ШтольмАнна. После свадьбы все только начинается...

      Даже если, как писал поэт, ум с сердцем не в ладу, дел служебных никто не отменял, а потому, загнав чувства как можно глубже и надев привычную маску холодной невозмутимости, Яков Платонович отправился к терпеливо ожидающей его в гостиной госпоже Погодиной.       Господин Штольман для себя уже давно решил, что положение сей дамы в доме купца Боброва скромной должностью экономки не ограничивалось, уж больно смело она себя держит, не сравнить с тихоней Машенькой в доме купца Куницына. А ведь та барышня контрабандистами командовала, с опием дело имела и при этом такой кроткой овечкой казалась, что любой мужчина готов был ей всенепременно помощь и содействие оказывать.       Яков Платонович досадливо головой покрутил. Беда с этими Затонскими барышнями, уж больно они самостоятельны, сами в любую ловушку лезут, а потом ещё и гневаются, как тот петух из сказки, коего злой пёс не пустил к лисе на ужин. Анна вот тоже…       Штольман сердито мотнул головой. Он же раз сто, не меньше, просил её держаться от дел следственных подальше, в доме убиенного купца Куницына в Затонске вообще предложил нейтралитет поддерживать, и что? Правильно, ничего. Сам предложил, сам же о своём предложении, едва его озвучив, и пожалел. Вот уж воистину, хозяин своего слова! И сейчас опять то же самое повторяется, нужно на делах служебных концентрироваться, а вместо этого все помыслы лишь об Анне, как она, да что с ней, да всё ли ладно, да сильно ли обиделась...       Мужчина в сердцах хлопнул тростью по руке, так что даже ладонь заныла, и рывком распахнул дверь в гостиную. Ольга Кирилловна с томной улыбкой моментально поднялась из уютного кресла, в коем терпеливо дожидалась господина следователя коротая время за вышивкой, но Штольман был не в духе, и развеять его раздражение могла улыбка лишь одной дамы, о коей господин следователь себе наистрожайшим образом думать запретил.       - Яков Платонович, - почти пропела Ольга Кирилловна, элегантно протягивая следователю обе руки, - признаться, я вас даже заждалась.       Штольман холодно посмотрел на даму, положил на столик трость и саквояж и коротко бросил:       - Присаживайтесь, сударыня.       «Ах ты ж, статуй каменный, - осердилась госпожа Погодина, - опять волком смотришь! Ну да ничего, у меня и не такие, как ты, певчими птахами заливались, псами верными у ног стелились!»       Госпожа Погодина кротко опустила ресницы и беспрекословно села в кресло. Нежная рука метнулась было к пяльцам, да нерешительно застыла в воздухе, дама вскинула влажно блестящие глаза и волнующим грудным голосом, коий поклонники гласом сирены величали, вопросила:       - Вы позволите мне продолжить рукоделие? Оно помогает мне успокоиться после столь тяжкой утраты, - пухлые губки задрожали, по щеке поползла одинокая слезинка.       «Врёт, - безошибочно определил Яков Платонович, наученный всевозможным дамским штучкам своей неугомонной сестрицей, а потом ещё и госпожой Нежинской. – А Аня никогда не играет, у неё что на сердце, то и на языке… Да что же это такое, право слово, никакой работы, Анна Викторовна ни на единый миг из головы не выходит!»       Штольман досадливо сжал губы.       «Перестаралась, - отметила для себя наблюдающая за господином следователем из-под длинных ресниц Ольга Кирилловна, - не поверил. Ладно, сей манёвр не сработал, перейдём к следующему».       Дама чопорно выпрямилась в кресле, гордо вскинула красивую голову и величественным, тщательно перед зеркалом отработанным жестом облокотилась на краешек стола:       - Я Вас слушаю, господин следователь.       - Когда Вы узнали о смерти господина Боброва?       Госпожа Погодина чуть сдвинула ровные дуги бровей, не столько вспоминая, сколько демонстрируя, что она не глупышка какая-нибудь, а особа серьёзная:       - Мне горничная сообщила, утром… На часы я не смотрела, прошу прощения за сей досадный недочёт.       Штольман кивнул, то ли принимая извинения, то ли настаивая на продолжении рассказа.       Ольга Кирилловна мягко принялась массировать себе висок, опять-таки не столько помогая себе вспомнить, сколько подчёркивая плавность движений и округлость форм:       - Так вот, узнав о смерти Кирилла Владимировича, я… - дама виновато улыбнулась, беспомощно взмахнув ресницами, - я так растерялась, что даже не помню толком, что говорила и что делала. Мне так страшно было, ведь могли убить и меня!       Яков Платонович выразительно приподнял левую бровь:       - А есть причина опасаться за Вашу жизнь?       «Дура, чуть не проболталась, - ругнулась Ольга Кирилловна, - а этот следователь не так прост, как кажется. Пожалуй, пришло время перейти к более серьёзным способам обольщения».       - Кстати, а когда Вы приказали горничной позвать городовых? – Штольман верил сидящей напротив него особе всё меньше и меньше.       Брови госпожи Погодиной удивлённо взмыли вверх, на хорошеньком личике проступило сначала недоумение, затем отголосок смутного воспоминания и… неприкрытая досада, которую, впрочем, дама довольно быстро постаралась замаскировать виноватой улыбкой:       - Я не помню… мне так страшно было… Я ничего толком не помню… Прошу прощения, господин следователь, не желаете ли чаю?       «Дура, самая глупая из всех самых глупых дур, - Ольга Кирилловна готова была волосы у себя на голове рвать от бессильной ярости, - ну как, как я могла не услышать эту глупую курицу горничную?! Она же у меня спросила, мол, может, городовых вызвать, а я, самая глупая женщина на свете, вместо того, чтобы к её словам прислушаться, кивнула машинально! Мол, да-да, конечно! Ой, дура, прости Господи, своими собственными руками всю эту полицейскую свору в дом приволокла! Теперь-то уж поздно каяться, нужно выкручиваться. Следователь этот, статуй каменный, в глаза смотрит, кивает, а ведь ни словечку не верит, шавка сыскная! Ну да ничего, на любую шавку своя цепь найдётся, он у меня ещё в ногах валяться будет, по первому свисту ко мне приползёт, уж это-то я точно знаю!»       Ольга Кирилловна немного успокоилась и снова обворожительно улыбнулась, возвращая себя маску радушной хозяйки:       - Так не желаете ли чаю, господин Штольман?       - Нет, благодарю Вас, - Яков Платонович вежливо приподнял уголки губ, красочно вспоминая все дела об отравлениях за время своей службы.       «Вот статуя», - ругнулась госпожа Погодина, но вслух, разумеется, сказала иное:       - А я, с Вашего позволения, выпью чашечку.       Штольман коротко согласно кивнул и спросил, точно выстрелил:       - Кто мог желать смерти Кириллу Владимировичу?       Госпожа Погодина непринуждённо подхватила самыми кончиками пальцев серебряный подносик, на коем красовались две чашки, заварочный чайник и молочник с сахарницей, и плечиками повела неопределённо, грацию свою подчёркивая:       - Честно говоря, не знаю, меня Кирилл Владимирович в свои дела не посвящал. Полагаю, супруга, хотя мне Аглаюшка такой милой барышней представлялась, но недаром ведь говорят, чужая душа потёмки.       Ольга Кирилловна поставила поднос на стол, разделяющий их со Штольманом, налила в обе чашки горячего чаю и одну с лёгкой непринуждённой улыбкой придвинула следователю, умоляюще попросив:       - Пусть хоть рядом с Вами постоит, я не могу так, один ест-пьёт, а другой присматривает.       Яков Платонович равнодушно пожал плечами, чашка ему ничуть не мешала, без неё забот хватало.       «Вот и пусть она парком на тебя исходит, - мстительно возликовала Ольга Кирилловна, пряча торжествующую улыбку за собственной чашкой, - конечно, надёжнее было бы, если бы ты приворот выпил, ну да ладно, так тоже можно. Дольше, зато результат ещё крепче. К завтрашнему утру ты, милый мой, рабом моим станешь».       - Кто ещё мог желать смерти Кириллу Владимировичу?       Госпожа Погодина отставила чашку, задумчиво побарабанила пальчиками по столу:       - Право слово, мне трудно ответить на Ваш вопрос… Кирилл Владимирович был, не в укор покойному будь сказано, весьма своеобразным, полагаю, врагов у него немало.       - А Вы сами где были примерно с четырёх до шести часов утра?       Ольга Кирилловна непритворно удивилась:       - А где в это время может быть дама? Разумеется, дома, в своей постели.       - И кто это может подтвердить?       «Покойный, - мысленно огрызнулась госпожа Погодина, - он меня перед этим так умучал, я глаза закрыть и то не сразу смогла! Только тебе об этом, сокол ясный, знать не следует, а впрочем… Чего я теряю, чай, не мальчик, сам всё прекрасно понимает. Опять же, жалость поможет страсти быстрее пробудиться, надоело мне, право слово, разговоры-то разговаривать, хотелось бы господина Штольмана в кроватных баталиях проверить».       Ольга Кирилловна потупилась, голос снизила:       - Яков Платонович, я надеюсь на Ваше благородство и молю, чтобы всё, что я вам расскажу, осталось сугубо между нами. Стало нашим маленьким, если можно так выразиться, секретом.       Бровь Штольмана опять выразительно взмыла вверх.       «Нет, статуй, как есть статуй, - коброй с прищемленным хвостом шипела госпожа Погодина, - ничего-то на него, статуя, не действует! Ладно, коли так, смотри!»       Ольга Кирилловна медленно закатала рукава платья, явив взору следователя омерзительного вида синяки, затем повернула голову, приподнимая волосы и обнажая шею, на коей сзади отчётливо виднелись следы пальцев, приспустила платье с плеча, явив уродливый засос.       - Полагаю, что-либо объяснять бессмысленно, - сдержанно произнесла госпожа Погодина, отводя взгляд и медленно поправляя одежду. – Скажу лишь, что Кирилл Владимирович приходил ко мне каждую ночь, уходил часа в три, четыре… и супружество ничего не изменило.       «А то, что я его сама к себе в спальню залучала, чтобы чрез его сладострастие управлять им было легче, тебе, сокол, знать не следует», - мысленно закончила Ольга Кирилловна, промокая платочком уголки глаз.       Яков Платонович на миг опустил глаза, старясь не думать о том, что Аннушка тоже успела побывать в лапах этого мерзкого старикашки. Неудивительно, что она так дрожала, солнышко голубоглазое, призрак опаснее живого человека, противостоять ему гораздо труднее. Аня-Аннушка, драгоценная, что же ты никак себя не бережёшь…       Штольман качнул головой, прогоняя неуместную в данный момент нежность, а заодно унимая лёгкое покалывание в виске. Право слово, он же не барышня, чтобы головными болями маяться!       - Прошу прощения, сударыня, что заставил Вас вспомнить столь неприятные события, - Яков Платонович коротко поклонился, направился было к выходу к тихой радости Ольги Кирилловны, коей надоело уже постоянно за каждым своим жестом и взглядом следить, да на пороге остановился, оглянулся, - а что Вы можете о покойной жене господина Боброва рассказать? Вы знали её?       Хрупкая фарфоровая чашка выпала из ослабевших тонких пальцев, чай волной выплеснулся на светлый ковёр, губя его безвозвратно, но госпожа Погодина этого даже не заметила. Дама побледнела как смерть, глаза её широко распахнулись, рука неверными движениями нашаривала спинку стула, единственную опору для ставших слабыми ног, кои так и норовили подогнуться.       - Н-н-нет, - вяло пролепетала Ольга Кирилловна, отчаянно отгоняя призраков прошлого, - я её не знала…       «И опять врёт», - вздохнул Яков Платонович, подхватил трость и саквояж, коротко поклонился и приказал:       - Из города только не уезжайте, Вы можете понадобиться.

***

      На улице Якову Платоновичу стало ещё хуже, головная боль усилилась, но господин следователь приказал отвезти его в управление. В родном, знакомом до последней царапины на столе, кабинете боль немного стихла, Штольман приказал принести ему дело о гибели первой жены купца Боброва, но едва он взглянул на фотографию в тонкой синей папке, пол ощутимо дрогнул под ногами. Яков Платонович медленно опустился за стол, широко распахнутыми глазами глядя на фото и категорически отказываясь верить в происходящее, ведь на него с карточки смотрела с чуть застенчивой улыбкой Анна!       - Не может быть, - прошептал Штольман, крепко зажмурился, с силой потёр глаза, снова их открыл и не сдержал облегчённого вздоха. Девушка была похожа... Да даже не так уж и сильно схожа, чтобы их можно было перепутать. Видимо, досада о размолвке злую шутку сыграла.       Яков Платонович передёрнул плечами, погрузился в изучение кратких отчётов городовых, ещё более краткого опроса горничной и самого безутешного вдовца, три раза переворошил все бумаги, но заключения доктора так и не нашёл. Вместо него была какая-то невразумительная отписка, вроде той, что лежала в деле убитого городского головы Матвея Кулагина в Затонске. А значит, смерть Авдотьи Петровны Бобровой, в девичестве Кубышкиной, была какой угодно, только не случайной.       Штольман поднялся из-за стола, разминая плечи, крикнул городового, приказал отыскать родственников первой и второй супруги покойного Боброва, и тут пол опять неприятно дёрнулся под ногами.       «Да что это со мной, право слово», - досадливо подумало следователь и тут же со стоном схватился за простреленное на давней дуэли с князем Разумовским плечо, кое словно огнём жгло.       - Ваше Выс-родие, - бросился к Штольману городовой, привыкший считать Якова Платоновича несокрушимым воином, живым воплощением медного всадника, не меньше. – Ваше Выс-родие, что с Вами?       Штольман потряс головой, потёр глаза, но лучше не становилось, наоборот, накатила липкая дурнота.       - Домой, - коротко приказал следователь, из последних сил стараясь не показывать городовому собственной слабости, - прикажи, чтобы коляску подавали, я домой поеду.       - Может, доктора? – робко вопросил Прокофьев, чувствуя себя заплутавшим в тёмном лесу мальцом.       - У меня брат - доктор, - отмахнулся Яков и даже не слукавил. Михаил Платонович действительно посвятил свою жизнь врачеванию людей, а его супруга Софья помогала мужу, служа сестрой милосердия.       Прокофьев кашлянул, пулей вылетел за дверь и приказал срочно подать коляску: господину Штольману недужится.       Этим сообщением бравый городовой переполошил всех в управлении, один городовой спешно отправился к полковнику Варфоломееву, другой метнулся к коляске, третий, держащий наконец-то пойманного с поличным карманника Тимоху, метнулся к Штольману в кабинет, дабы, если понадобится, помочь ему дойти до коляски. Тимоха, хоть и его тоже не оставило равнодушным известие о хворости господина Штольмана, теряться не стал, из управления выскочил, зайцем пропетлял по улочкам и тупичкам, огляделся, убедившись, что его никто не преследует, и свистнул сквозь зубы. На свист из тёмной подворотни моментально вынырнул ничем не примечательный паренёк лет тринадцати, вопросительно голову к плечу склонил.       - Мухой лети к дому следователя Штольмана да разведай, как он, помирает али нет. Да по пути шепни Машке, чтобы она к следователю тётку Клавдею привела, та знатно травами лечит, может, поможет чем. И ещё Игнату с Кирюхой скажи, пусть узнают, кто Якова Платоновича извести вознамерился. Да сами пусть расправу не чинят, сперва мне доложат. Всё понял, али вопросы есть?       Паренёк сперва утвердительно кивнул, а потом отрицательно мотнул лохматой башкой. Мол, да, всё понял, нет, вопросов нет.       - Тогда лети, да шибче ветра чтоб, - приказал Тимоха и, засунув руки в карманы, походкой делового человека направился в торговые ряды.       Вот и представился ему, наконец-то, случай отплатить следователю Штольману за давнее избавление от смерти неминучей. Что ж, никто и никогда не упрекнёт Тимофея, что он по долгам не платит, он человек деловой, на добро памятливый.

***

      Меж тем, коляска с Яковом Платоновичем домчалась до дома. Штольман нашёл в себе силы самостоятельно выйти, вежливой улыбкой и кивком поблагодарить сидящего на козлах городового и зайти в дом почти твёрдым шагом, но на этом силы иссякли. Трость и саквояж выпали из ослабших рук, на шум оглянулся собиравшийся на прогулку Платон да так и охнул:       - Яков…       Дальше слова приличные, штатские закончились, остались лишь едкие, словно водка, словечки из армейского лексикона, но даже они не могли в полной мере отразить всё, что Платон подумал и почувствовал глядя на бледного, едва держащегося на ногах брата.       Яков Платонович с трудом сфокусировался на лице Платона и хрипло выдохнул, с трудом удерживая равновесие:       - Помоги… до комнаты… добраться…       - Где ж ты так набраться успел, друг милый, - ахнул Платон, решивший, что брат мертвецки пьян, но тут же понял, что вином не пахнет совсем, – ой ты ж, лышенько...       Яков пошатнулся и рухнул лицом вниз, Платон едва успел его подхватить и витиевато выругался, пёрышком старший братец не был.       - Что случилось? – по лестнице спускался Вильгельм, как обычно, держа в руках какие-то документы. – Что… Дьявол, что случилось?!       Бумаги белокрылыми птицами разлетелись по всей лестнице, Вильгельм сбежал вниз, перепрыгивая через две ступеньки сразу, и склонился над Яковом. Убедился, что тот пусть и с трудом, но дышит, коротко выдохнул и рявкнул так, что стёкла испуганно задребезжали:       - Мишка, живо сюда!       Михаил Платонович, коего Мишкой около десятка лет никто не называл, появился в коридоре так стремительно, словно из воздуха соткался. Быстро посмотрел на Якова, приказал его в комнату отнести, после чего разразился такой бранью, что Вильгельм смущённо покраснел, а Платон восхищённо присвистнул. Выпустив пар, Михаил Платонович спокойным размеренным тоном позвал супругу, вошёл к Якову в комнату, приказал под страхом касторки никого не впускать и решительно захлопнул дверь прямо перед носом у братьев.       - Виль, чего там? – Платон покосился на дверь, но входить не решился, с Михаила станется нарушившего его запрет касторовым маслом угостить, потом из уборной не вылезешь.       - А я знаю?! – огрызнулся Вильгельм.       - А давай, мы туда дам наших запустим? – предложил Платон, опять косясь на дверь. – Их-то он слабительным угощать не станет.       - Хочешь, чтобы о произошедшем Лизхен узнала? – сладеньким голосом пропел Вильгельм и выразительно постучал костяшками брату по лбу.       - Да чёрт с ней, пусть узнает, главное, чтобы Яков жив был, - взвыл Платон, для коего не было пытки хуже, чем ожиданием и неизвестностью.       - О чём узнает? – подкралась к братьям со спины супруга Вильгельма. – Вы что-то скрываете, милый?       Платон Платонович поспешно ретировался к окну, а Вильгельм повернулся к жене, ласково поцеловал её ручки и мягким убаюкивающим тоном заворковал:       - Всё в порядке, дорогая, Яков немного заболел, только и всего.       Мария Юрьевна сладко супругу улыбнулась, по щеке его погладила и, перчаточки поправляя, спросила:       - Коли поводов для волнений нет, может, прогуляемся? Ты обещал.       - Чуть позже, дорогая, - Вильгельм виновато улыбнулся. – Мне нужно закончить с делами.       - Хорошо, дорогой, - моментально, словно только того и ждала, протянула Мария, - я тогда с сестрицами, братьев твоих супругами, прогуляюсь. Мы по магазейнам пройдёмся.       Будь Вильгельм менее встревожен неожиданным недугом Якова, он непременно обратил бы внимание на необычайную покладистость жены, но сейчас лишь кивнул рассеянно.       Мария Юрьевна вежливо улыбнулась Платону, мужа в щёку поцеловала и спустилась вниз, приказав горничной позвать Августу, супругу Карла Платоновича, и запрячь коляску. Женщина точно знала, что пытать мужа бесполезно, ей, супруге, он ничего не скажет, да и другие господа молчать станут, а посему стоило объединить усилия, дабы не только разобраться в происходящем, но ещё и, при необходимости, покарать обидчика. А для этого нужно ехать к Юленьке Берестовой, именно туда направилась заплаканная Аннушка и рассерженная Лизхен. Сообща-то дамы быстро смогут решить, что делать, а самое главное, обидчику Якова спуску не дадут, а то господин следователь, да и остальные, наверняка станут утверждать, что действовать нужно сугубо в рамках закона.       А ведь всем известно, что inter arma leges silent - среди оружия законы молчат.       А тот, кто пытался навредить Якову, развязал войну.