаточно ощутимо, стоило нажать. Невесомо нажать.       Тот вздрогнул, наверное, от чересчур легкого прикосновения.       По дороге наткнулся на синие концы, покоившиеся на плече. Такой мягкой казалась ткань, словно сделанная из шёлка: без ободранных концов, точно чистая, что так подходило Лео.       Неторопливо касаясь тонкой маски, сжал пальцы.       Как приговор, раздался щелчок.       Не прищуренные и не разинутые, мигом блеснувшие глаза, которые тот зря уставил на яркий, едва потрёпанный абажур, осветили комнату ярче старой лампы. Однако их владелец тут же часто заморгал явно от неприятной вспышки.       А он ждал, растягивал этот момент. Рассматривал черты, которые озарил туманный, напоминавший цвет пожелтевших фотографий свет. Рассматривал окрашенное тусклой пеленой тело: как короткие кончики коричневого пояса свисали, слишком медленно покачиваясь и всё никак не задевая нижнюю часть пластрона; как тот немного, но заметно выгнулся то ли для банального удобства, то ли для скрытного приглашения.       Все эти простые, манившие к себе детали делали Леонардо до необычности желанным.       Однако тот уже начинал открывать явно усталые глаза. Измотанные, потрёпанные, с маленькой каплей грусти в бледном цвете.       Пальцы, державшие синюю повязку, сжались, неощутимо хрустнули, заболели. Он приподнял длинную ткань — аккуратные концы больше не задевали плечо.        И Рафаэль резко потянул маску в сторону и, может, чересчур резко: до слуха отчётливо донёсся протяжный шелест, походивший на скрежет двух мягких бумаг.       Вздрогнув то ли от этого лёгкого трения, то ли от внезапного потемнения в глазах, возлюбленный, распахнув рот, лишь качнул протянутой в сторону рукой, но следом ничего не выговорил и даже не выдохнул. Замер. Пальцы едва выпрямились. По еле видному очертанию до сих пор открытых глаз и поднятых надбровных дуг, явно оторопел, потерял мысль, заблудился в новом мраке.       Концы синей повязки уже были закинуты назад, и теперь свободная ладонь коснулась всё так же возвышенной руки. Другой кистью он схватился за второе плечо, и так Лео, толком не успев оправиться, оказался в не очень хитрой ловушке.       Пальцы крепче сжались на тёплой коже. Тот наклонил голову, будто обратившись к нему — длинная ткань опять невесомо задела тыльную сторону ладони.       Простынь рядом еле слышно захрустела.       Быстрым движением, чтобы не хватало времени соображать или что-либо сделать, толкнул того в сторону. Свободно и беспрепятственно. И Леонардо в следующий момент плечом приземлился на старый матрас, и вместе с тем повернулся он сам.       Как обычно, закряхтели пружины, но он давно привык к подобному шуму.       И одновременно вдруг послышался короткий, но весьма громкий выдох, больше походивший на обрывистое оханье — случайно выдавил из лёгких того весь кислород?       Странно это было: обычно в подобные моменты тот лишь мог протянуть что-то тихое, едва слышное, сдавленное, а сейчас…       Наконец с невнятным звуком, точно прыгнул на кровать, он сам навис над Лео.       От быстрой смены положения тот лишь раскрутился к нему туловищем: согнутые, сложенные вместе ноги были повёрнуты в правую сторону.       То, как броский свет освещал представшую перед ним фигуру, местами более похожую на далёкий силуэт, до которого, казалось, сейчас невозможно было дотронуться... Бок мягко окрасился серой тенью, была видна эта затягивавшая некой правильностью линия вдоль ровной кожи.        Не поднимая головы, Раф смотрел вверх.       Самую малость открытые губы, едва крепко стиснутые зубы. Лишь сейчас он заметил ремень, который когда-то успел съехать с плеча и теперь несильно мял кожу на руке.       Не получилось сдержать усмешки. В этих чувственных деталях присутствовало что-то поистине развратное.       Кисть наконец легла на тело, от которого точно исходил невидимый пар.       Пальцы приподнятого, упёртого в матрас предплечья вздрогнули. До слуха донёсся последний, долгий выдох.       Рукой он провёл вперёд, ощущая маленькие стыки пластин, а ещё выше — шрам. Длинный, не совсем глубокий, но точно ощутимый от невдумчивого прикосновения шрам. Давно заживший, давно не напоминавший о себе шрам.       Он-то знал, кто соизволил украсить возлюбленного следом тяжёлого сражения, — этот мерзкий человек. Мерзкая рожа, мерзкие принципы.       Прозвучал едва слышный, короткий звук, точно цоканье.       Он лишь сейчас заметил, как всё вокруг плыло — слишком долго таращился на точку перед собой. Быстро встряхнул головой. Дальше вспоминать не хотелось. Совсем.       И попросту возобновил ловкие манипуляции: провёл кистью ближе к груди; задел концы пояса, узел.       Но ещё было рано.       Тот вновь приоткрыл губы и вновь глубоко вздохнул.       Мигом онемевшей кистью едва ощутил быстрый стук сердца: слишком смутный, слишком неотчётливый. Однако хотелось чувствовать биение ярче; хотелось слышать учащённый пульс острее. И в то же длительное время, прищурив глаза, он любовался и наслаждался явным доказательством того, насколько одно простое прикосновение могло за мгновение сносить крышу.       Ладонь уже зудела, самые кончики пальцев уже зудели — он чуть сильнее нажимал на не очень мягкие пластины.       Тот, опустив предплечье на бок, испортив идеальную линию, принялся часто дышать: протяжно, тихо, но не совсем спокойно. Лёгкий, но жаркий порыв, еле доходя, приятно щекотал его лицо, будто невидимая ладонь коснулась щеки. И ощущался плавный аромат чёрного чая, казалось, из новой упаковки, которая была куплена вчера.       А Леонардо неспешно откинулся, словно сделал попытку провалиться в подушку. Поджав губы, тот сглотнул.       Выпиравшие ключицы. Гладкая, длинная шея. Адамово яблоко опять двинулось под тонкой кожей — он сам судорожно выдохнул, невольно качнув кистью, и тот вздрогнули плечами, ненароком нарушив ритм блаженного дыхания.       Уже совсем скоро, когда рука проведёт выше, наконец дойдя до главной цели, вожделение — жаркое, сжигавшее оставшиеся обрывки памяти, и настолько знакомое — непременно овладеет ими. Мораль — такие незначительные и совершенно ненужные сейчас правила нравственности — будут в очередной раз забыты.       И он хотел только этого.       Рафаэль невесомо дотронулся до тёплого плеча, и пальцы медленно легли рядом с впадиной у ключиц, однако отнюдь её не задевали.       Но тот встряхнулся и слишком резко, головой двинув вниз, будто этим дразнившим прикосновением он вовсе ошпарил кожу. Ошпарил болезненно, судя по вырвавшемуся из горла звуку: необычно для такого уединённого момента басистому. Ранее опущенная рука вновь отрывисто поднялась. Пальцы на подушке сжались.       Он мигом убрал ладонь с плеча.       И только сейчас вспомнил, отчего Лео так сотрясло от внезапно возникшей боли.        Да, уже завтра, смутно и не до конца проснувшись, он застанет довольно большой синяк. Являлось очевидным, что теперь Лео будет очень неприятно поднимать руку, копаться в домашней библиотеке и, главное, тренироваться, что тот так сильно любил.       Неужели в момент, когда раздался сдавленный выдох от резкой смены положения, он ненароком причинил тому боль?       — Рафаэль.       Мягкие кончики пальцев легко коснулись предплечья, провели вдоль совсем чуть-чуть и обрывисто, пока Леонардо отчего-то не качнул поднятой кистью. Приоткрыв рот, тот уже дотронулся до плеча. Ладонь на секунду замерла, еле ощутимо нажав на кожу.       И что же сейчас тот себе надумал? На лице растянулась улыбка, которую не очень хотелось усмирять. Всё-таки тот знал его слишком хорошо.       Возлюбленный убрал руку с плеча, но медленно. Провёл дальше — на мгновение задел шею. Остановился. Вновь поднял кисть, направляясь к лицу. Он увидел вновь замершее в воздухе запястье: место, где туманно чувствовался пульс.       Чтобы вот так стараться отвлечь, произнеся шёпотом полное имя, заманивая лёгкими прикосновениями, Рафаэль правда ощущал ублажение и благодарность. И смех. Как бы он ни желал и ни пытался, от фактов нельзя было сбежать.       Сомкнув глаза, губами прильнул к уже давно манившему запястью — к суховатой, немного солёной и тонкой коже — и кисть от этого тут же дёрнулась. Раздался сначала резко нарушивший тишину, но затем сдавленный и протяжный выдох.       Что-то мягкое на секунду задело нос. Он открыл глаза.       И направил полуопущенный взор на ладонь, чьи не до конца сжатые пальцы порой вздрагивали от явного напряжения.       Уже чувствовался такой далёкий, но учащённый пульс.       Косо посмотрел вниз.       Сжимавшая подушку рука, поднятые плечи, чуть согнутая шея, поджатые губы, сквозь не очень плотную повязку виднелись невесомые очертания зажмуренных глаз — возлюбленный сглотнул. Тот уже начинал не спеша и бесповоротно теряться в ощущениях.       Медленно открыв рот, он ещё совсем легко провёл по ровной коже. Не отводя взгляда.       Пальцы на мгновение задрожали. Тот разлепил губы, коротко и негрубо прошипев, но даже шипением невозможно было назвать этот пронзительный шум.       Биение ощущалось всё ярче.       Леонардо вновь двинул кистью, и запястье лишь недолго провело по губам, пока уже вовсе не перестала ощущаться нагревшаяся кожа. Он не двинулся с места.       Кончики пальцев снова дотронулись до лица — тёплая ладонь легла на щёку.       Он повернул голову, закрыв глаза в очередной раз, пытался втереться в мягкую руку. Тот слабо сжал кисть, большим пальцем, словно пером, отрывисто проводил по лицу, вдоль маски. Было так мягко, как будто его касался пух. Было так тепло... Хотелось утонуть в этих ощущениях.       С головы до ног.       Хватка уже ослабла — тот провёл дальше, отрывисто задевая коловшую кожу. Остановил ладонь на задней стороне шеи.       Раф опустил неторопливо открывшиеся глаза.       Лео облизнул губы, разжал кисть на мятой подушке. И принялся медленно, неровно выпрямив пальцы, поднимать вторую руку.       И вслед за этим он почувствовал лёгкое давление сзади, на затылке.       С тихий шелестом простыней он перенёс вес тела на упёртые в матрас, отставленные рядом с головой того руки. И более не сопротивлялся немому приказу.       Другая кисть коснулась его щеки чуточку раньше, но всё равно настолько протяжно, неторопливо и так нежно, одаривая вторым теплом, вторым дыханием. Большой палец на этот раз не проводил аккуратно по коже, а просто замер рядом с краем маски.       Рафаэль невольно ухмыльнулся. Второй ладонью, слабо державшей за затылок, тот отрывисто поглаживал голову, словно пытался избавить его от мигрени. Однако такая ласка лишь заставила действовать немного быстрее.       Шире приоткрыв губы, Леонардо ещё раз облизнулся, но сейчас это выглядело слишком тягуче, слишком заманчиво. Неудивительно.       Ещё сильнее опиравшись на кровать теперь лишь одной кистью, он коснулся — ближе к плечу — руки, до сих пор отстранённо гладившей затылок, и некрепко, но ярко ощутимо сжал.       Тот тихо вобрал в себя воздух, но он закрыл глаза.       Сначала было лишь простое, щекотливое прикосновение к тонким губам. А дальше медлить не имело смысла.       Раф припал к тому. Ладонью, державшей руку, провёл вниз, к вздрогнувшему плечу, пока пальцы, вцепившиеся в затылок и узел красной повязки, не отпускали, держали на месте.       Ладонь на щеке двинулась вперёд, почти зашла назад, легонько задевая шею.       Стоило на мгновение, совсем чуточку отстраниться — кожу обдавал долгим, но обрывистым паром.       Всё это время томившийся в груди комок начинал гореть, мучительно медленно разливая тепло по телу. Пальцы на затылке ослабли, съехали чуть вниз; возлюбленный протянул сдавленный, до трепета мягкий звук — и пламя поднималось, и раннее тепло превращалось в горячку.       И сам уже не сдерживался. Кисть до треска сжимала простынь, он не мог перестать сбивчиво поглаживать кожу на руке.       Это ещё не являлось пределом, совершенно нет.       Но он начинал задыхаться, всё больше погружаясь вглубь, которую не озарял свет. И в скором времени уже горевшие лёгкие должны были причинять тупую, разрывавшую грудь боль.       Пальцы Лео больше не касались макушки. Послышался далёкий шелест простыней.       Ему пришлось отстраниться, напоследок быстро и небрежно проведя кончиком языка по раскалённым губам. А тот лишь жарко выдохнул вдогонку, даже на мгновение потянулся вперёд, за ним.       И в скором времени должен был вновь потерять голову от жгучего нетерпения.       Руки когда-то успели стать ватными, отчего сразу подняться выше, выпрямив локти, не получалось. Отрывисто дыша, он только медленно, но ощутимо покачивавшись, разлепил глаза. То, как всего один долгий поцелуй мог вскружить голову, порой удивляло — настолько ярко Рафаэль испытывал каждое прикосновение в подобные моменты. Нет, в любые: ладонь, чуть задевавшую шею, тот наконец завёл назад, и теперь другая рука лежала на затылке.       И пальцы почему-то сжались.       Лёгкий румянец на щеках, обрывистые вдохи — точно опущенные надбровные дуги и неизвестность открытых или сомкнутых глаз; с каждой секундой становилось всё тише, дух переводился всё тише. Две несовместимые черты Леонардо, смешавшиеся в одно непонятное, но явно серьёзное выражение лица, с которым внимание было несомненно направлено на него.       Он знал, почему. Слишком долго молчал.       От такой быстрой смены настроения его словно передёрнуло, и лишь с этим ступором ощутил, как едва не натёр локти о скомканную простыню, как руки затекли и уже грозились отвалиться.       Уже отвалилось. Ощущение было, будто органы упали.       Сжав ладонью матрас, сминав тонкую простынь, выпрямлял согнутые локти.       Но он лишь резко дёрнулся вверх.       Это была мёртвая хватка. Всему виной была мёртвая хватка: на затылке, где недавно тот явно для умиротворения проводил вдоль головы; на панцире, где прикосновения особо не ощущались. Держал его на месте — крепко, но не больно.       Но ничего не было сказано, никто не проронил ни слова. И он молчал. Возник ли ком в горле? Нет — возник эффект неожиданности. Всё замерло: и руки, и колени, и взор. А тот уже закрыл рот и давно неслышно дышал через нос.        Вновь нажал на кожу. На карапакс точно упала гиря — тот тащил его к себе.       Как дряхлая кукла, Рафаэль едва ли не падал на того. Однако попутно не встретил приоткрытый рот, и до слуха не дошёл тихий вдох.       Он уже был слишком близко с лицом, с губами, с прикрытыми маской глазами.       И двинулся мимо.       Лоб коснулся холодного края подушки. Носом упёрся в плечо, подбородком — в острые ключицы. Руки проехали чуть вперёд. Он полностью разлёгся на том: не очень спокойный, но и не бешеный стук сердца, который чувствовался через пластрон; ощущалось, как неторопливо вздымалась грудь возлюбленного. Аромат какого-то странного дерева, о котором он никогда за свою жизнь ничего не слышал, щекотал нос. Опять тепло родного тела топило его, как масло.       Тем не менее пальцы до сих пор не отпускали.       Он едва услышал, как тот уже с тихим звуком разлепил рот. Он тоже хотел что-нибудь сказать, чтобы безмолвие не давило на макушку так убийственно, вот только было неудобно.       — Ты всё ещё думаешь об этом?       Он усмехнулся в жаркое плечо, наверное, слишком громко.       — Раф.       Волновался; по низкому и еле доносившему голосу стало очевидно, что волновался. Пальцы того неторопливо опустились на шею, легко проводив по коже, и он смог, наконец, с кривой улыбкой приподняться:       — Вот что ты такого увидел, чтобы сделать такой вывод?       — Мне не нужно видеть, чтобы понять это.       А тот притянул его обратно.       На это подобрать ответ не получилось. Прищурившись, сверля взглядом белую ткань, он просто поджал губы.       — Раф.       — Не бери в голову.       — Рафаэль.       Уже скрипя зубами, сжал проклятую простынь:       — Да что в этом такого?! Ну, да, думал я, и что теперь?! Нельзя что ли?       В горло что-то резко укололо, во рту мигом стало сухо. Он сглотнул и опустил затёкшую шею на подушку, вновь упёршись в слегка остывшее плечо.       Возлюбленный молчал, не шевелил пальцами. Может, зря вспылил?Непроизвольно открыв рот, он почувствовал, как возникла срочная нужда что-то договорить:       — К тому же, — ещё раз, на момент поморщив нос, сглотнул, — я уже который раз тебе говорил, чтобы ты хотя бы сейчас всё забыл.       — Не могу.       Приятный, мягкий, как подушка, в которую упирался его лоб, голос тихо, на грани шёпота прозвучал у самого уха.       Пальцы, лежавшие на затылке, словно вновь ожили: сильнее обычного нажимая на кожу, проводили вдоль шеи, без остановки задевали позвоночник. Всё опускались, дойдя, наконец, до края панциря, и опять медленно надавили.       И затёкшая шея почти что мигом перестала болеть, и плечи расслабились, отчего онемевшие руки потеряли последнюю силу. Он невольно закрыл глаза.       Тот правда был хорош в этом деле.       — Потому что ты так сильно ругаешь себя, Раф. Ты требуешь от себя слишком много.       Уж очень забавно это было: слышать такие неодобрительные фразы со стороны того, кто мог, порой, намного жёстче, дольше и тем более даже незаслуженно грызть себя.       Вот только, к сожалению, порыва сказать об этом, донести неопровержимую истину давно не имелось.       Рафаэль устал. Просто устал. Так устал, что пальцы давно разжались и больше не ощущали ровную ткань под собой, что от одних прикосновений пропали оставшиеся после недолгого волнения силы. Что хотелось уже...       — Конечно, это правда, что он перехитрил тебя, используя твою вспыльчивость против тебя же самого, но Раф...       Пальцы не нажимали на точки под кожей, а просто мимолётно, едва дотрагивавшись, провели вперёд, ближе к макушке.       Разлепив глаза, коротко повернулся к Лео, но увидел лишь маленький узел.       — Если бы вместо тебя был кто-нибудь другой из нас, исход остался бы таким же.       От предсказуемой поддержки он только хмыкнул. Обрывистый пар задел тонкую кожу возлюбленного, но тот даже не вздрогнул.       — Даже если бы на моём месте был ты?       — Даже если бы на твоём месте был я.       И опять не имелось возможности что-то сказать, хотя бы выговорить. Причиной не являлось примитивное бессилие, возникшее из-за испорченных нервов, которые он намотал себе сам. Нет, далеко нет. Искренность — настолько внушительная искренность в таком спокойном и живом голосе того, что у Рафаэля лишь получилось держать рот открытым.       — То, что ты совершил одну ошибку за долгое время, ещё не означает, что ты тонешь.       Мягкий, но короткий шелест, будто пальцы медленно проводили по немного жёсткой ткани, послышался у самого уха — Леонардо повернул голову в его сторону: может, неторопливо, ведь он, точно какой-то недоделанный преступник, уже ожидал следующие слова, как последний в жизни вердикт.       Раздалось тихое цоканье, тот набрал в свои лёгкие каплю пыльного воздуха, и по его коже пробежали мурашки.       Шёпот — такой неспешный и ровный — приятно согрел:       — Поэтому не бойся.       Уже несколько рванных секунд, заставлявших замереть, Раф совсем не отстранённого ощущал, как крепкое прикосновение покидали его. Неминуемо и быстро. И даже в этом неожиданном действии присутствовал излюбленный тем порядок.       Большая часть кисти до самого запястья уже перестала ощущаться.       А он всё ждал: не двигался, не говорил, ничего. Всё ждал, растягивая такой посредственный момент. Без вздыханий, лишь с бьющимся о грудь сердцем. Всё ждал и никак не мог дождаться.       Кончики пальцев, вызвав щекотку под конец, отпустили его.       И другая рука уже не держала за панцирь, сила мигом исчезла. Оставила наедине с исходившим теплом от тела под ним. Дышать — он не разучился дышать. Однако даже сейчас, чуточку приоткрыв рот, переводил дух медленно, пробовал на вкус.       Подняться.       Нужно было подняться.       Пылкость — не горячка, а сравнимый с тёплой водой поток — покидала медленно, охлаждая кожу. Он будто стоял на чуть прохладном и лёгком ветру. Знакомый запах уже растворялся, хоть и ненадолго. Должно было быть ненадолго.       Тупая боль треснула прямо в виски — он слишком долго скрывался в подушке, уткнувшись в плечо Лео, смотря на собственную тень. Однако Раф не дёрнулся, не качнулся, не встряхнулся. Тот сейчас молчал, закрыв рот, ничего не говорил. До сих пор поднятые предплечья двигались к его рукам.       Прикрытый синей маской взор, чьё очертание являлось таким смутным, казалось, далёким. Были ли глаза открыты? Сомкнуты?       Чего же тот ожидал, чего хотел?       — Сними её, Раф.       Конечно. Кто бы это сделал, если не он?       Очередная проверка — сможет ли перебороть себя, сможет ли взглянуть тому, перед кем чувствовал вину, в глаза — очередное задание было поставлено перед ним. Само собой Леонардо любил проводить такие мелкие миссии, и что-то в этом точно присутствовало.       Мигом, но не резво отлепил кисть от уже горячего матраса, ощущая остаток прикосновения к мятой простыне всего на мгновение.       Присутствовало что-то необходимое, как воздух.       Пальцы дотронулись до концов синей маски, украшавших нудный цвет обыкновенной подушки. Скрипя по жёсткой ткани, ногтями будто царапая, взялся за повязку. Чуточку, самую малость учащённый пульс, ровно постукивая, уже который раз временами нажимал на рёбра в груди.        А возлюбленный, всё так же касаясь руки, лишь слегка приоткрыл рот, и пальцы обрывисто двигались по коже, если только он сам дёргал предплечьем.       И так нетерпеливость опустошала всё внутри и, может, у того тоже.       Ладонью шевельнул вперёд — ткань с протяжным шелестом по салатовой коже двинулась вслед за ней: неторопливо и неровно, сначала больше обнажая правую часть лица.        Показались до сих пор сомкнутые глаза, на которые мигом упал желтоватый свет настольной лампы; не опущенные, не поднятые надбровные дуги. Можно было подумать, что по вине бесконечных, подсознательных монологов он на самом деле так долго возился с маской, нынче валявшейся где-то на полу, отчего тому уже наскучило ждать, и Лео провалился в неглубокую дрёму.       Однако глаза начали разлепляться: медленно, совсем чуть-чуть.       Быстро заморгал несколько раз.       На момент зажмурился.       И теперь ему ответ смотрели бледно-коричневые глаза, в который не так ярко горел никогда не покидавший того огонёк. А взор, его форма, был не по обыкновению острым или в какой-то степени прямолинейным, а мягким. Черты лица казались такими расслабленными, что от одного вида невольно тянуло вновь завалиться на кровать.       Возлюбленный был уставшим, да, это даже не обсуждалось.       В свою очередь, тот без особого беспокойства о собственном утомлении лишь направил руки вверх, задевая его предплечья попутно и случайно. Не дёрнул плечом, двигался настолько естественно и ровно, будто совершенно не чувствовал боли.       И расплылся в улыбке. В такой слабой улыбке, которая всё равно сияла ярче дряхлого света сбоку. И смотрел нежно. Так нежно и даже хитро.       — Иди сюда.       И Рафаэль не заставил того напрасно ждать: бросился, нет, кинулся. Под звук скрипевших пружин. Под не очень шумный, раздавшийся у самого уха, выдох, напоминавший короткий смешок.       Придерживая того за макушку, слушая до странности приятный ритм лежавшего под ним Леонардо, ощущая на коже — ближе к лицу — тёплые губы, от которых стало холодно на момент, уж очень он захотел поворчать.       Пробурчать под нос что-то сбивчивое, пожаловаться на проклятых уродов из надземного мира, просто беспричинно бухтеть.       Потому что он был свободен делать всё, что вздумается:       — Ненавижу этого гада. Чёртов ублюдок.       — Худший из всех.