Let me down

      Темза ледяная и тёмная. Густая, стремительная, глубокая. Но в ней затруднительно утонуть — течение сплетается в косы и жгуты, в пене, волнах которых — воздух. Только давишься, но не погибаешь.       Шерлок Холмс должен был быть Темзой. Или островом Великобритания. Сушей или рекой, в которой можно спрятать труп, но не убиться.       Он океан.       Холодная, черная гладь, в которой утонуть ничего не стоит. Волны здесь куда мощнее, чем речные, но они — незначительная верхушка необъятной толщи воды. Соленая, первозданная, неподъемная глыба, основавшаяся на своём дне так давно, так категорично заявив свои права, что материки, которым милостиво позволили плавать в этой чаше, не смеют посягать на лишнюю каплю горьких вод, жгущих горло, желудок солью, оставляющих, сводящую гланды, сладость на языке.       Океан нельзя осушить, сдвинуть. Он поглотит Евразию одним глотком — накроет сушу ядовитой волной, засолит почвы, заберется в каждую глотку, разорвет лёгкие, раскрошит позвоночник. Оставит после себя только непрерывный шум в ушах, травмируя последнее — барабанные перепонки.       Китти Чешир слышит завывания ледяного дна, на которое, она надеется, девушка никогда не опустится истерзанной, обескровленной плотью. Кормом для глиняной океанской пасти.       Но она с каждым днём всё с бoльшим рвением бежит с обрыва, продолжая перебирать ногами, когда почвы под ними уже нет, рвет ветер плотью, кожу о ветер, и входит в волны, как тонкая спица, разрезающая нефрит. Камень не намного тверже океана. Гладь принимает больно, оставляя на коже вишневые пятна, укусы, следы длинных пальцев.       Мышцы сводит судорогой, когда холод становится невыносимым. Китти гребет с параноидальным рвением, разрывая сухожилия. Кости тянет вверх. Черная толща давит на плечи, срывая плоть со скелета. Когда жизнь с последними витками воздуха покидает легкие, оставляя только вакуум углекислого газа, соль выносит тело на поверхность. Девушка захлебывается раньше, чем успевает хотя бы увидеть цель, раньше, чем успеет всплыть.       Поэтому, когда тело бледное и холодное, как у покойницы, выносит на берег, Чешир откашливается, прогоняя остатки воды из лёгких, и ждёт, когда иссиня-чёрная пасть сцепит зубы и губы растянутся в гостеприимной улыбке. Китти ждёт штиль. Ждёт долго, покрываясь солёной корочкой, когда солнце испаряет последние следы недавнего прыжка на дно.       Чешир каждый раз клянется, что больше не бросится. Не с обрыва, а в воду. Каждый раз. Но соль так больно тянет кожу, что чувствовать её во рту кажется куда более терпимой перспективой, чем на краях ссадин, которые шипят и колют нервы. Соль на рану. Замкнутый круг.       Но когда тонкое тело оказывается в воде, добровольно топится, ныряет глубже, океан содрогается. Чешир не знает, но шторм начинается тогда, когда девушка тревожит гиганта. Крошка. Незначительная соринка, которая точно мельче Евразии, которая самостоятельно убивается о леденеющие каскады, но океан не может её потопить. Океан бушует, затапливает сушу, но делает всё, чтобы девчонка, пускай едва живая, но была выброшена на берег.       Китти Чешир захлебывается добровольно.       Шерлок Холмс выбрасывает на сушу, не позволяя коснуться дна.       Но отказать себе в удовольствии — уволакивать в глубокие, изумрудные воды — не имеет права. Не хватает воли.       Сыщик подходит со спины. Чешир соврет, если скажет, что не заметила его — он смотрел на неё в отражении. Мужчина опускает ладони на талию коллеги. Зеркало изображает всё до рези в глазах точно.       Девушка ненавидит эти их игры с отражающими поверхностями. Как минимум потому что она, увы, в добавок к кинестезии, ещё и визуал.       И сейчас Чешир чувствует, как ладони скользят по рёбрам, сминают рубашку там, где хотели бы коснуться кожи. Чувствует, как обволакивает лихорадочным теплом — лопатки, позвоночник, поясница, бедра, плечи, затылок, живот, который согревает раскрытая пятерня, прижимающая сыщика к сыщику. И девушка всё это видит в зеркале. Видит, как собственные веки полуприкрыты, будто то ли от солнца, то ли от ветра.       Или от того, что солёная вода режет сетчатку.       Она снова стоит у обрыва — не бежит, а готовится к падению. Дышит мелко и редко, потому что воздух вспарывает лёгкие, брюхо, подхватывает сухими потоками, и не даёт упасть — девушка оступается, отшатывается назад.       Босиком на ковре с жестким ворсом. Китти почти уверена, что жжёная трава на обрыве такая же на ощупь. Чешир пальцами ног, пятками вжимается в старую, колючую шерсть, только бы опора казалась надежнее. Она уверена, что прикладывает все усилия, чтобы стоять самостоятельно.       И она так же знает, что её держит Холмс, позволяющий прижиматься спиной к груди.       Коллеги редко делают такое при свете дня. Они преступники и лжецы, потому что мужчина всё ещё клянется — неравнодушие — это не преимущество. Девушку дрессировали два века. Это напоминает контузию — война кончилась много лет назад, ты успел состариться, и шрамы затянулись, прячась в морщинках и плохом зрении. Но любой шум заставляет напрячься. Ты не можешь выйти в море, потому что тебя топили вместе с кораблем, в крови и соленом океане.       Китти не может шагнуть с обрыва, камнем погружаясь на самое дно. Это не в её силах. Права нет.       За то есть приказ. — Посмотри на меня.       Шептать — это против правил, потому что всегда действует безотказно. Чешир вздрагивает, когда щёку обдаёт горячим дыханием, когда губы мимолетом мажут по виску, потому что теперь сыщик смотри прямо в глаза коллеги. Китти наблюдает редкостное явление. Ртутные глаза отливают графитовым. За окном испепеляющее солнце, и шторы задернуты особенно плотно. В полумраке, у детективов чернеющие глаза.       Шепчет что-то на ухо, касаясь кожи в промежутках между пуговицами. Будто случайно. Будто случайно расстегивает рубашку, застегивая пуговку на воротнике, которая итак была вынута из петель. Чешир не понимает какого черта, пока не видит, что выглядит одетой, но теперь руки Холмса повсюду.       Горячие пальцы по ледяной пояснице, коже ребер, талии, груди. Медленно, считай лениво. Будто всё это не несет никакой цели — утопить девушку, например. От этого электричество подкатывает к горлу, задушенному воротником рубашки.       Если кто-нибудь застукает, даже не заметят, что рубашка застегнута всего на одну пуговицу, которая не даёт сделать полноценного глотка воздуха. Полувдох, полувсхлип, полукасание. Эта невесомость приведет к обмороку.       Девушка опасно качнулась, закрыв глаза. Дезориентация в пространстве не даёт сосредоточиться. Шерлок развернул к себе лицом, впиваясь в губы. Пальцы мужчины смыкаются на воротнике, и теперь пути кислороду окончательно перекрыты.       Боковое зрение, чтоб его, цепляется за зеркало, к которому коллеги теперь стоят боком. И сколько бы Китти не жмурилась, она не может больше тратить на это силы. Переработанный, жженый воздух отравляет, заставляя тело неметь, не давая сопротивляться, когда Холмс нетерпеливо прижимает к себе, впивается в кожу ребер.       Девушку отпускают только тогда, когда стоять, даже держась за лацканы пиджака мужчины, не выходит. Пальцы слабеют, и она выпускает ткань.       Столик с трюмо, поэтому, когда Чешир, держится за край столешницы, сметая табурет ногами, она не может отвести или опустить взгляд. Она видит с трёх сторон. Шерлок вновь подходит со спины, сдирает растреклятую пуговку, позволяя коллеге отдышаться. Всего один вдох, и девушка, оступается с обрыва, разбивая кожу о волны.       Заводит руки назад, сминая кудри Холмса. Он периодически угрожает сломать коллеге пару пальцев, если не прекратит. С этого начинается небольшой шторм. Потому что обычно это больно. Потому что пальцы Чешир доставляют удовольствие.       Детектив не выцеловывает линию челюсти, шею, как это бывает обычно. Ведёт кончиком носа по знакомому пути, чуть порыкивая. Пальцы Китти слабеют, невесомо касаясь кожи головы, темных кудрей.       В метро пахнет током, вот и сейчас электричество в воздухе бьет дробью мурашек по рукам, будто требуя вновь упереться в туалетный столик, и послушно наблюдать за тем, как Холмс тянет за рукава рубашки, обнажая плечи, грудь Чешир, но как только девушка собирается избавиться от вещи окончательно, мужчина связывает тонкие запястья той самой рубашкой, за спиной Китти.       Это уже входит в привычку. Кто-то обязательно обездвижен, в большинстве случаев. А Чешир... она просто снова поднимает глаза на трильяж, но не видит ничего, кроме солнца, бледнееющего с каждым метром погружения в океан.       Девушка смеется, ведь в её спальне холодно, в воде тоже должно быть холодно, но за спиной Шерлок, и кровь медленно подогревается, готовясь к шторму. Волны обрушиваются где-то далеко, на поверхности, и тихий, низкий смех Китти слышит, будто сквозь ярды и ярды воды. Смех сопровождает поцелуи в загривок, лопатки по очереди, вдоль позвоночника.       Чешир уверена, будь на ней бюстгальтер, Холмс зацепил бы застежку зубами, но детективы сейчас в квартире Китти, и излишки белья проигнорированы. Шерлок, однако, не упускает возможности напомнить, что на коллеге именно его рубашка.       Она носит его рубашки дома, в спальне, так, чтобы никто, даже сыщик, не имел чести лишний раз наблюдать подтверждение принадлежности Чешир. Но сейчас эта рубашка связывает руки за спиной Китти, и всё, что остается — это тяжело дышать, выгибая спину, потому что сыщик делает для этого всё.       Холмс делает для Чешир всё.       Брюки тоже не по размеру. Классические, но у девчонки держатся на косточках бедер, волочатся по полу, когда тонкий шнурок не удерживает их на талии, заменяя ремни, от которых Китти устала за рабочие часы. И Шерлок не отказал бы себе в удовольствии воспользоваться тонкой полоской кожи, если бы её пришлось вынимать из петель тоже.       Чешир видит, как руки держат её за талию, иначе девушка просто упала бы, но её бедра так же вжимают в столешницу, и через несколько часов она опомнится, её тело вынесет на берег, но эти полосы останутся на тонкой коже.       Холмс обнимает. Ладонь на животе согревает, обволакивая, изолируя от холода спальни. Коллеги сейчас находятся в том прекрасном промежутке времени, когда можно не обманывать самих себя. Изучать медленно, мучительно-ласково. Не бежать с обрыва, чтобы не было возможности вернуться, а медленно, стягивая уже влажную одежду, и бросая её на произвол волн, идти по ещё теплому песку, в воду, прямо с берега, погружаясь медленно, привыкая к холоду, смывая утомительное солнце.       Ладонь скользит выше, пересчитывая рёбра, замирая на секунду под грудью, чтобы Чешир недовольно вздохнула, безотчетно посмотрела в зеркало, и застряла. Зацепилась глазами за смеющийся, самодовольный, откровенно наглый взгляд Холмса, и не смогла опустить свой. Поволока, будто точно на солнце. Улыбается одними глазами и движется дальше, потому что Китти настаивает.       Чешир всегда больше походила на ребенка. Даже если к ней это определение не подходит совсем, последние двести лет. И пускай Холмс не знает, он видит насколько взрослой коллега является на самом деле. Но тем не менее, она всё ещё немного нескладная, пускай и на грани, у неё мягкие щеки, а ещё вишневые губы. Бледные только потому что девчонка вечно находится на холоде. И малиновые ореолы, бусины сосков. Слишком неоформившаяся, непозволительно трогательная, не взрослая. Это отталкивало.       Это заставляло утягивать эту девочку на самое дно, смешивая с самим собой, касаться пальцами, вызывая у неё нервную дрожь, зарываться носом в эти сиреневые волны, не поддающиеся объяснению, но правдоподобные. Вдыхать. Саму её суть, её тепло, вьющееся в волосах упрямо, протестуя холоду. Оставлять на ней свои метки, смешивать её запах со своим, чтобы Китти продолжала играть роль только коллеги, потому что ей так удобно, и это не противоречит Шерлоку. Но она всегда будет помнить, что её касался Холмс, целовал Холмс, позволял вариться в ледяной соли Холмс, навсегда перенимая запах специй и ветра.       Чешир необъяснимо чувствительная. Всё превращается в пытку, потому что детектив может целовать в шею, и это отдаст дрожью в колени, может заставить повернуться и втянуть в нервный, захлёбывающийся, нескончаемый поцелуй, и это выломает позвоночник. Это только поцелуи.       От брюк избавляются так пренебрежительно, что Чешир на секунду трезвеет, чтобы выстроить незамысловатую цепочку, откинуть голову на плечо мужчины и снисходительно, с беззлобной ухмылкой, из под полуопущенных век, смерить детектива, в отражении, взглядом. Он стоически отвечает на это.       Он собственник, повернутый на Китти Чешир. Терпеть не может половину её домашнего гардероба — мужскую половину, если она когда-то не принадлежала ему. Это мало чем объяснимо, и откровенно смешно. Этим можно аргументировать то, что с одеждой детектив не церемонится, в отличие от коллеги.       Брюки, белье находятся где-то под столом. Холмс же даже пиджака не снял. Девушка отводит взгляд, потому что контраст костюма-двойки, рубашки, застегнутых на все пуговицы и её обнаженной кожи смущает. Это пробивает на нервный смешок, это не честно.       Это, чёрт возьми, нравится до дрожи в коленях.       Китти питает нездоровую слабость к пальцам. Скрипач. Растреклятый гений-самоучка, который учился явно не только, чтобы на скрипке играть. Потому что каждый раз консультриующий сыщик, якобы не смыслящий ничего в человеческой натуре, ловко давит на болевые точки. Китти знает, что он давно разобрал всех на свете по запчастям, и хранит в своей картотеке. Догадывается. Болевые или нет, но топографию нервов мужчина изучил особенно точно.       Входит сразу двумя пальцами, выбивая из коллеги несдержанный всхлип. Двигается точно так же медленно, как раздевал, целовал, доводил до полуотключки. Второй рукой скользит по талии, ребрам, груди, к шее, поддушивая. Чешир выгибает спину, жмурится, выдыхает сквозь зубы. Её однажды не хватит на Шерлока, ювелирно точно двигающегося внутри коллеги, и сердце откажет прямо у этого проклятого трюмо.       Холмс не мучает Чешир болевыми точками — только теми, что наиболее чувствительны. Нервы уже отзываются даже на сам факт нахождения Шерлока за спиной. И его теперь, до самого конца будет не хватать. Катастрофически. Даже когда Холмс будет тот, который в отражении и тот, что заставляет склониться к этому трюмо, коснуться лихорадочно горячим виском ледяной поверхности, и задыхаться. От пальцев внутри, от пальцев на горле.       Продохнуть не получается. Волна за волной накрывают по уши. Вода топит, и теперь, даже при большом желании, Китти не всплывет. Океан не отпустит.       Чешир не собирается отступаться.       Сыщики работают вместе чуть меньше года. За это время Китти по-настоящему ощутила старость. Слабые кости, слабое сердце, измотанность и такую усталость от людей, что хотелось доломать скелет, выбросившись из окна.       Но сейчас, когда рубцы и переломы успели затянуться, срастись, когда детективы стали немного друзьями, когда солнце прожигает насквозь, как кинопленку, Чешир отказывается сбегать. Продолжает плыть вниз.       Уши закладывает от давления на глубине. Уши закладывает от того, что уже три пальца движутся внутри, и нервы медленно истончаются. Эти нити вот-вот лопнут, и в лёгких не останется кислорода.       Девушке нужно вцепиться в края столешницы, но руки связаны за спиной, и она не сможет ими даже пошевелить, согнуть в локтях, чтобы привычно запустить в тёмные кудри мужчины. Она может только поднять голову, коснуться щекой щеки Шерлока, почувствовать его дыхание, и смотреть в зеркало. В нефритовые глаза. Или темно-синие. Запуталась. Холмс знает уже наизусть, и с каждым рваным, беспорядочным, но убийственно точным движением, Чешир всё меньше видит, всё меньше слышит, всё больше чувствует.       Нити лопнули, и больное, на сей раз действительно одуряющее удовольствие пробивает позвоночник, рукоять ребер, замирая, как гарпун. Секунда, и его будто вынимают с садистским удовольствием. Китти чувствует. Она, проклятье, чувствует слишком многое.       Шерлок не видит этого, но чувствует, как девушка в его руках медленно теряет равновесие. Развернув, замечает, что потемневшие глаза всё равно отливают серебром, скользит пальцами по обнаженным бедрам, оставляя на левом влажную дорожку. Чешир дрожит.       Китти послушно садится на столик, и чуть откидывается на трильяж. И всё ещё видит отражение боковым зрением. Тот, кто придумал трюмо — по меньшей мере Сатана. Китти выбросит его, очевидно. Если от зеркала в комнате Холмса можно отвернуться, то здесь отражающие поверхности со всех сторон.       Шерлок опирается о столешницу по обе стороны от бедер коллеги. Она сейчас совсем ручная. Послушно подается вперед, когда сыщик рассматривает её губы, касается кончика её носа своим. Целует первая, медленно, утягивая за собой, отрываясь только тогда, когда Холмс заканчивает с рубашкой, освобождая затёкшие запястья. Холодные. Кровообращение дает сбой, и детектив ненавязчиво ведет губами от кончика мизинца, по костяшкам, до выпирающей косточки на запястье. Жест убивающий изнутри.       Чешир никогда не испытывала, не переживала ничего подобного. Это вне её умственных способностей и понимания. Это вне сферы деятельности и воспитания Холмса.       Этого не должно происходить, это не должно выбивать почву из под ног больше, чем то, что было между коллегами минуту назад.       Чешир не дышит. На дне океана нечем и незачем, потому что сейчас Шерлок Холмс почти извиняясь, касается тех самых полос на бедрах от столешницы. Целует одну из них и коленки. Это всегда было и всегда будет слишком.       Песчаное дно спасительно холодное. Сквозь толщу воды, глушащую слух, рассеивающую зрение, Китти пытается связать хоть слово. — А ты? - совершенно не понятно почему Шерлок до сих пор одет, и куда уходит. — Ещё не вечер, Чешир, - оборачивается уже у порога, давая секунду, чтобы коллега поняла — в дверь настойчиво стучит клиент.