ШтольмАнна. После свадьбы все только начинается...

      Юлия Романовна, за время своего пребывания в Затонске успевшая наслушаться всевозможных ужасов о склочном и вспыльчивом, а в гневе ещё и тяжёлом на руку старике, представляла себе господина Волкова едва ли не таким же тираном, как покойный супруг Аглаши, коего прямо в спальне на брачном ложе канделябром пристукнули. Графиня Берестова перед встречей с Тимофеем Тимофеевичем облеклась в броню светской невозмутимости и чопорности, благо опыт защиты от стрел сарказма имелся - и немалый: в блистательной столице любят посудачить о соседях ничуть не меньше, чем в провинциальном городке.       Господин Волков встретил графиню в небольшой комнате, большую часть коей занимал письменный стол, на коем в идеальном порядке были разложены документы, горделиво поблёскивала бронзой чернильница, а в специальной подставке вытянулись, точно солдаты на параде, ручки, да не современные, а всё больше стилизованные под гусиные перья, кои были в ходу у бабушек с дедушками.       - Графиня Берестова, - Тимофей Тимофеевич при появлении Юленьки встал из глубокого кресла у камина, окинул барышню пристальным взором пронзительных, колючих глаз, спрятавшихся под густыми, косматыми бровями, - за какие же прегрешения столь блистательную даму в наш тихий городишко сослали? Али фрейлине какой причёсочку попортили? А может, с князем стрелялись?       - Да Боже сохрани, - отмахнулась графиня Берестова, - дуэль – удел мужчин, я на сию забаву не претендую. Есть масса способов испортить человеку жизнь, не привлекая к сему процессу внимания широкой публики.       Господин Волков разразился громким, чуть дребезжащим смехом:       - Да уж наслышан, наслышан, как Вы в Петербурге, столице нашей благословенной, полюбовницу господина Боброва, как её там, Погодина, что ли, на место поставили! За что, правда, не ведаю, сами-то не расскажете ли, не потешите старика историйкой?       Секретничать с Тимофеем Тимофеевичем в планы Юлии Романовны не входило. Во-первых, не так хорошо она господина Волкова знала, а во-вторых, Якову Платоновичу её болтливость совершенно точно не по сердцу будет, а портить с ним отношения графиня Берестова не желала. Благо ещё, что Антон Андреевич господина Штольмана первым перехватил, наверняка сетует на родственников Тимофея Тимофеевича, они все как на подбор особы характерные, норовистые, чисто скакуны необъезженные.       - О чём задумались, сударыня? – господин Волков прожёг Юлию Романовну тяжёлым пытливым взором. – Нешто Вам моё общество прискучило? Конечно, до салонных щёголей мне далече, хотя в молодости, помнится, я имел у дам определённый успех, - Тимофей Тимофеевич крякнул и головой покрутил, по губам скользнула лёгкая усмешка, - вон, даже сына прижил на стороне. Да Вы его, поди, знаете, Андрея, чай, встречали в городе-то? Он у меня видный молодец, на маменьку очень похож, та по молодости красавица была, глаз не отвести, многие парни на неё засматривались и даже жениться хотели, даром, что бесприданница. Так встречали Андрея-то?       Графиня Берестова вежливо кивнула, не спеша делиться с господином Волковым подробностями своих взаимоотношений с Андреем Александровичем. Только вот у самого Тимофея Тимофеевича явно были иные планы, и считаться с желаниями гостьи, пусть и графини, он явно не собирался, да и вообще, думать о чьём-либо мнении, с точки зрения старика, было несусветной глупостью. Этим молодым волю дай, так они годами вокруг да около ходить станут, предмету нежных чувств лишь взгляды пламенные даря да ручку целуя. А господин Волков уже не столь молод, чтобы ждать того, при самом благостном раскладе у него осталось лет десять, не больше.       - И как Вам Андрей? – господин Волков опять впился в Юлию Романовну тяжёлым, пронзительным взглядом, словно вознамерился в самую сокровенную часть души проникнуть.       Только графиня Берестова была не провинциальной барышней, у коей что на уме, то и на языке, а все чувства и мысли на лице, словно в водной глади отражаются, Юленька несколько лет блистала в свете и прекрасно владела искусством отвечать, ничего не говоря.       Вот и сейчас - плечиком повела манерно, веером взмахнула, исподволь переводя на него внимание Тимофея Тимофеевича, и прощебетала:       - Андрей Александрович - блестящий адвокат, я читала в газетах текст его выступлений, шарман, просто шарман! Кстати, по городу ходят слухи, что Ваши родственники гибнут во цвете лет от рук неведомого душегуба...       Господин Волков ощерился, оправдывая свою хищную фамилию, недовольно завозился в кресле:       - Господин Ребушинский, поди, себя не помнит от счастия, что появилась тема для статеек, небось, кажин дён свечки в церкви убивцу ставит. А я так скажу: из-за наследства моего это всё. Вот ведь как бывает-то, графиня: я ещё помереть не успел, а р-р-родственнички любезные уже глотки друг другу грызут из-за денег моих. Только вот им всем, - Тимофей Тимофеевич скрутил кукиш и сунул его в сторону двери, - только один, достойный наследник, всё получит, а остальным вот, - старик ещё раз зло тряхнул кукишем, - шиш! И даже без постного масла.       - А не боитесь, что на Вас тоже искуситься могут? – Юлии Романовне следовало бы смутиться столь неподобающим поведением, но братец с сослуживцами порой и не такое устраивали, особливо если думали, что их не видит никто. А подглядывание с подслушиванием графиня Берестова никогда за грех не считала, называя это сбором сведений, кои могут однажды весьма полезными оказаться.       Старик разразился дребезжащим смехом, полным едкой желчи, а отнюдь не веселья:       - Пусть только попробуют. Я им всем ещё в первый день этого бесовского шабаша, прости Господи, сразу сказал: ежели со мной чего худое случится, всё церкви отойдёт, до последнего гроша. Вот они передо мной и выплясывают, а друг друга изводят.       Юленька удивлённо плечиками пожала:       - Зачем же было всех собирать? Пригласили бы только одного, кого самым достойным считаете, отписали бы ему всё…       - Да кабы я его знал! – выпалил Тимофей Тимофеевич и тут же перешёл на чуть слышный шёпот. – Я ведь для чего всё это затеял? Почуял, что здоровье стало слабнуть, решил, пора мне мосты, сожжённые по молодости да по глупости, обратно возводить, родственников пригласил, думал, поживу в кругу семьи, поприсматриваюсь, а там и отпишу каждому по заслугам его. А что в итоге вышло? Не успели они все собраться, как у меня кошка сдохла, кофею из моей кружки полакав. Потом мостик в парке подо мной обломился, я в воду ледяную ухнул. Они же, изверги, не знали, что я сызмальства в холодной воде купаюсь, почитай, с марта по ноябрь из реки не вылезаю, сейчас только подзабросил, доктор запретил. Вот после моста-то я и понял, что изводят меня.       - Почему же в полицию не обратились?       Господин Волков желчно усмехнулся:       - К кому, к Антошке Коробейникову? Так он и корову, застрявшую в заборе, сыскать не сможет, потому как будет разыскивать с головы, а она к нему стоит задом. А может, к Николаю Васильевичу прикажете бежать? И что я ему скажу? Что у меня кошка старая померла, и мост гнилой проломился? И что он сделает? Городовых дуболомов ко мне приставит? Так их ведь, коли приспичит, и подкупить, и усыпить, и убить можно. Не-е-ет, я по-другому сделал. Кликнул Миронова и переписал завещание. Теперь ни один из этих иродов в мою сторону даже взгляд косой бросить не посмеет.       - Но неужели Вам не жалко погибших?! – воскликнула Юлия Романовна, болезненно воспринимавшая циничные игры с судьбами людей, сама, было дело, в роли такой вот несчастной пешки, побывала, на всю жизнь запомнила, как это больно, когда чрез тебя переступают, даже не поморщившись и взгляда прощального не бросив.       Старик едко кхекнул:       - А чего их жалеть-то, сами и виноваты, глупые да жадные, словно крысы. Молодухи - те ещё и похотливые, точно блудницы вавилонские.       - Я всегда полагала, что родственники схожи друг с другом, - не без яда заметила графиня Берестова.       - Не всегда, - по губам господина Волкова улыбка грустная, чуть приметная скользнула. – Слава Богу, не всегда.       Юлия Романовна огляделась по сторонам, придвинулась поближе к старику и перешла на чуть слышный шёпот:       - Вы нашли достойного наследника?       Тимофей Тимофеевич лукавить не стал, вздохнул:       - Нашёл, давно уже. Только объявлять его сейчас боязно, погубят ведь.       Графиня откинулась на спинку кресла, задорно глазами блеснула:       - А Вы меня наследницей назовите.       Старик охать и ахать не стал, разом угадав задумку, усмехнулся хищно:       - На ловца, стало быть, ловить будем?       - Именно.       - А мне Ваши родственнички, если чего недоброе с Вами случится, голову мне не оторвут?       - Не оторвут, не беспокойтесь, - мило улыбнулась Юлия Романовна. – Я сирота, а братец - военный, дома бывает редко, пишет и того реже.       О том, что господин Штольман за подругу своей сестрицы мелким прахом развеет, графиня Берестова упоминать не стала, ни к чему такие подробности, они только дело испортят.       Господин Волков помолчал, похмыкал сердито, точно ёжик, но не стерпел, улыбнулся проказливо словно мальчишка, разом помолодев лет на двадцать, и протянул барышне сухую, сморщенную ладонь:       - Добро. Назову Вас своей наследницей, только, чур, не жалиться потом!       - И в мыслях не было, - сладко пропела Юлия Романовна. Она вообще жалиться не любила, считая сие занятие пустой тратой времени, не приносящей ни пользы, ни удовольствия.

***

      Если бы Антон Андреевич знал, о чём графиня Берестова с господином Волковым договорятся, он ни в коем случае не стал бы окликать Якова Платоновича и Анну Викторовну, уже почти вошедших к Тимофею Тимофеевичу. Наоборот, сделал бы всё, лишь бы Юлия Романовна не осталась наедине со стариком, тенью бы стал излишне предприимчивой барышни, ещё и Андрея Александровича стражем верным себе в помощь назначил. Но, как известно, история сослагательного наклонения не терпит, а потому господин Коробейников, едва завидев Якова Платоновича, молчать не стал, окликнул его и - не утерпел - излил досаду на несносных родственников Тимофея Тимофеевича, для коих был не следователем, а всего лишь соседом, уважения не заслуживающим.       - Я для них мальчишка, - голос Антона Андреевича возмущённо подрагивал, - юнец неоперившийся. А Варвара эта мне прямо в лицо смеялась, змея : мол, раз ничего, кроме слов нет, то и идите… - Коробейников пылко взмахнул рукой, покосился на Анну Викторовну и неловко добавил, - идите, одним словом. А ведь это она отравительница, факт!       - Обыск у неё уже проводили? – Яков Платонович от сантиментов привычно отстранился, перейдя сразу к фактам.       - Не успел, только-только подозреваемых допросил, - вздохнул Антон Андреевич и покаянно добавил, - и то не всех. У господина Волкова родственников до ужаса просто, с каждым побеседовать – сутки уйдут, а то и не одни.       - В таком случае, предлагаю разделиться, - Штольман похлопал тростью по ладони, - один из нас начнёт обыск, другой продолжит допрос.       - А я побеседую с духами отравленных дам, - встряла Анна Викторовна, - может, они нам убийцу назовут.       - Насколько я помню, такого ещё не случалось, - Яков Платонович улыбнулся, смягчая резкость слов и гораздо ласковее добавил. – Будьте осторожны, сударыня, Вы обещали.       - Вы тоже, Яков Платонович, основная опасность в этом доме исходит от живых, а не духов, - не осталась в долгу Анна и тут же направилась к мнущейся в стороне горничной, дабы попросить её показать комнаты отравленных за обедом дам.       Штольман проводил жену тёплым, полным неизбывной любви взглядом, случайно поймав коий Антон Андреевич смутился, словно подсмотрел что-то личное, для посторонних глаз, пусть и дружеских, не предусмотренное.       - Я… я допросы продолжу, - выпалил Коробейников и поспешно удалился, гадая: таким же взором он смотрит на Василису? И не потому ли его, следователя, всерьёз не воспринимают? Нет, наверное, любовь тут не при чём, всё дело в том, что для большинства родственников господина Волкова он - всего-навсего сосед, Антошка Коробейников. Над Яковом Платоновичем, пусть и с беззащитной нежностью на супругу взирающим, никто смеяться не насмелится, человек не тот, опять же знаком лишь по блестяще раскрытым делам. Графиня Берестова, коя господина Штольмана с детства знает, тоже перед ним не сильно трепещет...       - Вы меня слышите, Антон Андреевич? – Яков Платонович строго посмотрел на Коробейникова, коий опять, в который уже раз, себя мальчишкой несмышлёным ощутил. – Не стоит исключать, что у отравительницы есть помощник.       - Да-да, как Мишель и мадам Лефлю, - оживился Коробейников.       Пример, коий привёл Антон Андреевич, для Якова Платоновича был весьма болезненным, Штольман щекой дёрнул и неохотно кивнул:       - Именно. Поэтому будьте осторожны.       - Обязательно, - горячо заверил Антон Андреевич.       Яков Платонович хотел добавить ещё про то, что излишне доверчивым быть тоже не стоит, но не стал смущать коллегу, коему и так немало досталось, вон, пятна красные на щеках до сих пор не пропали.       Вдохновлённый приездом Якова Платоновича, Антон Андреевич с новым пылом принялся за допросы и даже одну барышню, племянницу Тимофея Тимофеевича, стройную брюнетку, мнящую себя великой актрисой, до покаянных слёз довёл, во время коих девушка созналась, что следила за родственниками по просьбе Степана Владимировича, к коему испытывала нежные чувства.       Сам же господин Штольман меж тем тщательным образом осматривал комнаты, начисто игнорируя возмущение родственников Тимофея Тимофеевича и их высказывания, подчас довольно резкие. Слова, если это не умело сплетённая клевета, вреда большого причинить не могут, а мнение чадов и домочадцев господина Волкова о своей персоне Якова Платоновича ни коим образом не интересовало, в отличие от старательно спрятанного меж книг на полке пузырька тёмного стекла в комнате голубоглазого Степана Владимировича.       - Что это? – Штольман поднял пузырёк повыше, дабы хозяин покоев мог его беспрепятственно рассмотреть.       Степан плечами передёрнул, фыркнул котом рассерженным:       - Понятия не имею.       - Вы не знаете, что за флакон стоит на Вашей полке в Вашей комнате? – голос Якова Платоновича можно было разливать по баночкам и продавать как средство от крыс со стопроцентным результатом.       - Да, не знаю, - блондин вызывающе вскинул голову, - я его первый раз вижу. Мне его подбросили, дабы скомпрометировать в глазах дядюшки.       - Значит, в Вашу комнату может войти любой?       - Я доверяю своим родственникам и не вижу смысла закрываться от них, - пафосно провозгласил Степан Владимирович.       Во взгляде Якова Платоновича без труда можно было прочесть всё, что он думает по поводу такой доверчивости, но вслух следователь ничего говорить не стал. Как гласит народная мудрость, дурака учить…       - Ульяшин, отнеси пузырёк Александру Францевичу, пусть проверит на наличие яда, - Яков Платонович протянул флакон городовому и открыл ящик письменного стола. Приподнял кое-как, грудой запиханные бумаги и на самом дне ящика обнаружил охотничий нож с потёртой рукояткой и матовым лезвием.       Степан Владимирович побледнел, рванул резко ставший тугим воротничок, облизнул пересохшие губы:       - Это не я… Это не моё… Мне подбросили!       Штольман коротко усмехнулся:       - Как интересно у Вас получается. Пузырёк Вам подкинули, нож подбросили, невольно возникает вопрос: а есть ли в этой комнате хоть что-либо, принадлежащее Вам? Или комната тоже чужая?       Будь Степан менее напуган, он непременно уловил бы насмешку, но сейчас воспринял подсказку следователя как путь к спасению и лихорадочно закивал:       - Да, Вы совершенно правы, комната тоже не моя. Я… просто зашёл… друга ждал… Нет, меня пригласили…       Яков Платонович вытянул из груды бумаг одну, быстро пробежал глазами текст, а затем протянул листок Степану Владимировичу:       - Долговую расписку на Ваше имя сюда тоже нарочно положили? И ещё одну… И ещё… И вот это любовное послание… А здесь вызов на дуэль, я так полагаю, оставшийся без ответа.       - Я к родственнику уехал, - вскинулся Степан.       - Ну разумеется, - Штольман опять усмехнулся, - ведь совершенно случайно вызов совпал с Вашей резко пробудившейся привязанностью к господину Волкову.       Степан Владимирович пошёл красными пятнами и стал, подобно вытащенной на сушу рыбе, хватать ртом воздух.       - Единственное, что Вас может спасти, - негромко и при этом жёстко произнёс Яков Платонович, - это подробный рассказ обо всём, что Вы уже успели совершить, пока только планируете, а также всех Ваших сообщниках. Всех, до единого.       - Да каких сообщниках, - сорвался на неприятный, режущий уши фальцет Степан, - скажете тоже, что я, душегуб какой?! Да, долгов много наделал, всё карты эти проклятые, будь они неладны.       Штольман непроизвольно вздохнул. Ему карты тоже успели немало крови попортить, сначала нужно было отдать долг пану Гроховскому, а потом ещё и поймать свихнувшегося Увакова, гоняющегося за мифическими Картами Судьбы.       Степан Владимирович трясущимися руками налил воды, осушил стакан и продолжил уже чуть тише и спокойнее:       - Когда меня кредиторы совсем зажали, я к Ольге бросился. Она меня частенько деньгами ссужала, в обмен на мелкие услуги.       - Какого рода?       Блондин нервно сглотнул, виновато отвёл глаза:       - Да так, благодетеля скомпрометировать, чтобы менее алчным стал, девице, нос слишком задирающей, голову вскружить и на тайное венчание склонить, а самому не приехать, вещицу какую-нибудь забрать, а в другом месте подбросить. Знаю, понимаю прекрасно, сие всё крайне безнравственно и достойно осуждения, но ведь жить же как-то надо!       - А на службу устроиться Вы не пробовали? – почти ласково спросил Яков Платонович. – Или хотя бы не играть, чтобы долгов не делать.       Степан Владимирович воззрился на следователя так, словно тот предложил раздеться, измазаться в смоле, изваляться в перьях и в таком виде предстать перед дамами:       - Да Вы что? Я же из благородного рода, служба для меня унизительна!       - А жить за счёт любовницы, ежечасно и ежесекундно преступая закон, не унизительно? – резко спросил Штольман.       Блондин передёрнул плечами:       - Все так делают.       Яков невольно вспомнил наивных доверчивых девиц, готовых отдать последнее таким вот красавцам, щедрым на обещания, но даже в самых страшных снах не помышляющих их исполнить, вспомнил потухшие глаза и смертельную бледность преданных и брошенных, не знающих, что им делать и куда идти, вспомнил звериный вой матерей, чьи дочери и сыновья предпочли смерть позору, на миг представил, как такой вот Степан кружит голову Анне Викторовне, и судорожно стиснул трость.       Блондин заприметил вспышку гнева в холодных глазах следователя, приглушённо охнул, метнулся в угол и завопил режущим уши фальцетом:       - Я не виноват! Это всё Ольга, это всё она, змея, придумала! Я не виноват! Это всё она, она!       Штольман резко выдернул из ящика стола чистый лист, со стуком придвинул чернильницу, коротко приказал:       - Пишите.       - Ч-что писать? – проблеял Степан Владимирович, не спеша покидать спасительный угол.       - Всё. Что задумывали сделать, что уже сделали, кто был организатором, всё пишите. Подробно, разборчиво и желательно без ошибок, - Яков Платонович подхватил саквояж и направился к выходу. – И не мешкайте.       Когда следователь ушёл, Степан рухнул на колени перед иконой и впервые за долгие годы, путаясь в словах и повторяясь, прочитал пылкую молитву в благодарность за спасение. Смерть была совсем рядом, но отступила, не тронув. Не стала преступать закон или просто побрезговала?

***

      Поскольку комната Ольги располагалась сразу за покоями Степана, а кричал тот громко, первое, что сказала дама при встрече следователя:       - Я так понимаю, этот мозгляк во всём сознался?       - День добрый, сударыня, - Штольман коротко поклонился.       Ольга поправила платье, дабы пышная грудь стала ещё заметнее в декольте, соблазнительно улыбнулась:       - Ольга Макаровна я.       - Штольман, Яков Платонович.       - Знаю, - дама перешла на соблазнительно-хрипловатый приглушённый тон. – Встряхнули Вы это сонное царство, ещё когда сосланы сюда за дуэль были. Да и сейчас не скучаете, едва приехали, сразу преступления начались. Невольно закрадывается подозрение: а не Вы ли…       Холодный тяжёлый, словно плита могильная, взгляд заставил рыжеволосую сирену поперхнуться и замолчать. По спине у дамы пробежали мурашки, виски и лоб покрыли мелкие бисеринки пота.       - Ольга Макаровна, Степан Владимирович сейчас чистосердечно описывает преступления, кои совершал либо же планировал, и поскольку Вы дама умная, Вам не составит труда догадаться, кого сей доблестный кавалер выставит главной злодейкой.       Ольга брезгливо поморщилась, с размаху опустилась на кривоногий короткий диванчик, обитый поросячье-розовым шёлком, вытерла тонким платочком лоб:       - Да уж, послал Господь помощничка, с таким и врагов не надо. Когда мы со Стёпкой первый раз встретились, ещё в Москве, я, дура, подумала, вот он, моя мечта: красавец офицер, белокурый блондин, в постели тоже не промах. Возмечтала, курица, о соколиных полётах, разбежалась, да мимо. Утром после страстной ночи застукала его у шкатулки со своими сбережениями, - дама гадливо передёрнула плечами, взяла со стола длинный тонкий мундштук, вставила в него папироску, привычно чиркнула спичкой, закурила, выпустила облачко дыма и лишь после этого продолжила. – Так вот, я его буквально за руку поймала, он перепугался весь, за ножичек схватился, представляете? Только руки от страха ходуном ходили, я оружие у него выбила, к стенке Стёпушку прижала, лезвие к его лебединому горлышку приставила, ну и… - Ольга плечиком неопределённо повела, точным щелчком пепел в серебряную пепельницу сбрасывая, - так вот он и стал моим компаньоном. Что мы делали, я рассказывать не стану, он Вам всё в лицах и красках распишет, душонка трусливая, скажу лишь, что приехать сюда была моя идея. Я Тимофею Тимофеевичу сродственница дальняя, правда, ни он, ни я таковым родством не гордимся и друг о дружке не вспоминаем. Представьте же моё удивление, когда я от старика письмо получила. Приезжай, мол, наследницей сделаю.       - И Вы поехали?       Ольга Макаровна глубоко затянулась, струйку дыма словно дракон выпустила и беззаботно плечиками пожала:       - Ну да, а что такого? Вы бы на моём месте от дармовых денег разве отказались бы? Хотя Вы бы, наверное, отказались, о Вашей принципиальности легенды ходят, причём не только в Затонске. А я вот согласилась, думала, поживу в тепле и холе, получу, что мне причитается, а если повезёт, то куплю себе домик с садом в Костроме или Ярославле и буду там богатой помещицей жить, лошадок але собачек разводить. Опять возмечтала, разбежалась и опять мимо.       Дама зло раздавила окурок в пепельнице:       - В первый же день по прибытию поняла, что собрал нас старик не по доброте душевной, а чтобы на нашу грызню полюбоваться. И всем нам будет шиш, а не деньги.       - Что же Вы не уехали? - циничная и расчётливая Ольга Макаровна была Якову Платоновичу менее неприятна, чем трусливый Степан Владимирович, дама по крайней мере не притворялась, имея смелость называть вещи своими именами. Конечно, выбора у неё как такового и не было, но далеко не все изобличённые злодеи начинали каяться, некоторые жаловались на судьбу и обвиняли других, не гнушаясь самой мерзкой клеветой, дабы утащить за собой как можно больше людей.       Ольга Макаровна взбила тонкими пальчиками локон, плечиком повела:       - А на кой мне уезжать-то? Кормят, поят, одевают, из дома не гонят, живи себе не всём готовом. Да и забавно за грызнёй-то этой понаблюдать, а то и поучаствовать. Кстати, по моим прикидкам, старик всё или байстрюку оставит, или блаженной Ваське, они единственные более-менее чистенькие остались.       - Вы причастны к убийствам?       - К убийствам точно нет, - Ольга лениво, с грацией хищной кошки, поднялась, прошествовала к столу, открыла ящик и вынута тонкую, перевязанную тесёмками синюю папку, - только шантаж и клевета. Вот, тут все бумаги, всё равно же во время обыска найдёте, да и Стёпушка о них молчать не станет, так что лучше я всё сама отдам.       - Записку от имени Катерины Андрею Александровичу тоже Вы писали? – Яков Платонович невольно улыбнулся, вспомнив другую, тоже синего цвета, папку.       - Да Катька ему сама прохода не давала, вешалась на него, преследовала всюду. Один раз, перед самым его переездом в гостиницу, он её ночью из своей комнаты выгнал, выкинул, точно котёнка, она час сидела под дверью скулила, потом её… - Ольга Макаровна нахмурилась, висок потёрла, - Варвара увела. Или Демьян? Нет, тот вроде позже пришёл, ещё мою комнату со своей, пьянь такая, перепутал, ломиться начал. Катька ещё от страха пищала, точно крыса придушенная. Значит, выходит, она ещё в коридоре была, и её Демьян забрал. Или всё-таки Варвара? Не помню, врать не буду, не до того мне было, чтобы запоминать, что, кого, куда и как, голова страшно болела, даже вырвало пару раз.       - Запишите всё, что сможете вспомнить о том вечере, - Яков Платонович придвинул даме чернильницу и протянул чистый лист, вытянутый из аккуратной, надушенной, перетянутой розовой ленточкой стопки, красующейся строго у правого края стола.       - Если ещё чего интересное вспомню, писать?       - Обязательно.       Ольга Макаровна прикусила ровными белыми зубками кончик пера, глазами блеснула, выдохнула томно:       - Мне сие сотрудничество со следствием зачтётся хотя бы?       - Непременно, - Яков Платонович коротко поклонился, - всего доброго.       «Эх, повезло его жене, - тоскливо вздохнула Ольга, провожая Штольмана взглядом, - такой от гнева Господня свою любушку и то заслонит, себя не пожалеет. Если бы мне такой мужчина встретился, всё было бы иначе, не пришлось бы… Да, что теперь, прошлое не вернёшь».       Дама печально вздохнула, раздражённо отбросила за плечо рыжую прядь и принялась за письмо, аккуратно выводя каждую букву. Своей наблюдательностью Ольга Макаровна гордилась по праву.

***

      Яков Платонович прекрасно знал, что для того, чтобы арестовать преступника, мало знать, что он виновен, вину его ещё доказать нужно, причём так убедительно, чтобы даже самый опытный адвокат ничего поделать не мог. Вот потому-то в покоях Варвары Тихоновны обыск был проведён со всем тщанием, только что плинтуса не отрывали и окна с дверью не вынимали из проёмов. Хозяйка к сообщению об обыске отнеслась спокойно, заметив, что такова служба следователя, коей препятствовать она ни в чём не намерена, раз надо, значит, надо. Единственное, испросила позволения посидеть в библиотеке с книгой, но услышав, что комнату покидать нельзя, спорить не стала, присела на низенькую скамеечку, вынула из сумки для рукоделия вязание и принялась ловко работать спицами, время от времени бросая по сторонам быстрые взгляды. Штольман, самым тщательным образом изучив содержимое письменного стола и небольшого книжного шкафа, отошёл к окну, простукал в поисках тайника подоконник, затем стены, но увы, ничего не обнаружил.       - Чаю не желаете ли? – с мягкой материнской улыбкой вопросила Варвара Тихоновна, не прекращая рукоделия.       - Нет, благодарю Вас, - принимать что-либо из рук отравительницы Яков Платонович не спешил.       - Может, поведаете, что Вы ищете? – женщина чуть склонила голову к плечу. – Коли я смогу, всенепременно помогу Вам в Ваших розысках.       Штольман помолчал, внимательно глядя на женщину. Умна, смела, осторожна, чем-то похожа на Нежинскую, такая же роковая, ради достижения цели готовая и по костям идти. Раскаяния с угрызениями совести от неё ждать бесполезно, такую нужно или на живца ловить, или же припирать неопровержимыми доказательствами, коих, увы, обнаружить не удалось. Вне всякого сомнения, Варвара Тихоновна могла и отравить, причём тщательно спланировав убийство и заранее озаботившись тем, чтобы обеспечить себе алиби. Вон, какие у неё руки ловкие, она вполне могла подсыпать яд в чашки, а потом подать их несчастным, ничего не подозревающим жертвам. Только это всё домыслы, фактов нет. Яд, если это он, вообще был обнаружен у Степана, у коего, без сомнения, мотив для устранения конкуренток на наследство имеется, да ещё какой. И что же делать? Остаётся одно: ловить на живца.       Яков Платонович поджал губы. Операции с привлечением добровольных (или добровольно-принудительных) помощников он не любил, за чужую-то жизнь спрос вдвойне, а то и втройне. А ну, как не успеют вовремя, как погибнет, согласившийся помочь, что тогда?... Кстати, кого на роль приманки выбрать? Аня, вне всякого сомнения, вызовется, но её жизнь драгоценна, а теперь и вовсе бесценна, ведь... Штольман чуть приметно улыбнулся, вспомнив о том, что супруга в тягости. Да, Анной рисковать нельзя, это совершенно точно, но тогда кем? Антоном Андреевичем? Не смешно, его никто в доме всерьёз не воспринимает. Андреем Александровичем? А что, вариант неплохой. Граф Солнцев - не барышня, доверчивая да беззащитная, в случае угрозы постоять за себя сможет. Опять же умён, не трус, пожалуй, стоит с ним поговорить.       Яков Платонович не знал, да и не мог знать, что Юлия Романовна, подруга детства, особа решительная и непоседливая, уже назначила себя на роль наживки и убедила в сей рисковой затее господина Волкова. И хорошо, что господин Штольман сего не знал, а то ругаться бы начал гораздо раньше, а так целых две минуты в спокойствии побыл, а потом дверь распахнулась, явив встревоженного Антона Андреевича, коий прямо с порога выпалил:       - Демьян Евграфович в своей комнате повесился.       - Какой ужас, - ахнула Варвара Тихоновна, откладывая рукоделие и поспешно поднимаясь. – Пойду, поддержу Тимофея Тимофеевича в сей скорбный час.       - Оставайтесь в комнате, - строго приказал Яков Платонович и вместе с Коробейниковым направился в покои Демьяна, где уже суетились городовые, один из коих был спешно послан за доктором.       - Ваше Высокоблагородие, вот, на столе нашли, - молодой городовой Макаров протянул Антону Андреевичу записку.       Коробейников развернул лист и вчитался в неровные, написанные дрожащей рукой, скачущие то вверх, то вниз строки: «Не могу так более, грех свершённый камнем к земле тянет, вдохнуть не даёт. Я и только я повинен в их смерти. Прощайте, помолитесь за душу грешную, пропащую». Внизу стояла размашистая подпись, её Яков Платонович первым делом сравнил с валяющимися в беспорядке на столе бумагами, среди коих обнаружились долговые расписки и счета, в основном, от купцов, поставляющих вина.       - Писал действительно Демьян Евграфович, его рука, - Штольман ещё раз перечитал послание, недоверчиво покачал головой.       - Так это что же получается, он отравитель? – ахнул Коробейников.       - Получается, что у ещё одного любящего родственника в шкафу скелет обнаружился, - вздохнул Яков Платонович. – И кто-то любезно сей скелет нам на показ выставил.       - Так что же делать, Яков Платонович? Труп есть, записка с признанием имеется, дело-то закрывать придётся, - Антон Андреевич досадливо нахмурился. – А Варвара и дальше будет родственников изводить?       - Не будет, - резко ответил Штольман, - не позволим.