А что, если?...

После зимы наступает весна. После боли должна наступить радость. Но ее нет. Черная полоса засасывает, как воронка, оставляя отметины на израненной душе. Чужие взгляды, чужие лица, чужая страна, и Катя – чужая сама себе. Бежать можно куда угодно, но от себя не убежишь. Сражаться сил не было. Быть сильной сил не было. Осталось только открыть затворы сердца и впустить всю боль и обиду. Чтобы, наконец, уже затопило. Плыть по течению сил не было. Хотелось утонуть. И хотелось домой. Хотелось закрыться в своей комнате и стать той Катей, той, которая еще не работала в «Зималетто», не любила Андрея и была целой. Где Колька с его Московскими булочками? Мне же так плохо… Но Катя сбежала. Будто за ней кто-то погонится. Будто она кому-то нужна. - Мама! Мама, я скоро приеду! – слова сами сорвались с губ, и после того, как они прозвучали, на одну боль стало меньше. Наспех собирая почти не разобранные чемоданы, Катя хочет орать так, чтобы лопнула голова и стерлась память. - Ты уверена? – еще раз, видимо, последний, спрашивает Юлиана, провожая Катю до машины. - Если я обещала, то я останусь и выполню свою работу, - отвечает Катя и, сорвавшимся голосом, добавляет, – Мне тут еще хуже, Юлиана. И плачет. - Ну-ну, поезжай. Я не пропаду. К вечеру у меня будет новая помощница, - Юлиана обнимает Катю на прощанье и больше не находит слов. ___ Лететь было не страшно. Было не страшно не-долететь. Катя представляет, что вместо самолета она летит на воздушном шаре, который несет ее, несет куда-то… И так хочется подняться еще выше, но вместо мешков с песком у Кати – с обидами. И они ее тормозят. Катя спит тогда, когда приходит стюардесса и предлагает еду и напитки. Кате снится Андрей. Все такой же красивый, в идеальном костюме и гладко выглаженной рубашке. В первый момент хочется броситься ему на шею, но в следующий миг вспоминается боль и обида, и Катя не двигается, просто смотрит ему в глаза и, вздрогнув, просыпается. Мешков с любовью у нее больше, чем с обидой. ___ В аэропорту ее не встречают – это и не удивительно, ведь она никому не сообщила, что прилетает сегодня. Оно и к лучшему – ей о многом следует подумать по пути домой. ___ Она любит Жданова. Не то, чтобы эта новость была для нее открытием, но в огнях ночной Москвы она снова, впервые за несколько недель, четко обозначается в голове Кати. Таксист везет ее домой самым длинным путем, и Катя, удобно расположившись на заднем сидении, думает-думает-думает. Страшно признаться, что увидеть его она хочет гораздо больше, чем не видеть. ___ - Спасибо, - говорит она таксисту, расплачиваясь и забирая свой чемодан из багажника. Это красивым всегда помогают, а дурнушки – справляются сами. Окна ее квартиры отливают теплым, домашним светом. Хочется в тепло, в аромат маминых пирожков, хочется домой. Но взгляд натыкается на стоящий недалеко от подъезда черный джип. Катя думает, что сошла с ума. В самом деле, что ему тут надо в двенадцатом часу ночи, когда доверенность у него на руках. Катя отрицательно качает головой и собирается бежать так быстро, как никогда не бегала. Но ноги словно примерзают к земле, словно все электричество выключается, и единственным источником света остается машина. Та машина, где она бессчетное количество раз целовалась с Ним. Первый шаг – как отрицание. Второй – как усилие. Третий – если не был прощением, то был очень на него похож. Катя обещает, что близко не подойдет, посмотрит одним глазком и убежит – одному Богу известно куда. Однако близко подходить не приходится. Андрей Жданов разместился около машины в ближайшем сугробе, согнувшись и замерев, будто что-то пристально разглядывая. Он был явно пьяным, замерзшим и явно ее не замечающим. Ему было плохо – это Катя чувствовала на уровне рефлексов, и на уровне рефлексов бросилась ему на помощь. - Андрей Палыч, что с вами? Он вздрогнул, как от удара, и резко повернул голову. - Катя?.. – недоверчиво. -Катя? – удивленно. - Катя! – почти надрывно. Катя не двигается, опасаясь очнуться от дивного видения, а Андрей, медленно поднимаясь, не отводит от нее глаз – точно стоит ему моргнуть, потерять ее из вида, и она пропадет – в этот раз навсегда. - Катя! А я тут с вами разговаривал, - протягивает руку и показывает ладонь, на которой лежит ее маленькая фотография. Та самая, для отдела кадров. Количество выпитого явно мешает прямо стоять на ногах и он, не долго думая, падет на колени. - Прости меня! Я… я подонок! Эта инструкция… Да, я пытался ее выполнять, но я влюбился! Впервые в жизни влюбился. Понимаешь? Я ненавижу себя, Кать! Кате хочется сесть рядом и завыть. ___ - Я вам не верю. Не единому вашему слову. И, если с вами все в порядке, я пойду домой. - Нет! Больше я тебя никуда не отпущу, - Жданов обхватывает ее за колени, прижимая к себе, не оставляя шанса на отступление. - Если вас что-то опять волнует, я завтра же перепишу «Никамоду» на вас и я… - Мне плевать на это. Хоть Сашке ее подарите. Мне все равно. Я тебя люблю, Кать! Катя вздрагивает, как от пощёчины, на это «люблю» у нее теперь аллергия. - Вставайте. Вставайте, Андрей Палыч, и прекратите этот цирк. Никогда мне больше такого не говорите. Жданов медленно поднимается и, не отступая ни на шаг, обнимает ее, прижимает к себе, точно Катя только и ждет момента сбежать. Но Катя больше не сопротивляется. Сил нет бежать от самой себя. И, когда он находит губами ее губы, она отвечает ему, ведь любит его больше, чем ненавидит. А верить или нет – время покажет.